Простая душа Главы 22-24

оглавление

Александра разбудил солнечный луч, как бывает в безмятежном детстве. Какое-то время он морщился и чмокал губами, потом смирился и открыл глаза. Подушка с ним рядом пустовала, пусто было и в комнате, и будто во всем мире. Исчезли и Лика, и все остальные – те, что окружали его совсем недавно. В воздухе витал дух операционной или быть может стерильной палаты – стеклянного шкафа с инструментами пыток, казенной кровати, к которой он был пристегнут широкими брезентовыми ремнями…

Фролов глубоко вздохнул, собрался с силами и сел. Вчерашнее тут же дало о себе знать: в ушах зазвенело, а в голове набухла ватная тяжесть. Он терпеливо переждал первые, самые неприятные минуты, потом осторожно потянулся и обвел глазами комнату. Его и впрямь оставили одного, но обстановка кругом была обыденной и мирной. От пиршества не осталось и следа – очевидно, об этом позаботились какие-то гномы или феи. Александр еще покрутил носом, принюхиваясь к запахам, в которых вновь, как и вчера, ему почудилось что-то французское, потом откашлялся и произнес вслух: – Да, неплохо… Взгляд его упал на собственную одежду, в беспорядке разбросанную у кровати, он вспомнил маленькую любовницу и бесстыдство ее рук, подумал с некоторым сожалением, что едва ли увидит ее еще когда-то, и тут же застонал, пронзенный мыслью о Елизавете, находящейся в руках бандитов, своем бездействии и пьяном свинстве.

Скотина! – выругал он себя и принялся поспешно одеваться, больше не обращая внимания на звон в ушах и головную боль. Натянув джинсы и рубашку, он прикрыл одеялом затейливо измятую постель, еще раз сокрушенно вздохнул и поспешил на кухню.

Компаньон лежал на боку, подложив ладонь под щеку, и заливисто, самозабвенно храпел. Фролов мельком глянул на его мощное плечо, украшенное татуировкой «КИСА», и сказал хрипло: – Слышь, Толян, давай просыпайся. К словам тот оказался безнадежно глух, пришлось тряхнуть его раз и другой, прежде чем храп сменился недовольным брюзжанием, а потом и вялым, но осмысленным вопросом: – Времени сколько, земляк?

Полдевятого уже, – сказал Александр нервно. – Давай, вставай, звонить пора.

Толян перевернулся на спину, потер кулаками глаза и сообщил в пространство: – Башка болит – очуметь. Ну, мы вчера дали…

Фролов беспокойно зашагал по кухне, потом схватил чайник и стал наливать его водой из-под крана. Рано ты меня поднял, – пожаловался Толян ему в спину. – Ни черта еще не случилось, помяни мое слово. Сначала девки разбудили – практика у них ни свет, ни заря – потом ты… Я им, кстати, дал по пятьсот, на такси и на кофе.

Александр молча порылся в кармане, потом сходил в комнату, разыскал свою сумку и протянул водителю деньги. На вот, тут за девчонок и тебе за вчерашний день, а теперь – давай, звони милиционерше, – сказал он сухо и стал разжигать непослушную конфорку. Толян поворчал еще немного, затем прошлепал босыми ногами в ванную и только после этого взялся наконец за телефон.

Разговор получился трудным. К мобильному следователя Никитиной неожиданно подошел ее муж, был невежлив и дерзок, выспросил язвительно, кто, от кого и по какому вопросу, и лишь после этого дал трубку Валентине, которая первым делом отругала Толяна за слишком ранний звонок. Потом она сменила-таки гнев на милость и, пусть несколько сухо, сообщила все же, что хозяин катера пришел в себя, во всем сознался и готов сотрудничать в полной мере. Так что, все идет как нужно, скоро прибудет подкрепление из ОМОНа, и ее саму вот-вот заберет машина, хоть руководить всем делом возможно достанется и не ей – тут у Никитиной в голосе прозвучала недвусмысленная обида.

Может и мы подскочим? – осторожно поинтересовался Толян. – Все равно, мы уже в курсе.

Валентина лишь хмыкнула в ответ свое привычное: – Обалдел? – потом вздохнула и добавила: – Ладно, передай своему московскому, что заложников, если живы до сих пор, сразу к Волжскому отделению повезем, что на главной пристани, у Речного. Туда и подтягивайтесь… – и оборвала разговор, даже как следует не попрощавшись.

Ну и достался ей фрукт, Отелло хренов, – пробурчал Толян, в сердцах швырнув телефонную трубку на стол.

Что там? – спросил Александр нетерпеливо, переминаясь с ноги на ногу.

Кино и немцы, – вздохнул водитель. – ОМОН и начальство всякое. У Вальки, похоже, отберут лакомый кусочек. В общем, слушай, скоро поплывут за твоей ненаглядной…

Он быстро и толково пересказал Фролову всю беседу и категорически помотал головой на его поспешное «Едем!». Некуда нам ехать, рано еще, – заявил он непреклонно. – Начальница наша, и та еще, видишь, с хахалем своим. А вон и дождь – что мы, дураки, на пристани мокнуть?

Действительно, утреннее солнце скрылось за тучами, небо сделалось серым и низким, и по оконному карнизу застучали частые капли. На кухне потемнело, и на душе у Александра стало муторно и тоскливо. Вчерашняя слежка и бандиты с пистолетами, пьяная ночь и песни, Лика, которую он теперь помнил плохо, и ее жадные ласки – все смешалось в фантасмагорический спектакль, придуманный будто им самим в том же пьяном угаре. К Елизавете он испытывал жалость, смешанную с обидой, а к себе – презрение и злобу, как к бездарному режиссеру, взявшемуся не за свое дело. Скорее бы все кончилось, – подумал он раздраженно и стал разливать по чашкам остатки чая.

Они позавтракали без всякого аппетита, и через час уже садились в многострадальную «шестерку», причем Фролов держал в руках мощный полевой бинокль, который Толян, покряхтев, отыскал в недрах платяного шкафа. Дождь к тому времени разошелся вовсю, на асфальте появились лужи, а лобовое стекло тут же запотело.

Оно и видно, – пробурчал водитель, – дурной день. Ночь и та была лучше, ты как считаешь?

Александр глянул на него удрученно и ничего не ответил.

Прошедшая ночь показалась хорошей далеко не всем. Для пленников, заточенных на острове в волжских плавнях, она выдалась тревожной и очень долгой.

После слез Елизаветы говорить больше никому не хотелось. Каждый прилег в своем углу, и наступила тишина, нарушаемая лишь звуками ночного леса и вечно бодрствующей реки. Сны заложников были беспокойны, но никто не ворочался и не стонал, словно не желая выдавать свое присутствие в спасительной тьме.

Фрэнк Уайт Джуниор видел во сне китайскую девушку Ли Чунь – ту самую, что сказала ему когда-то о тривиальности его звезды. Они познакомились на классе по астрономии, потом пошли вместе на студенческое парти, и вскоре она стала его подругой, проявив благосклонность в отличие от белых американок. Их сблизила тяга к звездному небу, именно об этом они и говорили, оставаясь наедине. Под влиянием Ли он заинтересовался трудами древних китайцев, не знавших телескопов, но создавших тем не менее стройные схемы мироустройства – особенно в учении И Цзин и классической Книге Перемен. Фрэнк даже запомнил, как звучат по-китайски двенадцать гексограмм солнечного цикла, восхитившие его своими названиями, в которых, впрочем, крылись неразрешимые загадки. Он вполне понял гексограмму Трудное Начало, но имел проблемы с отличием финальных Цзи-цзи и Вэй-цзи, которые переводились в книжках как Уже Конец и Еще Не Конец, причем вторая следовала за первой. Именно на этом месте его занятия оборвались, и интерес к китайской астрологии угас – вместе с интересом к луннолицей Ли Чунь, в общении с которой он ощущал все же некоторый избыток духовного начала.

Во сне она командовала им властно и строго, заставляя делать нелепые вещи, а он не мог противиться, ибо у нее за поясом красовался огромный кривой кинжал. Он резко контрастировал с одеянием траура – белоснежного цвета, как принято в Китае – это было красиво и он, зачарованный, не мог отвести от девушки глаз. Сон был многолюден, где-то на заднем плане мелькали и Нильва, и злобный инвалид у церковных ворот, и даже Аксел Тимуров, поседевший и обрюзгший, почему-то с рогатым шлемом на голове. Но все они мало значили и были, в общем, бесплотны – главными оставались Ли Чунь и ее клинок.

Смерть – это хорошо, – говорила она, наступив ему на грудь изящной ножкой в белом сапоге. – Если вас убьют, ты замолвишь за меня слово перед Юйхуаном, Властителем неба… Спорить с ней у Уайта не поворачивался язык, хоть ум его работал ясно, и он помнил все, случившееся наяву: неудачу с кладом, внезапное похищение, а самое главное – что в Москве его ждет черноволосая девушка Ольга.

Фрэнк чувствовал себя виноватым перед всеми – и перед Ольгой, и перед кровожадной китаянкой, но более всего – перед тучной армией нищих русских математиков, хоть их и не было в его сне. Много раз ему хотелось проснуться, но вязкое сновидение не отпускало. Порой он пробовал заплакать, но под веками не было слез. А мучительница с кинжалом улыбалась коварной улыбкой, словно говоря ему: – Вэй-цзи, Еще не конец, – но конечно же лукавя при этом, как и все женщины, которых он знал.

В отличие от Фрэнка, Николай Крамской провел большую часть ночи с открытыми глазами. Он глядел в потолок и думал попеременно о странностях совпадений, капризной удаче и безмерном равнодушии высших сил. При этом, его мысли, отвлекаясь от абстракций, обращались то и дело к вещам конкретным и почти бытовым. Он с тоской вспоминал московскую квартиру, парочку любимых ресторанов и их лучших блюд – например, филе корейки или запеченную утку. Опасность обострила все его чувства и особенно – желание жизни и тот вкус к ней, который он успел в себе развить за последние годы. Столица была желанна и безмерно далека, но, думая о ней, Николай тут же укорял себя за то, что обленился и давно не выбирался в другие страны, погрязнув в заботах мелкого бизнесмена.

Как было бы хорошо улететь подальше, бросив все – в Мексику или на Фиджи, или, допустим, в чилийские Кордильеры. Что держит его в родном городе, кроме свиной корейки и пары-тройки привычек? Мир гораздо больше, чем несколько загазованных улиц – ему ли об этом не знать? От бизнеса, признаться, не так уж много прока, он едва ли хоть чем-то питает душу, а тут – новые впечатления, желания, женщины… Или еще вариант – почему бы не взять с собой Жанну, никогда не бывавшую даже в Европе? Сколько будет восторгов и новых эмоций – у нее, но заодно и у него. Сколько можно ей рассказать и показать, как выигрышно будет он смотреться и как вырастет в ее глазах... Тут определенно что-то есть, как ему раньше не приходило это в голову? – И Крамской стал увлеченно прикидывать выгоды совместного путешествия, даже позабыв на время об опасности и страхах.

Потом ему вспомнился самоуверенный Пугин, наверняка считающий свой заказ средоточием его, Николая, чаяний и дум. Сейчас это показалось столь нелепым, что Крамской чуть не фыркнул в голос – и наверняка бы фыркнул, да еще б и выругался покрепче, если бы в комнате больше никого не было. Ему стало еще очевидней, что он давно уже перегибает палку, стараясь доказать себе и другим что-то, вовсе недоказуемое, да еще и не значащее многого – в первую очередь для него самого. К тому же, и мироздание могло наконец обидеться: те, кому дали достаточно денег, а вместе с ними – независимость и свободу, не должны делать вид, что не замечают этого порой, а то ведь там, наверху, могут подумать, что их дар, пожалуй, тут и не ценят вовсе. Вставать в угодливую позу имеют право лишь те, у кого нет выбора – а у него, Крамского, выбор есть, так нужно выбрать наконец и следовать выбранному всегда. А то ведь деньги могут и отобрать – страшнее кары, право, нельзя придумать. Его провинность пока еще невелика, но высшая сила горазда лупить из пушек – лишь только заметит шевеление в кустах…

Николай неслышно вздыхал, давал себе клятвенные зароки и считал до ста, чтобы отвлечься. Порой он проваливался в дремоту – сновидений не было, его лишь окутывал вязкий дурман, как туман на болоте, стелющийся над мхом. Небо, которого не было видно, давило ему на грудь. Причины и следствия, рожденные в слепых вихрях, вовлекали в свой водоворот, как в центр воронки, путь из которой – в бездну. Леса и степи, река и бескрайние земли кругом – все они таили энергию равнодушия, познать которую значило сделать очень опасный шаг. Крамской просыпался в испарине, сердце его стучало и отдавало в виски, и сразу накатывала тревога, а за ней – липкий страх за свою участь. Он лежал, не шевелясь, прислушиваясь к заоконным шорохам, а потом вновь заставлял себя размышлять без устали, о чем угодно, лишь бы убить время – о Пугачеве, о Жанне Чижик или о странной паре, Елизавете с Тимофеем, так не похожих на жениха и невесту.

Странная пара, тем временем, являла собой образец гармонии, расположившись в трогательном соседстве на самом большом из диванов. Елизавета, поплакав вдоволь, крепко спала, устроившись головой у Царькова на плече. Хорошего ей не снилось – в воображении рождались одни лишь каверзы, злодейства и погони. Местность, правда, была нездешней, и ни один из бандитов, захвативших их в плен, не пробрался в бурные сновидения. Однако и Тимофея в них не было тоже, что служило главной причиной ее ночной тревоги. Не в силах проснуться, она шевелилась беспокойно и цеплялась за его одежду, словно пытаясь убедиться в его безусловном присутствии. Он тогда обнимал ее крепче, и Елизавета засыпала опять, но и в новых грезах ему не находилось места, она была одна и спасалась от напастей в одиночку, порой вздрагивая всем телом.

Страха впрочем в ней не было больше – он исчез вместе со слезами. Она помнила недавнюю слабость, не стыдясь ее, понимая будто, что теперь она стала сильней и уже не будет прежней. Тимофея не было в снах, но она знала, во сне и наяву, что они с ним близки и сражаются бок о бок против всего мира. Просто он, наверное, отлучился на время – может он ищет ее в других краях, может ему мешают и держат взаперти?..

Ей хотелось защищать его, рваться куда-то вместе с ним, преодолевать, жертвовать, побеждать. В этом был смысл – обретенный недавно и вновь – и за этот смысл она тоже цеплялась, как за одежду Царькова. Нет, он не оставит ее, не бросит, как Пугачев Евдокию-Машу. Да и вообще, он не черный демон, и она не хозяйская дочь. Зачем вообще этот Крамской со шрамом рассказывал свои сказки? Ей нет дела ни до Пугачева, ни до самого Крамского – неважно, художника или непонятно кого. Она здесь потому, что они вместе – она и Тимофей. Это вполне оправдывает происходящее – даже опасность, хоть и реальна, но все же эфемерна до поры, а он – вот он, рядом, ни в какой эфемерности его не заподозришь.

Что же касается Царькова, он, как и Николай, почти не сомкнул глаз в эту ночь. Мозг его работал лихорадочно и без пауз, как большая вычислительная машина. В отличие от Лизы, он не видел ни следа иллюзорности в нависшей над ними угрозе – зная здешние нравы и допуская трезво, что все может кончиться самым печальным образом. Собственная участь занимала его больше всего, но и судьбы прочих, втянутых в историю по его вине, тоже были ему не безразличны. Порой он скашивал зрачки на Елизавету и тихо, сокрушенно вздыхал. Все же остальное время его одолевал лишь один вопрос: «Кто?»

Вновь и вновь он прокручивал в голове свои хитрые комбинации и схемы, вспоминал заказчиков и разговоры с ними – до мельчайших деталей, интонаций, оборотов речи. Прикрывая веки, он видел, будто воочию, всю свою взыскательную клиентуру – череду самодовольных лиц, походящих, как правило, на свиные рыла или вытянутые хорьковые морды. Когда-то, помнится, он удивлялся вполне всерьез, что такие люди значатся теперь в первых рядах, превратившись в новых хозяев жизни. Во времена его московской юности их трудно было представить ходящими по улицам открыто; потом улицы стали ими полны, а после они вновь исчезли с тротуаров, переместившись в просторные офисы и шикарные авто. Царьков научился вести с ними дела, но всегда был настороже, чувствуя свою чужеродность, и теперь вспоминал подробности каждой из операций в тщетном поиске намека на сегодняшний, ни на что не похожий инцидент.

Помимо клиентов, он перебирал в памяти и почти случайных людей, чьи интересы могли быть ущемлены или не приняты в расчет. Звено за звеном, он прослеживал цепочки исполнителей, пытаясь угадать, кто из них мог бы решиться на внезапную наглость и потянуть одеяло на себя. Это был утомительный процесс; к тому же, мысли его сбивались с одного на другое: с местных латифундистов на пивоваров из Самары, с высокомерных чиновников, очумевших от вседозволенности, на украинские фирмы-однодневки или прибалтийские банки, не чуравшиеся беспредела, несмотря на цивильные фасады и европейские паспорта. Порой он думал даже о своих сотрудниках, подобранных тщательно и с умом, выдернутых из трясины полунищей жизни, отчищенных, накормленных, обогретых. Каждый из них являл собой незначимую мелочь, но Тимофей хорошо понимал, сколько неожиданностей кроется порой в мелочах. Их тоже стоило опасаться – кое-кто, проверенный и надежный, мог сойтись с опасными людьми и раскрыться совсем по-другому...

Словом, подумать было о чем. Личные дела – поспешная свадьба, да и весь эпизод с влюбленной Майей, что занимал его целиком последние недели – вовсе вылетели из головы. Новая опасность была непосредственней и реальней, в первую очередь следовало позаботиться о ней. Однако, мучительные раздумья ни к чему не приводили: Царьков чувствовал, что движется по кругу. Исходных данных было слишком мало – и никакая дедукция не могла помочь. Ясно было только одно: что-то важнейшее вышло из-под контроля. Поэтому, в сотый раз говорил себе Тимофей, если только удастся вырваться отсюда живым, первым же делом он отправится к «покровителю» и будет иметь с ним обстоятельный разговор.

«Покровитель», при этом, лежал в тесном морге, пристроенном к медицинскому корпусу Николаевского университета, но Царьков об этом конечно же не знал. Вообще, это событие сразу обрело стратегический характер: информацией о нем располагали лишь избранные люди, изо всех сил старавшиеся не выпускать ее наружу. Одним из таковых был полковник Нестеров, начальник Кировского РУВД, напряженно размышлявший, вместе со всеми посвященными, что значит эта неприятность в смысле расстановки сил, кто выиграет от передела территории, и вообще, как теперь быть, с кем работать и на кого ставить.

Ближайшее будущее представлялось ему невеселым. Связям, наработанным за многие годы, угрожала серьезная девальвация, иные из мелких грешков вполне могли выплыть наружу, и потому глава районной милиции пребывал в состоянии нервозном и желчном. Даже эпизод с похищением, отдававший несколько фантастическим душком, не казался на этом фоне таким уж важным. Вечером в понедельник он выслушал Валентину и ее начальницу-майоршу с непроницаемым выражением лица, тут же договорился об усилении их группы шестью бойцами местного ОМОНа и на этом посчитал задачу выполненной – пока события не прояснятся и не вмешается вездесущая пресса. Однако, утром хмурого дождливого вторника ему доложили, что джип заложников, обнаруженный на загородном шоссе, принадлежит Тимофею Царькову. Нестеров знал о нем достаточно, чтобы связать его с «покровителем», внезапно отправившемся на тот свет. Ситуация заиграла новыми гранями – два громких дела произошли в одно и то же время, что конечно же не могло не насторожить.

Чутье подсказывало полковнику, что автомобильная авария – не более, чем случайность, но он тем не менее распорядился выставить охрану в больничной палате, где приходил в себя шофер покореженного Мерседеса, строго-настрого запретив доступ к нему как посторонним, так и ближайшим родственникам. Потом, подумав с минуту, он вызвал своего заместителя, румяного здоровяка Аленичкина, и спросил угрюмо: – Слышь, Михаил, ты вроде в друганах с этим, Царьковым, который у нас бабки чистит? У него же, кажется, Петрович, в которого вчера грузовик въехал, кем-то навроде кума?

В друганах, не в друганах, но общаться приходилось, – осторожно ответил зам, знавший уже и об аварии, и о похищении, и успевший, конечно, связать одно с другим. – А у тебя что, на него зуб?

Да нет, – поморщился полковник, – повязали его, похоже – неустановленные личности трудной судьбы. Вчера как раз, когда Петровича в морге ковыряли. Ты ведь, наверное, в курсе, так?

Ну да, – пробурчал Аленичкин, глядя на начальника исподлобья, потом потер переносицу и добавил: – Но я никому – ни-ни.

Да, да – манда! – вдруг разозлился тот. – Если в курсе, то думай давай башкой. Ты мне не дакай, а версию дай – понял? Есть тут что, или так, пустышка. Вникни повнимательней – тебе отдаю под контроль. И джип обыщи – на предмет субстанций, не мне тебя учить… – и полковник, махнув рукой, отпустил подчиненного, чтобы вновь, оставшись в одиночестве, предаться трудным раздумьям об изменении мастей и раскладов.

Несмотря на опасения Толяна, руководить операцией по освобождению пленников дородная майорша назначила следователя Никитину, которая чуть робела, но не подавала вида. Кроме омоновцев, тихо сидевших в неприметном фургоне, в ее отряде были Виталик-Лаврентий и те же два сержанта, что бодрствовали, как сиделки, у кровати хозяина катера, пока тот не пришел в себя.

Понятно, что ночь, проведенная в неудобных креслах в душной комнате, где воняло кошками, не прибавила операм настроения, поэтому очнувшийся механик тут же прочувствовал на себе бескомпромиссность их настроя. Это дало результат – он рассказал все и сразу, признавшись, что сначала его попутал бес, а потом уже вооруженные гангстеры запугали настолько, что он не смог отказаться от соучастия в преступном действе. Бандиты, по его словам, весь вечер пытались с кем-то связаться, а потом сказали, что заедут за ним рано утром, чтобы вновь отправиться к заброшенной турбазе, но отчего-то пока не появились. Это несколько напрягло сержантов, проведших до прибытия основной группы тревожные полтора часа. Валентина приехала почти одновременно с ОМОНом и сразу увидела у дома милицейский Газик, который ее подчиненные даже и не подумали отогнать прочь. Небрежность ли это или трусливый умысел, гадать было недосуг. Она ворвалась в дом, как фурия, так что хозяин с разбитым лицом при виде ее посерел и сжался, и устроила операм страшный разнос за отсутствие маскировки. Это разозлило их еще больше, и по взглядам, которые они бросали на механика, было ясно, что тому придется несладко, если им выдастся шанс вновь до него добраться. Но шанса не представилось, их с двумя омоновцами оставили в засаде поджидать запаздывающих бандитов, а остальные, во главе с Никитиной, оправились на остров – спасать потерпевших.

От засады было немного прока – как и предполагала Валентина, гангстеров спугнула милицейская машина. Еще ночью они узнали, что заказчик мертв, и решили немедленно исчезнуть, захватив с острова оставшегося там сообщника. Подъехав к дому механика перед самым рассветом и обнаружив, что туда уже добралась милиция, они понаблюдали за ситуацией с полчаса, а после, так ничего и не поняв, отправились на Северную пристань, чтобы нанять там какою-нибудь лодку.

Сделать это удалось уже когда стало совсем светло. На скрипучей и ржавой, но весьма быстроходной посудине бандиты долго рыскали по протокам и вопили на всю округу: – Юрец! Качок! – пока их приятель не отозвался наконец и не выбежал на берег, махая руками. Громкие крики всполошили только речных чаек, да нескольких рыбаков, выехавших с раннего утра к камышу на мелководье, но ни чайки, ни рыбаки не придали им значения, как и всему сиюминутному, что происходит на большой реке. Лишь пленники, уже не спавшие к этому часу, сразу насторожились, услышав шум, а убедившись, что едут именно к ним, засуетились лихорадочно, подавая друг другу бессмысленные знаки.

Орут чего-то, – прошептал Тимофей. – Заблудились что ли, уроды? Его никто не поддержал, лишь Фрэнк негромко хмыкнул и на цыпочках подкрался к отбитому стеклу.

Здесь я, – услышали они крик их сторожа, затем – стрекот лодочного мотора и несколько непонятных команд. Мотор стих, бандиты о чем-то переговаривались возбужденно, но слов было не разобрать.

Прибыли, – констатировал Царьков. – С утра пораньше – может оно и лучше. – Он нервно прошелся взад вперед, оглядел всех присутствующих и сказал, понизив голос: – Как зайдут, не дергайтесь – они церемониться не будут. И в разговор не лезьте, я сам договорюсь.

Но разговора не случилось. Через несколько минут трое бандитов подбежали к дому и стали возиться наверху. Это здесь оставь, – хрипло командовал кто-то. – Куртки берем – и на катер. Юрец, не стой столбом, возьми тряпку, ручки протри.

Ручки, ручки, – донеслось недовольное бормотание. – Я и внутри может что трогал, и на бутылках опять же пальцы…

Трогал – и дурак! – безапелляционно завил хриплый голос. – Ничего, авось не разыщут. Поздно уже внутрь, возись потом с фраерами этими… Давай, заканчивай – в темпе.

Эй! – завопил вдруг Царьков. – А мы? Нас-то откройте, черти!

Молчи, козел, – злобно откликнулся хриплый. – Ты меня еще чертом назовешь… Юрец, двигаем – живо!

Что-то загрохотало, потом скрипнула дверь, и торопливые шаги стали удаляться от дома. Потом вновь застучал мотор катера – и вскоре стих вдали. Группа следователя Никитиной еще только стягивалась к дому механика, а бандиты уже неслись прочь – от острова, от заложников и от всей затеи, явно не задавшейся с самого начала.

Уехали, – растерянно произнес Царьков. – Все уехали, будто нас и нет. Вы такое видели вообще – в кино или где?

Николай расхохотался, подошел к умывальнику и стал плескать водой в лицо. Фрэнк Уайт смотрел недоуменно, будто все еще ничего не понял. Лишь Елизавета была серьезна, свежа и полна энергии.

Ускользнули! – вертелось у нее в голове. – Неужели все? Но ведь я так и знала!

Она улыбнулась своим мыслям и с нежностью посмотрела на Царькова. «Ты мой герой!» – хотелось ей воскликнуть, но она сдержала себя и лишь сказала деловито: – Дверь нужно открывать. Что мы время теряем – вдруг они вернутся?

Не вернутся, – махнул рукой Тимофей. – Спугнул их кто-то, разве непонятно? Вот же дурная страна – ничего не умеют сделать как следует. Всегда все через задницу – одни проколы!

Весь следующий час пленники пытались сломать дверь или отогнуть оконную решетку. Добиться удалось немногого – ввиду полного отсутствия подручных средств. Ну что, с голоду тут подыхать, что ли? – взорвался наконец Царьков, швырнув на пол бесполезную рукоятку крана, с таким трудом отвинченную в ванной. – Сначала скрутили, засадили в подвал, а потом вообще бросили, как слепых щенков…

Не шуми, – хмуро сказал ему Николай. – Из-за тебя сидим, небось, ты здесь не звезда. Пойдем, может трубу отломаем?

Чтоб затопило все, умник? – огрызнулся было Тимофей, но тут Уайт Джуниор кинулся к окну, замер и поднял вверх палец. Энджин, – прошептал он, когда все замолчали, глядя в его сторону. – Лодка с мотором. Едет кто-то опять, к нам или рядом.

Ну у тебя и слух, Фрэнки, – удивилась Елизавета. – Что-то я ничего не…

Точно! – оборвал ее Царьков. – Катер. По-моему, тот, который в первый раз. И впрямь возвращаются что ли? Ну, сейчас все решится.

Все и впрямь решилось довольно быстро. Подплыв к острову, группа Валентины разделилась на две части – четверо омоновцев шустро бросились рыскать по территории, а следователи, достав оружие, пошли по лесной тропе, которую им показал механик, старавшийся быть услужливым до приторности. Вскоре впрочем и ОМОН, и Валентина с Виталиком, уже не осторожничая, собрались у дома, из которого доносились возбужденные крики.

Особенно усердствовал Тимофей Царьков. Ну милиция, ну вы даете, – тянул он издевательски-едко, подойдя вплотную к зарешеченному окну. – Бандюганы уже с час как свалили – кто-то им стукнул, не иначе – а вы что, в носу ковырялись? Где вы их теперь ловить-то будете, расторопные?

Тихо ты, – дергала его за руку Елизавета. – Хватит уже, пусть откроют, – но он не унимался, то отбегал вглубь комнаты, то вновь оказывался у окна и ругался сквозь зубы.

Меня ж опустили, не понимаешь? – бросил он ей довольно резко, когда она вновь попыталась к нему подойти. – Где я теперь их главного искать буду?

Лиза понимала лишь, что почти ничего не понимает. Тимофей перестал походить на героя, хоть она и допускала, что герои бывают разные. Он стал совсем другим, непохожим ни на прежнего, ни даже на вчерашнего, к которому она уже начала привыкать. Ей сделалось неуютно с ним рядом, но она, превозмогая себя, улыбнулась и сказала, как могла легко: – Брось ты, дался тебе этот главный. Давай вообще отсюда уедем. Хоть завтра – уедем и все.

Не болтай, – отмахнулся Тимофей. – Куда мне ехать, у меня здесь бизнес! – Потом покосился на Николая, внимательно глядящего на них обоих, подошел к ней, неловко погладил по плечу и добавил со вздохом: – Погоди, давай выберемся – после, дома поговорим…

С дверью возились долго – под насмешливые комментарии все того же Царькова, который, устав ходить взад-вперед, сел прямо на пол и привалился к дверному косяку. Его больше не одергивали – никому не хотелось связываться, в том числе и Лизе, о чем-то тихо беседовавшей с Фрэнком Уайтом. Наконец, замок поддался, и пленники оказались на свободе, озираясь чуть затравленно и ежась под моросящим дождем.

Следователь Никитина, – официально представилась Валентина, стоящая у крыльца с угрюмым видом. – Все целы? Помощь никому не нужна?

А где тут у вас начальник, следователь Никитина? – развязно спросил Тимофей. – Я Царьков, Тимофей Тимофеевич. Вы вообще из какого района?

Начальник я, а вопросы зададите потом, – отрезала Валентина, глянув на него пристально и хмуро. – Все целы, я спрашиваю? Тогда пошли.

Где-то невдалеке завизжала и зашлась лаем собака, и тут же раздался матерный крик – старший омоновец распекал кого-то из бойцов. Вся компания выстроилась цепочкой и потянулась по знакомой уже тропе назад, к причалу. Елизавета тут же промочила ноги, ступив в траву, влажную от дождя, и зябко обхватила руками плечи.

Уже на катере, пока суетливый хозяин натягивал тент от непогоды, Виталик-Лаврентий раздал недавним заложникам их мобильные телефоны. Отпечатков на них нет, я проверил, – сказал он Валентине в ответ на ее вопросительный взгляд. – Пусть родственникам звонят, те ж волнуются… Никто из четверки, однако, звонить никуда не спешил. Лишь Царьков бегло просмотрел пропущенные звонки и озабоченно сдвинул брови.

Слушай, следователь, – обратился он к Никитиной, – мы сейчас куда? А то меня из джипа вытряхнули – хорошо бы за ним сгонять. Может, отправишь меня с кем-нибудь из оперов, глянем с ним – вдруг еще стоит? И невесту мою нужно бы домой забросить – нам почти, можно сказать, по пути.

Я ж сказала, вопросы потом, – равнодушно откликнулась Валентина. – Сейчас приедем в управление, поработаем с вами, потом решим – кто за джипом, кто с невестой…

Ты что ли будешь решать? – обиделся Тимофей. – Я тебя вообще впервые вижу. – И зло добавил, отвернувшись: – Коз-за…

Командир ОМОНа, невысокий крепкий татарин с кривыми ногами, посмотрел на Тимофея в упор и вдруг спросил: – Ты чего это из себя строишь, женишок? Тебя что, манерам поучить, как салаг в казарме учат?

Ого, – обернулся к нему Царьков. – А это еще что за фигура? Ты чего глаза сузил – от удивления?

Ну, придется поучить, – пробормотал татарин, делая шаг в направлении Тимофея.

Не трогай его! – закричала вдруг Елизавета, схватив Царькова за локоть и став с ним рядом. – Или, хочешь, нас обоих бей.

Семенов, – сказала Валентина усталым, недовольным голосом, – успокойся хоть ты – тоже мне, вояки… Тимофей дернул рукой, пытаясь освободиться, омоновец глянул на него насмешливо, потом отошел в сторону и сплюнул за борт.

Я ж говорил, – шепнул Крамской Фрэнку, – тут все уходит в пустоту. – Потом помолчал и добавил: – А может говорил не тебе – или и вообще не вслух.

Больше никто не произнес ни слова – до самой пристани у Речного вокзала. Пленники и их освободители не хотели даже смотреть друг на друга, особенно Царьков, нахмурившийся и замкнувшийся в себе.

Объяснение с Анной и страшная авария на перекрестке произвели на Астахова гнетущее впечатление. Весь день он промаялся у себя в квартире, совершая краткие набеги к письменному столу, но поработать по-настоящему так и не смог. Вечер тоже не принес облегчения – в результате, послонявшись час-другой по центральным улицам, Андрей Федорович убедил себя, что сегодня ему требуется как следует напиться. Именно это он и проделал в открытом кафе на Самарской, в гордом, но тягостном одиночестве, вполголоса беседуя сам с собой.

Во вторник, как всегда после питейных излишеств, он проснулся рано и больше не смог заснуть. Мысли его метались бессвязно, во рту было сухо, и веки саднили, будто присыпанные песком. Ворочаясь и вздыхая, Андрей Федорович провалялся в постели все утро, пока солнце не скрылось за тучами, и в стекло не забарабанил унылый дождь. Вот еще, не хватало, – недовольно пробормотал он, потом вдруг затих и, полежав самую малость, вскочил и схватил первую попавшуюся авторучку. Но порыв оказался недолог. Уже через четверть часа Андрей, отложив в сторону и перо, и бумагу, глядел в окно бессмысленно и хмуро, а потом встал, пнул ни в чем не повинный стул и отправился в ванную комнату.

Ни на йоговские асаны, ни на даже простую дыхательную гимнастику у него сегодня не было сил. После душа, посвежев и чуть приободрившись, он вновь уселся за стол и медленно перечел написанное. Как обычно, ему показалось, что писал это совершенно чужой человек.

Метаморфоза дождя – долгий утренний секс. Влажный, неотличимый от сна. В пору антициклона вообще не хочется просыпаться, – читал он, подперев голову рукой.

Стук каблуков по брусчатке – шаги женщин, которых никто не любит. Здесь это не новость. Но от этого нет лекарства…

Астахов хмыкнул и перевел взгляд на окно. Было ясно, что в новой книге использовать это едва ли удастся. А про женщин – это не случайно, нет.

Вот дура! – выругался он, имея в виду Анну, чувствуя, что желает ее остро и грубо, и вновь уткнулся в торопливые строки.

Я – гениальный лекарь, знающий, что молчать сподручней. Серая пелена воды все одно извратит фразы. Я проходил это сотни раз – и выныривал, хватая ртом воздух. Встречая зрачком все то же – нудный утренний дождь.

От меня бегут прочь на стоптанных каблуках – те, что слишком трусливы.

Мне смешно смеяться, и я засыпаю вновь. В надежде на поллюцию сновидения. Как же скучна действительность в мутно-сером свете! Как же глупы порывы – и слова, слова!

На этом текст обрывался. Не густо, – заметил вслух Андрей Федорович, потом потер висок, взял наполовину исписанный лист и сунул его в толстую папку, на которой красовалось: «Другое». Вот именно, что «другое», – пробормотал он недовольно и скомандовал сам себе: – Завтракать, завтракать, – словно насильно меняя ритм плохо начавшегося дня.

После завтрака, который был непривычно скуден, Астахов, несмотря на дождь, решил немного пройтись. Что-то гнало его из дома, а на письменный стол не хотелось даже смотреть. Он побрел вниз по Московской улице, обычным своим маршрутом, раскрыв зонт с костяной рукояткой, оставшийся еще от деда.

Улица была мокрой, скользкой и неопрятной. Ничто не радовало глаз – казалось, отовсюду сквозит унынием, заброшенностью города, который никому не нужен. Дождь моросил, не усиливаясь, но и не стихая, под ногами хлюпало, от машин летели мутные брызги.

Как только погода становится дождливой, сразу видишь, что грязь здесь копилась веками, – подумал Андрей Федорович, уворачиваясь от велосипедиста в мокрой черной накидке, похожего на ангела смерти, зачем-то спланировавшего с небес. – Равно как и привычка не перечить судьбе – про нее вспоминают тут же, лишь только выдастся тоскливый повод…

В тоскливых поводах у города не было недостатка, но он еще стоял, не желая умирать – хоть новостройки тут и там сползали в овраги, будто земля не принимала новых зданий. Старые дома, которым было больше века, разрушались от ветхости и уходили в почву, но их участь давно уже никого не волновала. В ней повторялись те же черты, на которые натыкаешься в каждом здешнем дворе, даже и за свежевыкрашенным фасадом: пьяная бедность, детство в грязных углах, вонь помоек под открытым небом и бездомные псы. И везде – маски вместо лиц, если как следует присмотреться. Что и неудивительно: в их буднях – лишь борьба с унижением, стригущим под одну гребенку. И нет иллюзий, чтобы отбиться от подозрения, что смерть – это скоро и навсегда.

В нижней части улицы Астахов замедлил шаг – это место он любил больше всего. Желтые купеческие домишки выстроились тут в тесный ряд, машин было мало, движение и суета остались в безликом центре. Оглядываясь по сторонам, он ждал, что в душе откликнется что-то, но, быть может из-за дождя, внутри копились лишь раздражение и досада. Андрей вновь ощутил, на удивление остро, что провинция способна осточертеть за несколько недель, не говоря уже о годах, которые он намеревался здесь провести.

В этом городе нет места большим страстям, – думал он с горечью, вновь припоминая разлуку с Анной. – Амплитуда эмоций невелика, они рябят мелкой волной – и то лишь когда сверкают на солнце. В них тянет засмотреться, как в начищенную медь, но там – лишь твое собственное отражение, и тускнеет быстрей, чем можешь себе представить. А кругом все происходит так же, как и всегда, твои усилия уходят в песок, твои стремления, твои таланты – их вовсе некому оценить…

Нужно признать, – пробормотал он хмуро, – то, что я принимал за погрешность эксперимента, есть, быть может, истинная суть явления. Из чего следует, что явления, собственно, нет – так, безделица, не стоящая взгляда. Во всем виновата теория: она слепа. Теоретикам вообще легче, и женщины их любят больше. У них чистые руки и вдохновенное лицо. Пора переквалифицироваться – хорошо бы, навсегда.

Он понял вдруг, как бывало с ним не раз, когда накатывали печаль и безысходность, что нужно немедленно уезжать отсюда – бежать назад в столицу, прозябать, страдать, «крутиться», как все. Здесь – болотная топь, пусть и в сухих степях, серый мглистый простор, в котором слова растворятся бесследно, конец всех надежд, кладбище смелых планов… Он подумал с ужасом, что никогда ничего здесь не напишет – придавленный тяжелым небом, хватающий воздух ртом – но тут же приструнил себя, зная, что панические приступы не бывают долгими, и этот тоже пройдет, почти без следа. Что же до решимости, она мимолетна. Не так-то просто вырваться из этой трясины, из душного провинциального быта, уничижительно-простецкого, предсказуемого и уютного, похоронившего в себе многих до него. Ну и потом, приходится помнить: деньги, деньги…

Астахов дошел до Речного и постоял немного у главной городской пристани, говоря себе привычно: – Вот он простор, любуйся, ты ехал сюда за этим. Взгляд размазывается, и душа разлетается вширь, истончаясь при этом до бессилия. Что поделать: запас души конечен почти у всех, да и потом – так ли востребована глубина? Большинство живущих тут будто вообще бездушны – лишь в некоторых вскипает водоворот, а то и чернеет омут. Что же до тоски и печали, от них бегут не к людям…

Волга текла ровно и мощно, облака, отражаясь, окрасили ее тусклым свинцом, но ей нипочем была любая тяжесть – и нависшие тучи, и баржи, груженные углем и лесом, и небольшие прыткие моторки. Утром буднего дня пассажирских судов было немного, лишь один корабль готовился отчалить и взять курс на север – к Нижнему, к Казани, а то и к Москве. Он гулко прогудел и пыхнул паром – и тут же духовой оркестр на берегу грянул марш «Прощание славянки», по старой традиции, не нарушаемой никогда.

Похмельный пароход под похмельные трубы отплывает вверх по пьяной реке, – усмехнулся Андрей. – Как бы это запомнить? Жаль, не на чем записать. Гирлянда разноцветных флажков на нем – наивнейшая из фальшивок. Обещание праздника, который, знают все, не случится. Но как же хочется в него верить и, вместе с ним – как же хочется обмануться чьей-то наивностью…

Андрей Федорович спустился на набережную и прошелся туда-сюда вдоль самой воды. Оказавшись в дальнем конце причала, он засмотрелся на рыбаков, следящих за поплавками, едва различимыми среди мелкого сора, потом увидел двух мужчин с большим биноклем и подивился про себя неуместности их напряженной позы. В тот же миг один из них воскликнул взволнованно: – Вон они, едут! – потом обернулся через плечо и добавил: – А тут, гляди, и начальство пожаловало, – так что Астахов, заинтригованный, замер на месте, решив немного понаблюдать.

Неподалеку, у здания местной милиции, которое делили сухопутные милиционеры и «речники», действительно стояла небольшая группа людей в форме. Один из них, с погонами майора, как раз и представлял собой начальство, на которое ссылался глазастый Толян. Это был Аленичкин, заместитель начальника Кировского РУВД, прибывший собственной персоной для осуществления «контроля», на котором настаивал шеф. С ним рядом стояли еще два чина поменьше, равнодушно поглядывая то на реку, то на хмурое небо, все так же сыпавшее дождем.

Вскоре подплыл и катер – с Валентиной, ОМОНом и недавними пленниками. Оркестранты, провожавшие речной корабль, давно разбрелись по своим делам, и спасенных, помимо милиции, встречали лишь несколько случайных зевак. Среди них оказался и Андрей Федорович, с удивлением отметивший, что двое с биноклем, явно интересовавшиеся событием больше, чем он, отошли подальше и даже чуть ли не спрятались за контейнером для мусора – не иначе, желая остаться незамеченными. Он задумался было о причинах такой странности, но тут же о ней позабыл: катер причалил к берегу, и, среди прочих, по шатким сходням спускался не кто иной, как его приятель Николай.

Эй! – закричал Астахов и бросился к приехавшим, вызвав маленький переполох в рядах как участников, так и зрителей. Все впрочем успокоились очень быстро, убедившись, что нежданный знакомец не таит в себе угрозы. Друзьям дали похлопать друг друга по спине и обменяться эмоциональным: «Что ж ты не звонил… – Так я ж звонил… – А у меня телефон… – А я не знал…», – после чего Андрея решительно оттерли прочь, объяснив, что он тут некоторым образом некстати.

Я же говорил, Сиволдайск – очень маленький город, – пробормотал Николай напоследок, успев-таки пообещать, что нынче же днем обязательно даст о себе знать, после чего вся группа скрылась в милицейском здании, а Астахов медленно побрел восвояси – сбитый с толку, но отчего-то воспрявший духом. К тому же и дождь перестал, хоть под ногами было все еще мокро и грязно. Проходя мимо мусорных баков, он покрутил головой, но те двое исчезли, будто провалились сквозь землю.

Черт с ними, – решил Андрей Федорович, – домой бы надо, может что напишу, – и решительно повернул к гостинице «Паллада», где всегда ждали свободные такси, бормоча вполголоса: – Похмельный пароход вверх по пьяной реке…

Тем временем, в конторе Волжской милиции разворачивались свои маленькие драмы. Майор Михаил Аленичкин, чувствуя себя здесь, вдали от глаз желчного шефа, всемогущим распорядителем всего, сразу же принялся расставлять точки над ‘i’. Первым делом, он отвел в сторону следователя Никитину и сказал ей строго: – Так, Валентина, дело я теперь беру себе. Ты езжай в контору и отчетец мне составь, а с ними я сам поработаю, без тебя. – Та глянула исподлобья и стала было возражать, но майор крякнул, рыкнул, и она сразу сникла, а потом он еще и спросил ядовито: – А вообще с подозреваемыми у тебя как?

Вот один, – кивнула Никитина на механика, стоявшего в окружении рослых омоновцев, который, заметив это, заискивающе скривился в ответ. Остальные в розыске, – добавила она преувеличенно бодро, но майор уловил неуверенность опытным ухом, нахмурился и покачал головой.

Ты там дров не наломала случаем? – осведомился он недобро. – Тебе доверили, а ты вообще как?

В этот момент у Валентины зазвонил телефон, она скосила глаз на определившийся номер, отменила вызов и стала было говорить что-то, жестикулируя свободной рукой, но майор уже потерял к ней интерес и смотрел куда-то в сторону, за ее плечо. Тут телефон зазвонил снова, он досадливо дернул головой, бросил ей: – Давай, Никитина, езжай, – и развернулся, чтобы уйти.

Михаил Иванович… – протянула она умоляюще ему в спину, но Аленичкин даже не обернулся, а телефон все звонил и звонил. Валентина послала майору вслед испепеляющий взгляд и побрела к выходу, визгливо выговаривая в телефонную трубку: – Занята я! Да, занята! Где, где, на работе, где ж мне еще быть?..

Утвердив свою руководящую роль и отдав несколько коротких распоряжений, майор зашел в комнату, отведенную потерпевшим, окинул всех быстрым острым взглядом, потом подошел к Царькову, вскочившему ему навстречу и поздоровался с ним за руку. Слушай, – возбужденно заговорил Тимофей, – очень удачно, что ты здесь. У меня джип остался прямо на шоссе, там в нем и ключи, и вещи…

Знаю, знаю, – перебил Аленичкин с широкой улыбкой. – Милиция, она не дремлет. Там уже наши работают с твоим джипом – и мы с тобой скоро туда. Показания сейчас у вас снимем – у тебя я сам, а с коллегами твоими мой парень один займется, я распоряжусь. Или это друзья, а не коллеги? – он еще раз испытующе обвел глазами комнату и задержался взглядом на Бестужевой, отчего та вспыхнула и уставилась в пол.

Да, друзья, да, подожди-ка… – зачастил Царьков. – Мне только один звонок нужно, быстро очень. Почему-то Петрович трубку не берет, – пожаловался он Аленичкину, который тут же старательно округлил глаза.

Какой Петрович, уж не «Дед» ли? – спросил майор с удивленной ухмылкой и, в ответ на кивок Тимофея, который вдруг растерянно заморгал, протянул важно: – Ну ты даешь! Отстал ты брат от жизни, у нас тут только об этом и говорят. Разбился Дед на крутом своем Мерсе – еще вчера днем. Машина в лепешку, Петрович на небеса – сразу, с концами. Таскал, как говорится, волк – потащили и волка.

В комнате повисла тишина, все застыли, как в немой сцене. Шу-шутишь? – спросил наконец Царьков, чуть заикаясь и тоже пытаясь ухмыльнуться майору в тон. Не-а, – довольно откликнулся тот, наслаждаясь эффектом. – Кто ж такими вещами шутит, я же все-таки власть… Погоди-ка, я гляну – как там, кабинет не освободился? – и вышел в коридор, плотно притворив за собой дверь.

Все молчали, стараясь не глядеть на Тимофея, который сидел в неудобной позе, сверля взглядом стену. Потом Фрэнк Уайт кашлянул и тихо спросил: – Что, Тимоти, родственник?

Да нет, – ответил тот неохотно. – Хуже, чем родственник, гораздо хуже. Полная неожиданность, это да… – и не стал продолжать, только еще больше сгорбился и сморщил лицо.

Елизавета подошла к нему и легко погладила по волосам. Да, Лизка, – криво улыбнулся Царьков, – странные дела. Теперь разруливать будем, только не знаю, как.

Он уклонился от ее руки, встал со стула и стал ходить взад-вперед, нервно потирая пальцы. Бестужева вздохнула беспомощно и села на его место – было ясно, что все изменилось вдруг и сразу, причем совсем не в хорошую сторону. За машиной вместе поедем? – спросила она в пространство, стараясь, чтобы голос звучал, как обычно.

За машиной? – Тимофей встал на месте, будто очнулся. – Да чего тебе там делать – езжай домой. Я с майором перекинусь тет-а-тет, может подскажет дельное что. Тут такие дела… – он страдальчески скривился и отвел глаза.

А ты езжай, отдохни – поспи опять же, – продолжал он суетливо. – Поспи, поспи, а я потом, вечером, приеду… Сейчас я тебе ключи – хорошо, для тебя второй комплект сделал, – он стал рыться в карманах, приговаривая вполголоса: – Не пойму, выронил что ли?..

Вот они, – вздохнул он облегченно через секунду, и этот вздох тоже не понравился Елизавете. Что, жених, сбежать хочешь? – спросила она будто в шутку. – Нет у нас теперь с тобой общей цели?

Тимофей воззрился на нее в растерянности, она улыбнулась ему ласково, как могла, но шутки все равно не получилось – напряжение в воздухе еще возросло. Пустота между ними, казалось, стала непроницаема для сигналов, она поняла, что не чувствует его больше, он сделался непонятен и чужд. Улыбка сама собой сползла с ее лица, она прикусила губу и опустила глаза, но тут очень кстати в комнату вбежал румяный Аленичкин и хлопнул Царькова по плечу: – Пойдем!

Пока, Лизка, – сказал тот преувеличенно-беззаботно, потом кивнул Николаю с Фрэнком, – бывайте, еще увидимся, – и вышел вслед за майором.

Сватался, сватался, да и спрятался, – проговорил Крамской негромко и поднял руки, словно защищаясь от жесткого прищура Лизы: – Шучу, шучу. Это ж, Лизавета, пословица есть такая…

Та лишь кивнула и подошла к окну, забранному железными прутьями. Опять решетка, – сказала она грустно. – Когда ж это наконец кончится?

Ждать им, впрочем, пришлось недолго. Молодой, смышленый капитан споро записал показания каждого, задал по нескольку вопросов и сказал, блеснув золотым зубом: – Ну вот, свободны, граждане. Если что, вызовем вас – по месту здешнего пребывания или же по прописке… Веселей гляди, красавица, – подмигнул он Лизе, распахивая перед ними входную дверь. Та хмыкнула и сделала было надменное лицо, но тут же вновь задумалась о чем-то, явно не связанном с Волжской районной милицией.

На улице опять моросил мелкий дождь. Недавние узники, обретшие наконец свободу, неловко потоптались и стали прощаться. Нет, стойте, – воскликнул вдруг Николай. – Так не годится – что мы, как чужие?

Глаза его лихорадочно блестели, он был взволнован и возбужден. Что-то ликовало у него внутри, ему хотелось громко говорить, делиться радостью, смеяться. Проверка… – вертелось в голове. – Кончено, я прошел проверку!

Он оглядел компаньонов, которые очевидно не могли разделить его чувств в полной мере, и пояснил в ответ на удивленный взгляд Елизаветы: – Нет, ну так же нельзя! Такое вместе пережили – и разбежимся, как ни в чем ни бывало? Предлагаю вечером в ресторан – нужно отметить, чтоб и дальше везло.

Фрэнк поддержал его с неожиданным жаром, и Лиза, поколебавшись немного, тоже пообещала быть, если не случится ничего непредвиденного. На этом они и расстались, обменявшись телефонами и отправившись каждый своей дорогой: мужчины – в гостиницу, высившуюся неподалеку, а Елизавета – к стоянке такси, где скучали без дела несколько ветхих машин.

Все это время, Александр Фролов и его верный водитель сидели в своей «шестерке», не сводя глаз с милицейского здания. Мощный лейтцевский бинокль оказался не нужен – происходящее было прекрасно видно и так. Когда Тимофей вышел вместе с важным майором, Толян завел было мотор, но остался на месте с молчаливого одобрения Фролова. Смотри-ка, разделились, – сказал он задумчиво. – У него дела, и у нее свои делишки. Эти небось за Тойотой погнали, а твоя не с ними – значит есть причина.

Есть, есть, – пробормотал Александр. – Она, когда хочет, все по ней и бывает, так или иначе. Значит не хочет – то есть, неспроста…

Его мучили раскаяние и какое-то зудящее нетерпение. Елизавета была тут, рядом, он любил ее будто еще больше, чем прежде, но все, связанное с ней, оставалось совершенно необъяснимым. Хозяин черного джипа почему-то перестал его заботить, дело было сложнее и тоньше, закрученней и, возможно, страшнее. Он перебирал в голове версии, одна причудливее другой, представляя Бестужеву то авантюристкой, то несчастной жертвой, но понимал, что все это пустое, а разгадка по-прежнему далека. Напарник молчал и не лез с разговором, дождь постукивал по крыше в такт беспокойным мыслям, и, казалось, ожидание не закончится никогда, как и непогода, сделавшая мир безрадостным и серым.

Вот они! – воскликнул вдруг Толян, и Фролов очнулся, разом позабыв, о чем размышлял. Наступало время решающих действий – он чувствовал это всей кожей. Так, машины у них нет, – приговаривал водитель. – Ловить будут тачку или в гостиницу вместе пойдут. Да я не в том смысле, – успокоил он вздрогнувшего Александра, – так, посидеть, горячего съесть. Нет, смотри, одна пошла, к таксерам. Сейчас мы ей аккуратненько на хвост…

Они без всяких приключений «довели» медлительное такси до въезда во двор знакомой уже многоэтажки, где Елизавета вышла и направилась к дому. Смотри, опять к нему приехала, – сказал Толян со значением. – Это получается что? Это получается… Эй, ты куда? – но Фролов уже его не слышал. Что-то сдвинулось в нем, какой-то предохранитель ярко вспыхнул короткой вспышкой, и он, неожиданно для себя самого, понял вдруг, что не может больше терпеть. Распахнув дверь, он выскочил из машины и побежал за своей любовницей, крича отчаянно: – Лиза, Лиза! – не представляя еще, что он ей скажет и как объяснит свое внезапное появление.

Елизавета, погруженная в свои мысли, не сразу поняла, что кричат именно ей. Фролов успел подбежать почти вплотную, когда она вдруг резко обернулась и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Привет, – выдохнул запыхавшийся Александр, глядя снизу вверх, как покорный пес. – Послушай, Лиза…

Ты!? – перебила она, и он тут же сконфуженно стих. – А ты откуда здесь взялся? Погоди, погоди, – она строго погрозила пальцем, видя, что Фролов намеревается что-то сказать. – Таких случайностей быть не может. Я, конечно, чувствую себя дурой все последние дни, но ведь не до такой же степени. Значит, ты все время за мной следил?

Но я же – чтобы понять, – пробормотал Александр, отчего-то чувствуя себя безмерно виноватым. – Я ж не знал, что происходит: ни звонка, ни привета. Ты исчезла – и конец.

Так-так-так, – Елизавета, не слушая его, быстро прикидывала что-то в голове. – Значит и в Москве – тоже твоих рук дело? А как же этот, жених? Вы что с ним, заодно? Отвечай!

С кем заодно? – перепугался Фролов. – У тебя что, жених? Этот, что ли, на джипе?

Ну да, на джипе, а может уже и без джипа, – вздохнула она, отведя глаза в сторону. – Может уже и не жених… Да нет, куда вам спеться, вы ж разные совсем. Тоже мне, следопыты. За кем-то вон следят высшие силы, а за мной – только такие, как ты.

На нее, наверное из-за усталости, навалились вдруг тоска и жалость к себе. Елизавета почувствовала, как сильно надоели ей чужие желания и настойчивые попытки влезть в ее жизнь. Ну и что тебе нужно? – спросила она Александра холодно и сухо, тоном, которого он никогда от нее не слышал.

Я ведь помочь хотел, – заторопился тот. – Думал, ты в опасности – мало ли что. У меня тут приятель, мы с ним видели все – как на вас напали эти трое. Это мы милицию позвали, между прочим.

Он замолчал, но и она молчала и лишь смотрела на него ничего не выражающим взглядом, чуть склонив голову набок, как птица. Потом прищурила веки и спросила недобро: – Ты что, из самой Москвы за мной ехал? Специально, чтобы милицию вызвать?

Да нет, все это случайно – и, конечно, смешно, – Александр скривился и попробовал усмехнуться. – Из Москвы, в плацкарте, чтоб уж все понять – я и сам вижу, что мелодрама, но… – он замялся было, потом махнул рукой: – А-а, знаешь… – и глянул на нее в упор. У него не осталось сил осторожничать и юлить. Было ясно, что лишь безраздельное владение этой женщиной способно примирить его с любой мыслью и избавить от сомнений, как от тяжкой болезни. А иначе – вся борьба напрасна; лучше уж полоснуть скальпелем, чтобы избавиться от лишних частей, отбросить их как балласт и… – что? Уменьшиться, истончиться, взлететь без балласта?

Понять я, конечно, ничего не понял, – сказал он с некоторым даже вызовом, не мигая и не отводя глаз, – но вот что знаю точно: хочу с тобой жить – всегда. Решай сейчас, я больше ждать не могу. Издергался весь, сюда вот за тобой увязался – просто уже абсурд, а не пьеса. Ну а в жизни – так оно вообще не бывает.

Елизавета тут же вспомнила о Царькове и разозлилась еще сильней. Ну вот, опять, – сказала она задумчиво. – Я становлюсь популярной. И всем смешно – почему же мне совсем не смешно? – Потом помолчала и спросила холодно: – И что ты будешь со мной делать, если я соглашусь? Тебе ж меня не приручить, я намного сильней.

Приспособлюсь, – Фролов вновь ухмыльнулся. – Без тебя все равно хуже, чем с тобой. – Он успокоился и даже расслабился немного – и имел теперь куда более уверенный вид.

Романтика, – подумала Елизавета. – Все зовут не в постель, а замуж, и не где-нибудь, а в этом захолустье. Не зря мне казалось, что тут – другая планета. Патриархальная глубинка, прямо-таки строгость нравов.

А мне без тебя не хуже, – пожала она плечами. – Мне никак. – Потом обхватила себя руками и вдруг с тревогой огляделась по сторонам. Действительность предлагала слишком много ирреального – столько, что ее разум, привыкший раскладывать все по полочкам, почти отказывался контролировать процесс. Она с трудом заставляла себя сосредоточиться на разговоре и воспринимать услышанное всерьез. Фролову не находилось места среди событий, случившихся за последние сутки – ей все еще было нелегко поверить, что он вмешался в них на самом деле.

Слушай, а ты мне не снишься? – спросила вдруг она. – А то я уже несколько дней как во сне.

Спящая красавица, – пробормотал Александр. – Хочешь, поцелую, и ты проснешься?

Он потянулся было к ней, но она отпрянула, словно в испуге. На ее лице отразилось такое неприятие, что у него сразу похолодело внутри. Они замерли друг напротив друга, глядя зрачки в зрачки. Никаких объяснений больше не было нужно.

Самый быстрый способ закончить битву – проиграть ее, – попытался пошутить Александр. – Или вот еще: когда-нибудь объявят войну, и никто не придет.

Что-что? – спросила Лиза с неожиданной тревогой. – Не понимаю, что ты бормочешь?

Это цитаты, – вздохнул Фролов, мучительно соображая, есть ли у него в запасе еще хоть один ход. – Чужие мысли, тебе неинтересно.

У тебя что, своих слов нет? – снова рассердилась Елизавета. – Война, битва – тоже, придумал…

Какая разница, – рассеянно откликнулся он, – так просто интересней. Свои или чужие – ты же все равно меня не слышишь.

Они постояли молча несколько секунд, явно не зная, что делать дальше. Ну, – спросил наконец Александр, – это все? Уже навсегда?

Ну да, – ответила Лиза, как само собой разумеющееся. – А ты что, сам не видишь? Слушай, иди, я так устала… И мне вообще – понимаешь, ВООБЩЕ нечего тебе сказать.

Фролов повернулся и побрел к машине, а она, поднимаясь в лифте, почувствовала, что у нее и впрямь почти не осталось сил. Ну вот, меня любил хоть кто-то, а теперь и он начинает не любить, – мелькнуло в голове. – Не любить, насколько может – а скоро сможет, дело нехитрое.

Все ее внутренние миры сделались холодны, как космос. Это было редкое чувство – будто само мироздание дотянулось до нее алчной рукой. Малая вселенная внутри не могла тягаться с ним, могучим и безмерным, находящимся вне – близко, далеко и везде – пьющим, когда захочет, всю ее энергию и жизнь, очень редко отдавая что-то взамен. Ей вдруг стало жалко до слез своей свободы, которой у нее было в достатке еще две недели назад, своих желаний, планов и таких наивных мыслей.

Лучше я буду лишь мечтать о принце, и пусть он не приходит, этот принц. Я не хочу подстраиваться под все кругом, – думала Елизавета, привалившись к стенке лифта. – Мне не нужно этого – загадок, высших сил… Мне ведь и голову-то потерять не из-за кого – быть может, дело во мне? Может, у меня слишком простая душа?..

И зачем я все время чего-то жду? – бормотала она в сердцах уже на лестничной площадке. – Даже у этого есть подмога – чужие мысли, записанные в тетрадки. А мне – мне никто ничего не подскажет!

Она долго возилась с тремя замками, потом наконец захлопнула за собой дверь, отгородившись от опостылевшего пространства, и пошла бродить по комнатам – так же, как делала это вчера утром, когда рядом был Тимофей, и сердце предвкушало радостные сюрпризы. Ей вдруг захотелось увидеть его прямо сейчас. Поколебавшись, она взяла мобильный и решительно набрала номер, но абонент молчал, откликаясь одними лишь длинными гудками. Где же, где же ты, жених?.. – пропела она грустно, зашла в гостиную и забралась с ногами в большое мягкое кресло.

Ничего, – шепнула она себе, – у нас еще все получится. Я – Венера, мой камень – бриллиант.

Глаза ее повлажнели, она поморгала осторожно и со вздохом прикрыла веки. Тимофей, Тимофей – а смысла-то больше ни в чем и нет, – проговорила она печально. – Хоть за этот бы схватиться, что ли. Увлекусь им снова – не так уж он и плох… – Ей хотелось дремать, но дремать не получалось, голова болела, и перед глазами плавали цветные пятна.

Тимофей, Тимофей, – твердила Лиза вновь и вновь, но мысли ее при этом витали сразу везде, перескакивая с одного на другое и ни в чем не находя зацепки. Слова слетали с губ, но шли не изнутри; там, внутри, кто-то упрямый будто шептал: ничего не будет. Ты бросаешь других без жалости – так же и прочие поступят с тобой; око за око, жестокость за жестокость… – и она вздрагивала и открывала глаза. Тимофей, – произносила она громко, и тот же голос шептал в ответ: – Каждый сам по себе.

И она знала, что это правда, и умолкала, словно устав бороться. Только скользила взглядом по комнате, не задерживаясь ни на чем, кроме мобильного телефона, который лежал тут же на журнальном столе.

Ровно в шесть часов вечера, успев плотно поесть и привести себя в надлежащий вид, Николай Крамской вышел на набережную, к памятнику космонавту Гагарину, где его должен был ждать Марк Львович Печорский. После пережитого за последние сутки, все вокруг казалось ему ненастоящим, но и в то же время – родным и близким. Выщербленный асфальт тротуара, рослые липы в прилегающем сквере, незатейливые клумбы и пыльная трава – все приветствовало его, как вернувшегося после долгой разлуки. Лишь сама Волга, безучастная и к нему, и ко всем, текла мимо, не замечая, вовсе не признавая ни разлук, ни встреч.

Печорский подошел к памятнику почти одновременно с Николаем. На нем был все тот же пиджак мышиного цвета с налокотниками, как у бухгалтера или старомодного клерка. Под мышкой он держал потертый портфель и имел чрезвычайно сосредоточенный вид. Уже близился вечер, из открытых кафе доносилась музыка, на набережной прибавилось гуляющих. Все было обыденно и дышало покоем, лишь Марк Львович озирался комически-серьезно, резко контрастируя с прочей публикой. Подойдя к Николаю, он еще раз коротко глянул по сторонам, сунул для рукопожатия маленькую сухую ладонь и прошептал со значением: – Давайте отойдем. Вон, у свалки, по-моему никого нет.

Но там же пахнет, – удивился Крамской, но, видя, что старик нервничает, лишь пожал плечами, и они зашагали к груде мусора неподалеку, полускрытой разлапистыми кустами. Там Печорский шумно выдохнул воздух, буркнул под нос: – Ну что, приступим? – и очень ловким движением отомкнул свой древний портфель. Вот, смотрите, – зачастил он, доставая прозрачную папку из пластика, – вот он, сверху, оригинал, а еще я несколько копий сделал на всякий случай. А тут газета – это вам, спрятать: положите в газету и возьмите вот так, чтоб не выпал.

Хорошо, хорошо, – рассеянно проговорил Николай, бегло просмотрел содержимое, кивнул и протянул Печорскому пять стодолларовых купюр: – Вот, держите, как договаривались. – Тот быстрым движением сунул их в карман брюк, потом подумал, достал одну и стал рассматривать с обеих сторон.

А скажите, вы уверены, они не фальшивые? – спросил он с подозрением, глядя исподлобья. – Я, признаться, не разбираюсь, я их видел-то всего раза два или три, но мне говорили, что бывает всякое…

Николаю стало смешно, он с трудом прятал улыбку. Неужели, – спросил он с искренним любопытством, – я похож на человека, который обманывает в таких мелочах? Марк Львович мучительно покраснел и стал бормотать извинения, но Крамской лишь весело махнул рукой и убрал папку в газету. Бросьте, – сказал он, – не извиняйтесь. Тем более, что, действительно, бывает всякое. Давайте, может, уйдем уже от помойки?

Печорский, почувствовав, что с чуждым ему бизнесом покончено, как-то сразу успокоился, приосанился и приободрился. Конечно, конечно, – проговорил он чуть суетливо, – пойдемте вон туда, к реке. Вообще, если вы не против, может прогуляемся немного? Вы ведь впервые в Сиволдайске – а сейчас такая погода…

Николай с удовольствием согласился – на берегу становилось все многолюднее, а до встречи с Астаховым, о которой они условились по телефону, оставалось еще не меньше часа. Они вернулись к памятнику с ракетой и задумчивым Гагариным в летном шлеме и, не спеша, побрели дальше, к балюстраде. Марк Львович стал вдруг очень оживлен – было видно, что напряжение покинуло его, и наступило что-то вроде разрядки. Он говорил без умолку, размахивая руками, и сам будто удивлялся своей разговорчивости.

Вы простите, – обернулся он к Николаю, – что я так болтлив, просто Вы меня растравили своими долларами. Нет-нет, я Вас не виню, но и Вы меня поймите: я ведь впервые в жизни совершаю такой поступок. Все-таки, кража, и мне нет прощения. Но отчего-то мне не стыдно – только очень хочется трепать языком.

Крамской лишь промычал что-то в ответ – почему-то, сегодня его ничто не раздражало. Да, да, – кивнул старик, – но хватит обо мне. Куда интереснее – о городе и о набережной, и об этих людях кругом. Я много думаю обо всем здешнем, хоть, знаете, кому это расскажешь? Однако, город живет – живет, хоть и преждевременно стар…

Да, он тонет в грязи, – продолжал Печорский с жаром, – он проваливается под землю, и Волга подмывает его берега, над которыми, как цветной туман, собираются миазмы от заводов и фабрик. Но вот, смотрите, садится солнце, и тут звучит музыка, словно каждый вечер исполняется пьеса. И корабли плывут, расцвеченные, как новогодние елки. А женщины надевают яркие одежды и идут украшать собой улицы – с гордо поднятой головой, словно служа какому-то культу. Всякий праздник – это ведь их заслуга, и, смотрите, они не устают!

Это наверное потому, что они верят в любовь, – сказал Николай с неловкой мужской усмешкой. Потом прокашлялся и хотел добавить что-то, но смешался и промолчал – хоть и подумал мельком, что здесь, в провинции, намного легче не стесняться слов. О да, – поддержал его Марк Львович. – Да, конечно, Вы правы. Больше того, признаюсь: я вижу, в чем Ваш намек, и я с ним согласен. Мне и самому бывает тяжело на сердце, будто я в чем-то виноват. Конечно: этой стране катастрофически не хватает любви.

Он покачал головой и добавил сердито: – Но это ведь ускользает, разве об этом скажешь? Это неуловимо, как время – а лучшее время давно ушло. И где оно было, в чем? – Я не знаю. Старая Русь – лубок, ее давно уже больше нет. Я вынес ей приговор в душе, и каждый вынес по-своему, как мог, ибо она уже ничего не может дать, ничем порадовать, ни от кого защититься. Как религия оказалась бессильна перед хваленым техническим прогрессом, так и старая Русь – перед темной лавиной большевизма. А потом лавина сошла, и остались руины; они, скажу я вам, смотрятся еще более жалко. Лавина, та хоть держала форму, а теперь каждому видно, что все вокруг бесхозно. Жившие здесь исчезли, на смену пришли варвары – у них все бесплодно, будто земля им чужая. А попытки рядиться под тех, прежних, смешны…

Уступая дорогу шумной компании подростков, они спустились по ступенькам к самой воде и постояли немного, вглядываясь в даль. Река здесь была нечиста, мелкая волна сгоняла к парапету мусор и радужные пятна, но Николай все равно вдыхал полной грудью вечернюю речную свежесть. На той стороне горели редкие костры, он подумал, что где-то там, в камышах и плавнях, затерялся остров, где они провели долгие часы заточения, но ничто не дрогнуло внутри, на душе было легко и мирно.

Варвары, да, – вздохнул рядом Печорский. – Хоть и не везде, конечно, так плохо. Остались еще места, все больше на севере или там… – он неопределенно махнул рукой в сторону дальнего берега. Жаль, что я давно уже не выезжал из города – тут у нас куда хуже, хоть и Волга. Река рекой, а вся администрация… – Марк Львович понизил голос, – администрация, вы не поверите, из настоящих бандитов. Вот так-то, потому мне и не стыдно, – он похлопал себя по карману, – хоть я, повторю, сделал ужасную вещь. Просто, сейчас другие степени оценки вещей – и этих в том числе. Вот, к примеру, у нас тут богатые певческие традиции. Это пошло от бурлаков и разбойников – то есть, от безысходности и истинно горькой доли. А что теперь? Теперь – караоке. Согласитесь, ведь совсем другая степень оценки…

Они пошли дальше и вскоре добрели до Ротонды – круглой греческой беседки с колоннами, возле которой была организована стихийная купальня. Купавшихся, в основном пожилого возраста, было немало, несмотря на грязноватую воду. Набережная тут изгибалась, образуя полукруг, а дальше все было дико – останки причала и ржавые прутья, на которых сидели чайки.

Порою, когда стемнеет, здесь творятся удивительные вещи, – вновь оживился Печорский, оборачиваясь к Николаю и сверкая глазами. – Дело все в освещении – но может и не только в нем. Проходит пароход, там музыка и танцы, все преображается: огни, другая жизнь. И смотришь сюда, в купальню – будто плывет русалка с большим бюстом и чешуей на попе, хоть и понимаешь после, что это просто крупная женщина в электрической воде. Ну, в такой, как здесь, с радугой от пролитого бензина. И тогда, пусть на пароходе шум, пусть там жизнь и веселье, но думаешь при этом не о шумном, а о камерном и тихом. И русалка – это не просто тоска по другой жизни, это – возвращаемся к пройденному – не что иное, как тоска по любви.

И я даже не про себя, – продолжал он, разворачиваясь и увлекая Николая в обратную сторону. – Подумайте, ведь именно это веками согревало здешние земли, оттого они не вымерзли и не превратились в тундру – я, конечно, образно, но как знать. Русская философия, она, на первый взгляд, стремится туда же, куда и другие – к расчленению предмета, изучению причин и следствий. Кажется скучно, но, в процессе, вдруг видишь, что смещаются акценты – к страданию, надежде, потере... Философия сливается с литературой – и подпитывается мощью языка. И пусть она никуда не ведет, и выводы ее бессвязны, но что-то главное чудится в ее тезисах, как в русских сказках с плохим концом – хоть конец ее не обязательно плох. Она не служит истине, но, подспудно, служит жертвеннейшей из любовей – как самый преданный рыцарь…

Эх, – он с чувством взмахнул рукой, – раньше спорили – богоизбранность, особый путь… Это все чушь, дело лишь в расстояниях и размерах. Пространство – им все сказано, попробуй сравни с Европой. Прожить жизнь в коммуналке, где тесно, или в огромном гулком доме с садом вокруг, пусть сад заброшен и зарос – есть разница, как вы думаете? Бродить и бродить по саду – а там, за садом ведь еще и поля. Это ж столько новых впечатлений каждый день… Потому и мысль растекается, и любой, кто приедет сюда с намереньем записать все, как есть, никогда не соберет фразы воедино. Так и уедет – с полупустой тетрадью и устойчивым похмельным синдромом.

Николай лишь поддакивал и вставлял отдельные слова, а Марк Львович все говорил и говорил. Было видно, что он соскучился по слушателю и пользовался моментом, который, он знал, был краток. Расстояния, – горячился он, – за этим, поверьте, очень много стоит. И многое выходит в своем особенном роде – косая сажень, рослые девки, сильные голоса. И страсти тоже нешуточные – ведь здесь, к тому же, почти в каждой красотке есть капля южной крови. Теперь, правда, со страстями хуже – тут у нас любить некого, все стоящие перебираются к вам, в центр. А ваш город любить не даст, он занят совсем другим. Тянет в себя, как в воронку, замыкает пространство в порочный круг, но сам-то знает: дальних земель не удержать, нужно награбить, пока еще есть возможность. А потом – отгородиться от всего высокой стеной. Не хотел бы я оказаться там, за стеной…

Печорский вдруг остановился и повернулся кругом, словно обводя руками горизонт. Вы посмотрите, – сказал он с жаром, – здесь же одно небо, оно везде. Здесь каждая женщина подключена к великому ресурсу. Мы, мужчины, конечно тоже, но нам не справиться – мы неконкретно мыслим. Отсюда – беспомощность, душевная слабость и, в конце концов, пьянство, как по всей Руси. Но эти, даже и серые мышки, они выносят всю эту мощь. Это и дает им силы – терпеть убожество жизни и своих никчемных мужей, нести в себе, пусть недолго, тягу к светлому, невиданному, большому… Я вижу, Вы не поэт, Вам это не прочувствовать так сразу, но кто, как не они, отыскивают по крупицам любые проявления красоты? Пусть подсознательно – многие, многие – даже не давая себе труда задуматься, но ведь находят среди помоек жемчужины, достойные всплеска эмоций. Достойные отклика наконец – пусть время их коротко, а отклик локален.

Глаза его горели, он смешно задирал подбородок, прижимая к груди свой старый портфель. Налокотники и стоптанные ботинки, и весь его гротескно-канцелярский облик никак не вязались со страстной речью, достойной самого пылкого из мечтателей. Вот он-то уж точно поэт, – подумал Николай, усмехаясь про себя. – Однако ж, как это он с чувством про женский пол…

А что у вас? – вопрошал между тем Печорский, смешно вскидывая брови. – У вас она сразу осиротеет – неважно, красавица или серая мышка. Окажется за стеной, оторванная от всего, чем питалась, об этом не зная. Ее робкую душу перемешают с асфальтовой крошкой, отравят выхлопным газом, испортят черным зрачком. И скажут: вот он, город, люби его до смерти – и она будет искать человеческое в символах с собачьими головами, но, конечно же, многого не отыщет, куда ей, с порывами и ресницами нараспашку. Правда, песьих голов научится не замечать, вызубрит потихоньку чужой устав, сделается как все и перестанет быть обузой своим мужчинам, которые когда-то ждали от нее совсем другого. Им хотелось тепла и простых вещей – у нее это было, но не досталось никому, и они скоро поймут, что ничего не получат. Там такой закон: никому не отдавать задаром. А лучше и вообще не отдавать, если можешь – потому у вас и мрут, не доживая до полста. Здесь тоже мрут конечно, но в основном от водки.

Ну, это уж Вы как-то… – Крамской покрутил в воздухе ладонью. За Москву ему стало обидно, тем более, что старик явно сгущал краски. Все было сложнее и далеко не так мрачно – а если и так, то не судить же об этом со стороны. Почему-то, живущие там вовсе не рвутся назад, в пенаты. Вспомнить хоть Жанну Чижик… – Николай тут же вспомнил ее и поморщился от неспокойного чувства.

Нет, это Вы уж слишком, – пробурчал он, поглядывая искоса на Печорского, который немедленно замолчал и изготовился слушать. – Это, простите, типично провинциальный взгляд. Страх перед большим городом, который вам чужд – но ведь нельзя жить без знания, что где-то есть столица. Она – центр всего, в ней многолюдно и разнообразно, там происходят события и создаются моды… У вас тут много неба, но нужен и противовес. Если б не было Москвы, пришлось бы ее придумать – выдумали б, как милые, приклеив ярлык на карте, и все неравнодушные потянулись бы туда. И там бы закипело, давая вам надежду, что жизнь есть хоть где-то, раз уж ее нет здесь!

Николай горячился теперь не меньше Марка Львовича, жестикулируя и привлекая внимание прохожих. Отчего-то, столичная тема задела его за живое. Кто-то должен нести этот крест, и Москва – она старается, как может, – убеждал он, хоть сам еще недавно взирал на московскую действительность с неподдельной тоской. – Где еще ваши барышни и робкие души удостоверятся, что мир велик, и все бывает не только так, как они привыкли видеть в своих захолустных весях? Где они почувствуют, как колотится пульс, и ночь дышит по-настоящему жарко? Да и, право же, не только ночь… Это ли не повод к тому, чтоб рискнуть, чтобы отважиться и бросить вызов – сломает ли их большой город? Или же они выстоят и устремятся – дальше, дальше?

Он скосил глаза на спутника, но тот все молчал, глядел смиренно и даже не пытался возражать. Завелся я, – подумал Крамской с досадой, ему вдруг стало стыдно. Старичок из сиволдайского музея явно не относился к достойным оппонентам. Огорчать же его, намекая на окружающую реальность, и вовсе было последним делом – уж слишком разнились их социальные ниши. К тому же, Печорский его забавлял – своей эмоциональностью, которая была наивна, но не зла. Из таких, быть может, раньше и вырастали сказители, имен которых теперь никто не помнит.

Ну ладно, не обижайтесь, – улыбнулся Николай как можно более открыто. – Это ж извечный спор – метрополия, провинция… Взять хотя бы Рим, или теперь – Нью-Йорк.

Но Марк Львович отнюдь не был обижен. Что Вы, что Вы, – откликнулся он все с такой же живостью, – я молчу потому лишь, что пытаюсь сформулировать, не сказав Вам неприятных вещей. Ведь Вы, конечно, совершенно правы, но в то же время и неправы вовсе. И дело тут не в столицах, дело лишь в наступивших временах – тех, в которых главенствует дурной вкус…

Вызов, Вы говорите? – он смешно причмокнул губами. – Разве можно бросить ЕМУ этот отважный вызов? С большим городом можно сразиться, но с дурным вкусом – нет, никак. Он ведь всесилен – раздавит, сомнет. И там, у вас, дурной вкус нынче – норма. Он превращает все настоящее в кусок, извините, дерьма. Впрочем, Вам, быть может, не видно изнутри?

На это Николаю нечего было ответить, а Печорский тяжело вздохнул и всплеснул руками, чуть не выронив при этом свой портфель. Никто, – возопил он, – никто не бросит вызов серости средней массы, ибо из нее состоит весь мир. Лишь большие столицы на особом счету – в этом их крест, как Вы выразились изящно, и их сущность, если сущность в них есть. Они отбирают себе лучших из лучших и дают им главное – шанс. Как когда-то Москва – и не так уж давно, я помню; я жил там аспирантом и потом много ездил. И шанс мне был предложен, но я не взял – исключительно по своей вине. Сейчас-то уж не езжу, мне там не нравится. Сейчас, посмотрите, что отбирает себе ваш город? И кого он отбирает, кого? Таких же, как те, которые там правят.

Но не все же… – начал было Николай, но Марк Львович тут же его перебил. Да-да-да, – заторопился он. – Я знаю, знаю. Не подумайте, что я на кого-то зол. Просто я не люблю, когда грабят безвинных, и потому мне не стыдно за сегодняшние доллары – ну ни чуть! Пусть это будет мой поступок, хоть он почти никому не виден, а говоря о робких душах – ведь ваш город их грабит тоже. Но куда он умудряется все это деть? Где прячет – так, что никому не видно? Я не знаю, ибо я там не живу, но я чувствую, ведь чувствовать не запретишь. Это смерч, далеко простирающий загребущие вихри, хоть питает его далеко не все – его золотым тельцам не требуется разнообразных пастбищ. Те, что не нужны, забыты – он и там берет по привычке, но уже не помня. Он мог бы им отдавать, но в этой стране никогда не было таких правил. Потому ее раз за разом накрывает тьма… Ох, как пахнет, – сказал он вдруг мечтательно, глядя на жаровню у шашлычной, от которой несло горелым жиром. – Жаль, что мне нельзя. Вы как, не хотите пива? Я, пожалуй, сегодня позволю себе бутылочку. Или, пожалуй, нет… Нет-нет, не буду.

Печорский сделал отрицающий жест и вопросительно глянул на Николая, но тому было не до пива, он вдруг разволновался и наморщил лоб. Что-то вновь всколыхнуло мутные образы подсознания – чужое слово или множество чужих слов нашли там отклик. Проверка уже была – мелькнуло в голове. – И что же теперь, событие? Вот-вот уже наверное – и старик откровенен со мной не зря. До чего же он все-таки странный человек…

Тьма, – повторил он задумчиво. – Это, знаете, очень верно. Я, конечно, чужд таких символов, они примитивны и затасканы до тошноты… Добро и зло – это для недоумков, но тьма… Она ведь запросто накроет, вы правы. И все очень даже встает на свои места.

Не понимаю, о чем Вы, – вздохнул Печорский, – но Вам видней. Я вообще-то никак не гожусь в пророки.

Я тоже, – пробормотал Николай, все еще напряженно размышляя о чем-то. – К тому же, долго объяснять, тут целая философия: высшие силы, метаболизм Вселенной… Но, кажется, у меня появилась версия. И Пугачев совершенно к месту – это предупреждение, я должен его увидеть. Пугачев и тьма – трудно не разглядеть общую цепь. Конечно, Сиволдайск – не самое вопиющее место, но нужно же с чего-то начинать.

Бросьте, – махнул рукой Печорский. – Если вы о восстании, то Пугачева теперь не сыщется – ведь сейчас нет царей, даже и самозваных. Есть денежные тузы, но они не ведут за собой дикие орды. Да и орд почти не осталось – в этих нищих, выхолощенных степях. В других есть, да. И на эти пространства желающие найдутся. По мне, уж лучше б наш какой-нибудь Пугачев – потому что обидно, знаете ли. Но я быть может не доживу…

Они уже дошли до Речного вокзала, где швартовался большой белый пароход. «Князь Долгорукий» – было выведено на борту, Марк Львович глянул на него и одобрительно кивнул. Князь, – сказал он с чувством, – вот это приятно. А то, бывает, назовут абы как… Ну ладно, мне пора. Счастливого вам возвращения и не обессудьте. – Он снова стал несколько суетлив, ему было не по себе. Николай вежливо попрощался, и Печорский засеменил к остановке автобуса, смешно шаркая на ходу своими огромными башмаками.

Занятнейший персонаж, – подумал Крамской, глядя ему вслед, потом посмотрел на часы и, не спеша, побрел к гостинице – Андрей Федорович должен был появиться в холле минут через десять. Народу на улицах все прибавлялось, причем основная масса гуляющих шла Николаю навстречу. И впрямь, будто праздник, – отметил он с усмешкой, – прав был старичок. А ведь сегодня только вторник… Разговор с Печорским, призрак бунтовщика Пугачева и грядущая тьма как-то сразу вылетели из головы, он шел, с удовольствием вдыхая речной воздух и выхватывая взглядом симпатичные лица. На душе у него стало весело, он даже засвистел, как школьник, пружинисто взбегая по ступенькам к парадной двери отеля, из которой с шумом вывалила компания местных бизнесменов в дорогих костюмах, сидящих косо и криво на их могучих плечах.

В это же самое время, вдали от набережной и беззаботной толпы, Елизавета Бестужева стояла перед зеркалом и сосредоточенно разглядывала свое лицо. Она собиралась туда же, куда и Крамской, пребывая при этом далеко не в таком хорошем расположении духа. Виной тому был разговор с Тимофеем, который позвонил-таки пару часов назад – для того лишь, чтобы подтвердить самые худшие ее опасения.

Звонок застал Елизавету на кухне, где она, атакованная приступом голода, с жадностью поедала бутерброды – с ветчиной, сыром и клубничным вареньем – запивая их кофе с молоком. Вся еда была свежей и вкусной – очевидно, Царьков расстарался к ее приезду. Телефон зазвонил, когда она намазывала маслом очередной кусок французского багета. Елизавета вздрогнула, выронила из рук нож и занервничала, совершенно вдруг потеряв аппетит.

Знаешь, Лизка, все не здорово, – начал Тимофей замогильным голосом, и ей тут же стало ясно, что свадьбы у них не будет. – Мне исчезнуть придется, ты уж не обессудь…

Он говорил нехотя, будто весь разговор заранее его раздражал, и Елизавета почувствовала внезапную обиду. Как исчезнуть, а я? – спросила она чуть более жалобно, чем хотела, и Царьков сразу сделался недоволен и почти груб.

Видишь ли, – сказал он жестко, – мне сейчас не до тебя. Проблем нарисовалось – выше головы. Подожди, дай хоть главные расхлебать.

Лиза поняла, что он не шутит и не юлит – у него и впрямь случилось что-то серьезное. Как вести себя, она не знала, но обидно ей было до слез – от нее отказывались, словно от ненужной вещи. Ей страшно не хотелось почему-то, чтобы он бросал ее именно сейчас, она попыталась взять себя в руки и сказала, как могла спокойно: – Подожди, давай может вместе расхлебывать?

Царьков занервничал, торопясь и глотая слова. Ну что ты говоришь – «вместе»? – передразнил он ее. – Ты ж вообще не в курсе, даже объяснять бесполезно… – Потом покряхтел и сказал с неподдельной горечью: – Мой главный – ну тот, папаша, я тебе рассказывал уже – дуба дал вчера, пока нас прятали по островам. По-глупому, на ровном месте, в автомобильной аварии с каким-то лохом, а я без него голый – понимаешь, голый! Теперь все накинулись, сплошной беспредел, а милиция – так та вообще… Хотят следствие на меня повесить, чтоб я денег дал – откупиться. В джип наркоту подбросили для комплекта – что ты хочешь «вместе»? В КПЗ со мной вместе или куда?

Подожди, как это «подбросили»? Какое следствие, о чем ты говоришь? – Елизавета не могла понять, что происходит. Услышанное казалось ей бредом или дурным сном, еще менее реальным, чем вчерашнее похищение. – У тебя ж там друг, майор этот, что нас встречал на берегу – он-то хоть может разобраться? – воскликнула она с жаром.

Да, друг… – буркнул Царьков. – Он-то бабки и тянет, друг. Таких друзей, знаешь, за кое-что – и в музей. Подружишь тут с ними, с шакалами…

Возникла пауза, было слышно, как Тимофей хрипло дышит в трубку. А теперь ты где? – спросила Лиза, чтобы как-то продолжить разговор.

В надежном месте, – вздохнул он и как-то беспомощно хохотнул: – На даче, под арестом – раньше это так называлось. Они отстанут, Аленыч пообещал – майор этот твой, который «друг». Но, типа, заплатить нужно и с недельку где-то переждать. Вот я и ищу – где ждать, чем платить. А потом уж даже и не знаю.

Ну, недельку-то я потерплю, – сказала Бестужева негромко. – Если дело в недельке, а не в чем другом. – Потом запнулась и спросила дрогнувшим голосом: – Ты со мной вообще хочешь или нет?

В трубке послышался тяжелый вздох. Поня-атно, – протянула она. – Ну да, тебе ж теперь свадьба-то и не нужна. А я-то дура… Ну, что ты молчишь?

Царьков по-прежнему не произносил ни слова. Потом вновь покряхтел и сказал: – Ты это, если уедешь, соседке напротив ключи отдай. Ее Маня зовут, Марья Павловна. Нет, конечно, если хочешь, живи, но вдруг у тебя дела или что.

Ах, в этом смысле… – медленно проговорила Елизавета. Ну вот, – мелькнула мысль, – вот все и закончилось, а тебя гонят. Прямо как собачонку на мороз. А чего ты собственно еще ждала?

Она закусила губу и сказала ледяным тоном: – Уеду, не волнуйся – завтра же, с утра пораньше. Сегодня уже сил нет – ни на вокзал, ни в поезд. С этого бы и начал, чего уж было придумывать – следствие, наркота…

Я не придумывал, – взорвался Царьков. – Я тебе правду сказал, что ты из меня жилы тянешь? Не до тебя мне сейчас, непонятно что ли? Ты ж не знаешь ни черта – как я тут варюсь и с кем играю, что взаправду и что нет, когда пугнут только, а когда сожрут с потрохами. Куда тебе судить – сидишь там на зарплате… Меня может вовсе без ничего оставят, все с нуля начинать придется, какая мне сейчас свадьба – и ты, и вообще?

Ну да, – повторила за ним Елизавета, – именно что «вообще». Жизнь разбросала героев по разные стороны баррикад. Ясно, по крайней мере, что ты меня не любишь – и никогда наверное не любил. А я-то уж изготовилась взрастить в себе порыв чувств…

Вот видишь, – заметил Тимофей, – еще не взрастила – тоже хорошо. Если б они, положим, уже у тебя были, то и взращивать бы ничего не пришлось. А так – баш на баш, все квиты. Ничего мы с тобой друг другу не должны.

Был бы ты рядом, – сказала Бестужева устало, – я б тебе лицо расцарапала, ногтями. – Плечи ее опустились, она даже сгорбилась слегка, несмотря на привычку к прямой осанке. Потом добавила через силу: – Ну а так, ничего тебе не будет, кроме подброшенной наркоты – или что там еще тебе придумали «друзья»? Давай, расхлебывай, жених, – и отключилась, не дожидаясь, пока он что-нибудь ответит.

Она посидела немного, глядя в одну точку, и вновь непроизвольно покосилась на телефон. Ей хотелось, чтобы Царьков позвонил еще, чтобы он оправдывался, чувствуя себя виноватым, но мобильный безнадежно молчал. Тогда Елизавета заплакала – злобными, беспомощными слезами, желая ему при этом всяческих бед и козней. Попадись сейчас Тимофей ей под руку, ему бы и впрямь не поздоровилось – она чувствовала себя тигрицей, у которой разорили нору, коварно обкраденной амазонкой, хозяйкой дворцов, обращенных в пыль по чьему-то зловредному наговору.

Какой же стервец! – проносилось в голове. – Какой же мерзкий лицемерный лгун! Пусть бы все его проблемы оказались взаправду. Хоть бы ему не выбраться из них и вообще попасть в кутузку – там ему покажут сладкую жизнь!

Ей было жаль себя, жаль несостоявшейся свадьбы, вселенной внутри и всех ее чуть теплящихся жизней, в которых, взятых по отдельности или вместе, стало чудиться что-то сиротское. Никому, никому нет дела, – шептала Лиза с обидой. – Каждый норовит расписаться в своем убожестве – и этот тоже, герой на Тойоте. Тойоту-то у него отберут – или как там это у них бывает? Пусть отберут и по миру пустят – и все женщины от него отвернутся, и не нужен он будет ни одной…

Поплакав, она промокнула глаза салфеткой и осмотрелась кругом. Аппетит ее пропал окончательно, еда вызывала отвращение – равно как и вид аккуратной, только что отделанной кухни, в которой, как и во всей квартире, витал нежилой дух. Клетка с евроремонтом, – подумала Елизавета. – Провинциальная урбанистическая пастораль. Он полагал, я буду восхищена этим его комфортом? Таким можно удивить разве что местную дурочку – вот пусть и удивляет, если еще сможет. А таких, как я, эта кухня больше не увидит, и следа их здесь не будет – никогда, никогда.

Она вытащила ложку из банки с вареньем и поглядела на нее задумчиво. Капли медленно стекали вниз – кровь ангела, обращенная в сладкий яд, засахаренные алые розы… Внутри вновь остро кольнула обида, и Лиза, неожиданно для себя самой, зачерпнула ярко-красной массы и с силой плеснула на стену.

Результат оказался впечатляющ: по небесно-голубой поверхности растекалась кровавая клякса. Класс, – похвалила себя Елизавета, – вот вам и след, – затем вновь набрала полную ложку и поставила еще одну кляксу неподалеку от первой. Несколько минут она оценивающе рассматривала содеянное, потом встала и принялась изучать внутренности холодильника и кухонных шкафов – в поиске дополнительных художественных средств.

Жениться хотел? Хотел, чтоб я тут была хозяйкой? Ну вот я и похозяйничаю, – приговаривала она, распахивая дверцы. – Ну-ка, что тут у нас есть?

Осмотр не выявил почти ничего полезного, но кое-чем все же удалось разжиться. Вдобавок к клубничному обнаружилось еще варенье – вишневое. Сейчас мы устроим сладкую жизнь, даже и без кутузки, – Лиза хмыкнула и ловко откупорила литровую банку. – Сейчас вам будет натюрморт-десерт…

Она стала орудовать ложкой, тщательно прицеливаясь, как художник-абстракционист. Вместе обе субстанции давали интересное сочетание цветов, а вишни вдобавок смотрелись очень красиво на светлом полу – трагически и беззащитно. Вы хотели быть живописцем, Николай Крамской? – громко спросила Елизавета. – Так вот, вы опоздали. Здесь, в Сиволдайске, живописец – я! Никогда не думала, что у меня талант.

В холодильнике нашлись куриные яйца, которые тоже пошли в дело. Вскоре кухонные стены были разукрашены на совесть, и Лиза признала, что получилось у нее неплохо. Картина моей жизни, – пробормотала она, оглядываясь кругом. – Прямо, как Джексон Поллак. Хоть тот, конечно, делал все не так.

Она повертела в руках пакет с молоком, но решила, что молочные пятна не попадут в цветовую гамму. Зато, банка с медом пришлась кстати – его разводами она щедро украсила поверхность керамической плиты. На этом пришлось остановиться – ее фантазия сошла на нет.

Жаловался, что один живешь? – мрачно произнесла Елизавета. – Ну так, значит, привык к уборке. Что поделать, гостья была – сам пригласил, я не напрашивалась. Или пусть шлюхи твои поработают, они не принцессы, им не привыкать… – Она еще раз обвела кухню критическим взглядом и, гордо выпрямив спину, прошествовала в гостиную, стараясь не ступить ни во что липкое.

Там пыл ее неожиданно иссяк. Елизавета прошлась в сомнении вдоль серванта и книжных полок, но бить посуду или рвать книги ей в голову не пришло. Она вообще жалела ни в чем не повинные вещи, а эти к тому же были изысканны и изящны. Рассеянно полюбовавшись бокалами из хрусталя и чайными чашками из китайского фарфора, Лиза уселась в знакомое уже кресло и попыталась подвести итоги.

После пролитых слез и кухонного погрома мысли ее не прояснились ничуть. Голова шла кругом, и на душе с каждой минутой становилось все тоскливей. Там засели обида и недовольство миром, но за ними скрывалось что-то еще – след незнакомого отчаяния, тревога, утвердившаяся тяжело и прочно, как неподатливый холодный ком. Комната была чужой, и город за окном был ненавистен и чужд. Во всем пространстве, куда ни дотянись воображением, не было ни сочувствия, ни тепла.

Что я здесь делаю? – спросила себя Лиза и в недоумении пожала плечами. – Это все то письмо проклятое виновато!

Она попыталась представить себе Царькова и поняла, что не очень твердо помнит его черты. Было неясно, легче ей от этого или нет. Елизавета еще посидела, будто прислушиваясь к чему-то, потом произнесла со вздохом: – Что ж, придется забыть, – но слова прозвучали слишком робко. В них не было куража, и в ней самой не было сил – как в лихорадке или дурном сне. Казалось даже, что дело вовсе и не в Царькове, не в обиде и не в расстроенной свадьбе.

Это испугало ее, она стала уговаривать себя, шепча что-то не очень связное. Он кто мне? – Никто и бог с ним, – бормотала она, зябко потирая плечи. – Напридумывала я чересчур, да еще и приехала этакой фифой. Он небось струсил, хоть и столичный мальчик. Похоронил себя здесь и от таких отвык. Жалеть его надо – и только, а жизни у нас разные совсем. Хоть в чем-то он, конечно, получше других…

Ей мельком вспомнилась Москва и череда мужчин, неинтересных и ненужных, а потом – как всю последнюю неделю ее водили за нос, настраивая на романтический лад. Елизавета раздраженно фыркнула и всплеснула руками. Нет, но каков мерзавец! – воскликнула она с возмущением и пожаловалась сама себе: – Доверчивые мы, бабы. Во все верим, что нам ни подбрось – цветы, сердце из кусочков, Число души…

Время шло, тягучее, как патока. Бестужева сидела, не двигаясь, глядя прямо перед собой. Потом на балконе что-то звякнуло и зашуршало, она очнулась и оглянулась заполошно, но за стеклом не было ничего, кроме низких туч.

Кошка наверное, – подумала Лиза и повертела головой, осматриваясь в комнате будто заново. – Как же пусто тут у него, как же голо и неуютно – даже безделушек никаких нет. Вообще, хватит о нем вспоминать – слишком много чести ему выходит. Он хитрый, и я хитрая; он в сторону, и я прочь.

Тяжелый ком внутри шевельнулся вдруг, и все тело отозвалось непроизвольной дрожью. А о чем же еще вспоминать-то? – спросила она вслух и беспомощно развела руками. Что-то было не так и становилось все хуже. Что-то рушилось в сознании – беспричинно, но необратимо. На нее наваливалось ощущение несчастья, безысходности, тупика. Комната казалась клеткой, но там, за стенами, поджидал враждебный воздух, пространство, лишенное смысла, которое не измерить и не окинуть взглядом. Город тоже терялся в нем, растворяясь в реке, полях, лесах, желтой степи. Она будто ощущала их присутствие, чувствовала дыхание, запах. В них была энергия равнодушия, убивающего надежду – и становилось ясно, как редко это бывает, когда какая-то надежда есть вообще.

Еще вчера все было так забавно – был Царьков, были планы, и многое виделось впереди. Теперь же от планов не осталось и следа, в мыслях царил хаос, и он же будто подступал со всех сторон. Его нельзя было осознать, назвать словом, выговорить кому-то. Это было жутко – оставаться с хаосом наедине, не закрывая глаз, не пряча лицо у кого-то на груди. Вновь земля шаталась под ногами, и ни на что нельзя было опереться – все рассыпалось в прах.

Елизавета подумала, что души всех, живущих в этом городе должны иметь толстенную броню. Стихии здесь победили разум – и всякое сочувствие друг к другу. Такая вот жизнь, – произнесла она жалобно и оторопела от верности этих слов. Ей вспомнился Крамской; она почувствовала вдруг, что его «высшие силы» не так эфемерны, как казалось – и, наверное, жестоки и недобры.

Хорошо мужчинам, – подумала она со злостью, – ищут знаки, разгадки, верят во всякую чушь. А мне не во что верить, я даже намеков не понимаю вовсе. Простушка, одно слово. Только и умею, что соблазнять, да и то не всех.

Лиза кривилась, хмурилась, прислушивалась к себе. Лучше не становилось, становилось больнее. Ладони были холодны, как лед, глаза невидяще смотрели в стену напротив. Нужно же что-то делать! – воскликнула она в отчаянии, и тут же вспомнила про ресторан и уцепилась за эту мысль.

Поеду веселиться и пить! – твердо сказала себе Елизавета. – И интрижку заведу, хоть с тем же Крамским. – Потом подняла руку, чтобы поправить волосы, и вдруг заметила кольцо у себя на пальце.

Надо же, бабушкину реликвию-то позабыл, – подумала она. – Небось и вправду крепко его прижали. Оставить что ли здесь, на столе? Нет, возьму пожалуй с собой – захочет, сам за ним приедет. Поделом ему, пусть позлится.

Елизавета рассмеялась нервным смешком, удивляясь сама себе. Было ясно, что сознание настойчиво искало способ спровоцировать Тимофея на еще один контакт. Дура! – выругала она себя, отметив все же, что кольцо, предмет материальный и зримый, компенсирует в какой-то мере отчужденность мира. В любом случае, сидеть и предаваться переживаниям больше было нельзя. Собрав все силы, Лиза выбралась из кресла и отправилась в ванную, на ходу расстегивая блузку.

Под горячим душем она наконец согрелась, и тревога отползла неохотно куда-то дальше вглубь. Растершись полотенцем, Бестужева подошла к зеркалу и мрачно кивнула своему отражению. Впрочем, настроение улучшалось понемногу. Кем бы нам заделаться сегодня? – спросила она вслух, покачав головой. – Инфантильной барышней или европейской львицей? Сексапилкой, проведшей бурную ночь, или нимфеткой с персиковыми щеками?.. – Потом поплескала в лицо холодной водой и подвергла его тщательному осмотру в поисках припухлостей и следов недавних слез. Результат ее удовлетворил, к тому же и морщин было немного, а кожа казалась совсем молодой.

Еще многое выдержит, – подумала Елизавета, и это сразу прибавило бодрости. Накладывая тональный крем, она почувствовала, что в ней просыпается творец – приятно было создавать себя заново, наблюдая, как из нее, такой расстроенной еще час назад, рождается другой человек. Точными движениями она, не жалея, нанесла тени на веки и тушь на ресницы и отметила, что из зеркала на нее уже смотрит очень даже красивая женщина.

Это потому, – мелькнула еще одна приятная мысль, – что она была такой с самого начала, даже и рисовать-то почти ничего не требовалось, лишь слегка кое-что оттенить. Да, глубиной глаз природа ее не обделила, они сейчас немного влажные, в этом есть особый шарм…

Вот вам всем, – сказала Елизавета мстительно и нанесла румяна – так, чтобы скулы стали прозрачно-розовыми, словно потертыми мужской щетиной. Вид получился несколько экзальтированный, обещающий многое тем, кто хочет обжечься. Наконец, дошла очередь и до губ, им она уделила особое внимание и, как достойное дополнение румянам, сделала их яркими с чуть расплывшимся «зацелованным» контуром.

Что ж, – оценила она результат, – очень, очень… – и завершила процесс прозрачным «блеском», влажным, как настоящий поцелуй, от которого, как известно, недалеко и до остального. Зеркало утверждало, что она неотразима, и Лиза не сомневалась, что это так и есть. Тут же она вспомнила совсем некстати Тимофея и его Тойоту, и как на пути в рогожинский ЗАГС ей хотелось сбросить старую оболочку, обратившись кем-то совсем другим. Вот она, шкурка ящерицы – пробормотала Елизавета, зная твердо, что другой ей не стать. Тяжелый ком вновь ожил на мгновение, она почувствовала себя безмерно одинокой, но отчаянным усилием прогнала ощущение прочь. Оно предвещало новые слезы, допустить которые со столь тщательно наведенным макияжем было, конечно же, никак нельзя.

	оглавление

© Вадим Бабенко.
Все права защищены.