Простая душа Главы 19-21

оглавление

Между тем, об утренней аварии, после которой «покровитель» Царькова внезапно отбыл в иной мир, к вечеру того же понедельника все еще не знали ни похитители, ни их пленники. Запущенный механизм «акции» продолжал движение, пусть и потерявшее всякий смысл. План, разработанный бандитами, и утвержденный «покровителем», вовсе не собиравшемся умирать так скоро, выполнялся пункт за пунктом – несмотря на неувязку с составом действующих лиц.

Видавший виды катер, отчалив от заброшенной пристани, укрытой кустарником, резво пересек Волгу. Здесь она разлилась широко и свободно, противоположный берег терялся в зыбкой дымке. Мелкая волна рябила на солнце, река текла медленно и плавно, безмятежная, как спящий зверь. Все вокруг дышало покоем, простор завораживал до умиления, но пленникам было не до красивых видов. Они сгрудились посреди палубы под надзором двух бандитов, развалившихся на боковых сиденьях. У штурвала стоял хозяин судна – невзрачный мужичонка, то и дело сплевывающий за борт. Тимофей прижимал к щеке носовой платок, остальные были невредимы и лишь переглядывались тревожно, не произнося ни слова.

Ситуация до сих пор не укладывалась у них в голове. С одной стороны, происходящее казалось нелепым – слишком уж резким был переход от привычной безопасной жизни к сюжету дурного боевика, в который их столь бесцеремонно вовлекли. С другой же, не приходилось сомневаться в удручающей реальности событий: черные пистолеты отнюдь не выглядели игрушками, да весь облик похитителей говорил о том, что шутки с ними по-настоящему плохи. Захваченных тщательно обыскали, отобрав мобильные телефоны – в том числе и Елизавету, невзирая на ее возмущение. Царьков сунулся было протестовать, но сразу получил рукояткой по скуле, а перед посадкой в катер бритоголовый бандит внимательно оглядел всю компанию, и от этого взгляда неприятно засосало под ложечкой. Сейчас у нас будет речная прогулка, – произнес он негромко, – так вот, чтоб вели себя как на прогулке – чинно и тихо. Если кто вздумает шалить – купаться полезет или голос подаст – тому сразу пулю, усекли?

Каждый понял: так оно и будет – рука у него не дрогнет ни на миг. На катере стояла тишина, нарушаемая лишь ровным тарахтением мотора. Через двадцать минут они оказались на другой стороне и стали петлять по протокам среди бесчисленных островков. У одного из них, ничем не отличавшегося от остальных, катер вдруг нырнул в камыши, спугнув большую цаплю, и вскоре причалил к шатким деревянным сходням. Тут, очевидно, когда-то была турбаза или дом отдыха одной из окрестных фабрик, разорившейся и брошенной после распада Союза. Сквозь сосны виднелись останки коттеджей – карточные домики из дырявой фанеры с дранкой, вывалившейся наружу, как после урагана или смерча. Среди них бродили две собаки с одичавшими глазами, а у самой воды стояла будка сторожа – строительный вагончик допотопных времен, вкопанный в землю и просевший на один бок. Рядом с ним можно было представить дряхлого пропойцу с берданкой, поросшего седоватым мхом, но, вместо него, там стоял высокий широкоплечий тип с оттопырившейся полой рубахи и, ухмыляясь, смотрел на приехавших. Прибыли, – констатировал он. – Что-то вас много.

Много не мало, – угрюмо откликнулся бритоголовый, – в хозяйстве пригодится. Поосторожней с ними, тот, в галстуке, чудит немного. – И потом прикрикнул на пленников: – Не зевать, не на курорте. Выгружаемся – поплавали и будет.

Все сошли на берег, с трудом балансируя на прогнивших досках. Вид у захваченных был несколько оторопелый, но, в целом, они уже начали приходить в себя. Тимофей смотрел себе под ноги и о чем-то напряженно думал. Николай с Елизаветой, казалось, так и не смогли пока поверить, что все происходит на самом деле, и лишь Фрэнк держался с таким видом, будто случившееся полностью соответствовало его ожиданиям. Послушайте!.. – начала было Елизавета, но на нее даже не оглянулись, лишь Царьков поднял наконец глаза и сказал тихо: – Подожди, Лизка, эти, думаю, не при делах, – на что старший из бандитов, до того молчавший, саркастически хмыкнул и покачал головой.

Ну, двинули, – скомандовал кто-то, и вся группа зашагала вглубь острова, петляя по узкой тропе меж высоких разлапистых сосен и зарослей ежевичника, над которыми жужжали пчелы. Сосновые иглы скрипели под ногами, пахло хвоей и речной водой, потом кроны сомкнулись над головой, и на тропе потемнело, как в сказочном лесу. Не отставай, красотка, – обернулся к Елизавете широкоплечий с оттопыренной рубахой и глянул на нее с интересом, только что не цокнув языком. – Столичная, сразу видно, – прибавил он, но Бестужева, не удостоив его ни ответом, ни взглядом, поравнялась с Тимофеем и пошла рядом с ним. Тропа вскоре вывела их на большую поляну, где стоял новый добротный сруб. На нем красовалась надпись «Администрация», вокруг бегала еще одна собака, очень грозная на вид, которая, завидев людей, поджала хвост и юркнула прочь. Вэлкам хоум, – широкоплечий продолжал дурачиться, – сейчас отопру и загрузим, как селедок.

Не болтай, Юрец, действуй давай, – недовольно одернул его бандит с бритой головой. Тот покладисто пожал плечами, распахнул дверь, лишь чуть-чуть повозившись с замком, и сделал широкий шутовской жест рукой: – Прошу!

По лестнице, начинавшейся прямо у входной двери, захваченных отвели вниз, в большую полуподвальную комнату, очевидно служившую бильярдной. Узкие окна под потолком были забраны решетками, в центре громоздился бильярдный стол, окруженный диванами, тянувшимися вдоль стен. В одном из углов, у стойки пустого бара, была еще одна дверь, распахнутая настежь, за которой виднелся новенький рукомойник. Воздух был несвеж, но, в целом, ничем неприятным не пахло – помещением явно пользовались не так давно.

Один из конвоиров втащил в комнату большую упаковку питьевой воды. Попейте водички, успокойтесь, – бритоголовый криво усмехнулся. – Сортир вон, у бара. Жратвы нет, ну да ничего, потерпите. Сидеть тихо, не дергаться – дверь крепкая, а снаружи никого, кроме нас. Если кто бузить начнет, успокоим без церемоний... Бандит замолчал, обвел пленников глазами, словно ожидая возражений, и вдруг подмигнул Елизавете, усмехаясь все той же кривой ухмылкой. Не трусьте, вам плохого не сделают, все из-за этого, делового, – кивнул он на Тимофея и повернулся, чтобы выйти.

Эй, орлы, а где ваш главный? – спросил Царьков ему в спину довольно-таки твердым голосом. – С кем тут можно потолковать, вообще?

Бритоголовый вновь обернулся и смерил его взглядом. Главный придет, не волнуйся, – процедил он негромко. – Натолкуешься с ним еще, мало не покажется. Сиди пока, не рыпайся, – и вышел прочь, захлопнув за собой дверь, хищно лязгнувшую замком.

Долгое время все молчали. Тимофей был замкнут и погружен в себя, остальные же, посматривая в его сторону, просто не знали, что сказать. Елизавета Бестужева отошла к стене с окнами наверху и внимательно рассматривала стекла, Николай ковырял кожаную обивку дивана, а Фрэнк, открыв бутылку с водой, сидел, уставившись в одну точку и делая время от времени короткий глоток.

Невзначай – как палец в патоку, – произнес наконец Царьков. – Ничего не скажешь, влипли по полной. Вот она, мышеловка, и дверца захлопнулась, но я не понял – а где приманка? Что-то я не помню никакого сыра – я ведь вообще не разевал рот на чужие куски.

Да, даешь ты, – Николай глянул на него исподлобья. – Ты нас специально с собой потащил? Как прикрытие или что-то вроде? Так не делают – если уж знал, что за тобой охота.

Елизавета вздрогнула и обернулась, а Тимофей отчаянно замотал головой. Ни сном, ни духом! – сказал он с жаром и повторил вновь: – Ни духом. Нет на меня охоты, все у меня тут схвачено в лучшем виде. Я даже денег никому не должен, да и мне тоже, если подумать.

Да ладно, – махнул рукой Крамской, – чего теперь-то считаться. Они ж тебя знают, видно сразу, а мы им – до одного места.

Он вскочил с дивана и стал ходить туда-сюда, заложив руки за спину. Прямо, как птица-скретарь, – подумала Елизавета, обернувшись, и рассмеялась коротким нервным смешком. Царьков посмотрел на нее с удивлением и сокрушенно вздохнул.

Они-то знают, да я их не знаю, вот в чем беда, – сказал он глухо: – Жив останусь – разберусь конечно. И медведя, как говорится, бьют да учат… Зря ты наезжаешь, – добавил он, обращаясь к Николаю. – Я так не подставляю, привычка не моя. Вы мне, ладно, чужие, но Лизка-то своя – и она тут же, наравне… Или и ты думаешь, что я тобой прикрылся? – спросил он вдруг Елизавету.

Что ты болтаешь, – негромко сказала та и подошла к нему, – не глупи, я за тебя. Вместе пришли – вместе и уйдем, как в кино. Мне-то поверите, что мы не догадывались ни о чем? – повернулась она к Николаю с Фрэнком. – Просто ехали жениться, а эти – как гром с ясного неба.

Гром не из тучи, а из навозной кучи, – проворчал Николай. – И откуда тут у вас в провинции такие страсти? Что, Фрэнк, похоже на Голливуд?

А я и ему верю, не только невесте, – сказал вдруг Фрэнк Уайт. – Хоть еще сегодня я вообще зарекался верить русским. Ты, Лиза, права, вместе уйдем, и Тимоти, по-моему, не врет.

Ну не врет, так не врет, – Николай пожал плечами. – Раз не знал, так и запишем. Жаль только, что свадьба откладывается.

Он снова сел на диван, заложил ладони за голову и потянулся с нарочито равнодушным видом. Свадьба от нас не убежит, – усмехнулась Елизавета. – И вообще, хватит вам пререкаться. Вон, посмотрите лучше – стекло разбито.

Действительно, у одного из оконных стекол был отбит край, и через отверстие проникали внешние звуки. Все подошли поближе и уставились на окно, хоть было понятно, что к освобождению это не приближает ни на шаг.

Говорить нужно потише, – буркнул Николай, – а то еще, глядишь, подслушивать будут.

Нужны мы им, – Царьков угрюмо махнул рукой. – Сидим тут беспомощные, как кролики. Чего нас слушать – особенно этим шестеркам?

Он отошел и опять уставился в пол, напряженно о чем-то размышляя, а Николай вдруг глянул на него и ухмыльнулся. Вот видишь, – сказал он веско, – хоть тебя тут и называют Царь, но ты все же не бог. Не обижайся, это каламбур. Знаешь, как про капитана Кука.

Ну и чего про Кука? – мрачно поинтересовался Тимофей.

Поучительно вышло, – Крамской вновь усмехнулся. – Когда аборигены увидели Кука, они приняли его за бога – поэтому сначала им не пришло в голову его сожрать. Но он допустил ошибку – выучил туземные слова или был слишком ласков с какой-то из дикарок. Тогда они поняли: он не бог – и тут же его съели. Очевидно, плавать по морям было не для него.

Елизавета окинула Николая долгим взглядом. Кто же Вы на самом деле, Николай Крамской? – спросила она задумчиво.

Лунатик он, – пробурчал Тимофей, – но я, ладно уж, не обижаюсь. Надеюсь, и он на меня тоже – все и так из-за меня в дерьме по самые уши.

Тихо, – прошипел вдруг страшным шепотом Фрэнк Уайт Джуниор и показал пальцем на разбитое стекло. С улицы доносились голоса – очевидно, бандиты вышли из дома наружу. Вскоре стало ясно, что двое из Фольксвагена прощаются с широкоплечим по имени Юрец – не иначе, собираясь покинуть остров. Прощание затягивалось, один из них вспомнил сальный анекдот, и вся троица от души хохотала несколько минут, но наконец кто-то, наверное бритоголовый, сказал хрипло: – Ну давай, ты тут за старшего, – и голоса смолкли, а еще через четверть часа вдали послышалось знакомое стрекотание мотора. Пленники многозначительно переглянулись: стало ясно, что охранять их оставили лишь одного человека.

Ну что, – прошептал Царьков, – это шанс? Давайте сюда, побеседуем.

Они сгрудились в углу комнаты, подальше и от входа, и от разбитого стекла. Николай, подумав, распахнул дверь туалета и пустил воду в рукомойнике. Белый шум, – пояснил он, – никто нас теперь не подслушает. Лунатик, одно слово, – заметил на это Царьков, – ну, зато конспирация у нас на уровне. Значит, так... – и они стали обсуждать отчаянный план, без которого, увы, рассчитывать на благоприятный исход было сложно.

Тимофей так и сказал без обиняков, и все с ним согласились, разом посерьезнев: действительно, уж слишком легко бандиты относились к тому, что пленники видели их лица. Сама собой напрашивалась мысль, что ничего хорошего их не ждет, раз уж похитители решили не задаваться вопросами камуфляжа. Чем они помешали таинственному «главному», в чем их вина, и не есть ли все это трагическая ошибка, понять было нельзя, и они решили оставить теории на потом. Лишь Крамской порой задумчиво посматривал на Тимофея, но и он вынужден был признать, что не имеет причин подозревать того в двуличии. Сосредоточиться следовало на вопросах сугубой практики и особенно на главном из них – «Что делать?» – не тратя времени и сил на любимое русское «Кто виноват?»

Они шептались долго, хоть вариантов было не так уж много. На насилие следовало ответить насилием, выбрав верный момент и уязвимое место. Схема вырисовывалась лишь одна: напасть на охранника, пока он сторожит их в одиночестве, разжиться его оружием и выбраться из бильярдной, а потом уж выискивать дальнейшие пути к свободе. По крайней мере, в воздух стрельнем и поорем, – подытожил Тимофей, и все с ним безоговорочно согласились.

Гораздо больше споров вызвала самая трудная часть плана – физический контакт с широкоплечим бандитом, который, хоть и казался добродушнее остальных, был, конечно же, очень опасен. Никто из вас в спецназе не служил? – поинтересовался Царьков у Николая с Фрэнком и констатировал со вздохом: – Ну, тогда шансы малы, – после того, как те помотали головами.

Главное – заставить его открыть дверь, – пробормотал Николай, нервно потирая ладони. – Нас все же много, за всеми не углядит.

Ну да, где дверь, там и пуля. Много, не много, а жить каждый хочет, – ворчливо ответил ему Тимофей, но тут же признал, что другого выхода нет, и они стали прикидывать последовательность действий, сводящую к минимуму фатальный риск.

В конце концов, операция была разработана и получилась вовсе немудреной. С кем-то должен был случиться приступ – нервного удушья или астмы; на это мог «клюнуть» их сторож – преждевременная гибель одного из заложников едва ли входила в планы «главного». Кандидатура «заболевшего» обсуждалась весьма горячо – именно ему выпадала задача первым вступить с охранником в борьбу, чтобы лишить того подвижности хоть на короткий миг, пока ему на спину не бросятся остальные. Каждый рвался в герои, в том числе и Елизавета, утверждавшая не без оснований, что от нее, как от женщины, меньше всего ожидают каверз, а вцепиться во врага – всеми конечностями, а также, если потребуется, когтями и зубами – она может не хуже, чем любой из них. Трое мужчин, однако, были непреклонны, заявив, что никак не могут подвергнуть даму еще большей опасности, чем та, в которой она находится и без того, а следом отмели и кандидатуру Тимофея, очевидно представлявшего для бандитов самую «серьезную» фигуру из всех. Это означало повышенную бдительность и крайнее недоверие к неожиданностям – внезапное недомогание, как любая случайность, должно было произойти с тем, кто и попал сюда случайно. Из таковых оставались Николай и Фрэнк, и выбор, вполне логично, пал на последнего – как на иноземца, организм которого вполне способен выкинуть фортель, столкнувшись с суровостью русских реалий.

Царьков бесцеремонно поинтересовался у Уайта Джуниора, не спасует ли тот в последний момент, на что Фрэнк отреагировал весьма страстно, обидевшись на такое недоверие. Но Елизавета тут же погладила его по плечу, и Николай с Тимофеем сделали вид, что верят в него, как в себя, так что он успокоился и даже несколько побледнел от гордости. Роли остальных распределили быстро, и на этом обсуждение завершилось – на деловой, пусть и тревожной ноте. Чья возьмет, та и домой пойдет, – хмуро сказал Царьков. – Будем стараться, а то ведь и убить могут, – и все промолчали, окончательно осознав, что угроза реальна и близка.

Осуществлять задуманное решили через час – приступ «болезни» вряд ли мог произойти так сразу. Эй, охрана! – крикнул Тимофей и потом, когда никто не отозвался, заорал совсем уже во весь голос: – Юрец! – и заколотил кулаками в дверь. Проверка связи, – шепнул он остальным, подмигнув, когда за дверью раздались шаги и недовольный голос: – Чего шумишь?

Когда с главным говорить будем, Юрец? – спросил Царьков развязно. – Сколько можно людей держать, они вообще ни при чем.

Для кого Юрец, а для кого Юрий Петрович, – прогудел охранник из-за двери. – Ты не хами, а то станешь у меня смирным – в момент. С главным будешь говорить, когда тот захочет; сиди пока, береги здоровье… – и шаги стали удаляться вверх по лестнице.

Есть контакт, – удовлетворенно сказал Тимофей и сел рядом с Елизаветой на диван.

Болит? – спросила она участливо, показывая на рассеченную щеку.

Да ну, ерунда, царапина, – отмахнулся он. – Ясности никакой, вот в чем беда. Чтоб людей красть – тут и понятий таких нет, но башку-то ведь все равно отстрелят по-честному!

Знаешь, – сказал ему Крамской с соседнего дивана, – я конечно лунатик по-твоему, но признаюсь: мне все это не странно. Чего-то я подобного ждал – хоть конечно и не в такой форме. Твоей жизни я не знаю, а в моей теперешней как-то все вдруг перекосилось и напряглось – и несет меня неизвестно куда, и толкает, и тянет…

Нет-нет, ты не думай, – добавил он спокойно, заметив, что Тимофей ухмыляется с неприкрытым сарказмом. – Я вполне адекватен, я быть может нормальней тебя. Но что-то высшее давно от меня чего-то хочет – и никакой неадекватности в этом нет. Я знал: в этой поездке произойдет нечто, и может завеса приоткроется наконец – так вот оно наверное и происходит, несуразное, со своим смыслом… Или, может, это с тобой шутит сила, а ты гадаешь по своим слабым меркам?

Да уж, сила, гиперборейский петух, – пробормотал Царьков, обнимая Лизу за плечи. – Ты мне мистику не гони, ты ж не поп. Если выберемся, я все свои каналы подключу – пусть ищут, не люблю, когда меня железкой бьют по скуле. Небось, конкуренты скрытые – о которых я не слыхал… – Он покачал головой, словно в раздумье, и прибавил: – А в твои материи верится с трудом, будь ты хоть умнее всех. Сдается мне, высшим силам не до нас, а в такое играть и вовсе не по чину – лев, знаешь ли, мышей не давит.

Так что, Николай, может это мы из-за Вас тут страдаем? – спросила вдруг Елизавета с вызовом. – Зря Вы, значит, на нас наговаривали.

Не стоит путать следствие и причину, – ответил Крамской холодно. – А также случай, сопутствующий месту – если логически замкнуть. Если бы не вы и не ваша свадьба, я б быть может имел приключение куда менее опасного свойства. А уж наш американский друг и подавно.

Случай, говоришь, – протянул Царьков насмешливо, – ну да, ну да. В этой стране по случаю очень даже можно схлопотать, да и без случая тоже. В любом, как говорится, месте. Я вот для Лизки причина, и она для меня причина – а где следствие, мы пока не разобрались. Распишемся вот – будет нам и следствие, незатейливое, но веское. А как «заказчика» найду, который нас сюда определил, я ему такое следствие устрою…

А я, – встрял вдруг Фрэнк Уайт, – я считаю, что Николай прав – по поводу сил. У меня явный пример, я сразу не видел, а он мне открыл сейчас!

Как интересно – ну и что же случилось? – подбодрила его Елизавета. Она прижалась к Царькову и казалась теперь умиротворенно-спокойной, как на загородной прогулке. Слова Крамского помогли и ей – она поняла будто, что тоже ничуть не удивлена. Все перевернулось с ног на голову – ну так что ж? За последние дни это уже не в первый раз. Она становится другой, с ней должны происходить другие вещи. Прежняя, она вряд ли очутилась бы здесь с Тимофеем, но теперь у нее старинное кольцо и совершенно непонятное будущее. А себя прежней – нет, не жаль.

Я… – начал Фрэнк и затряс рукой, мучительно подбирая слова. Подобно прочим, он осознал в одну секунду, что происходящее с ним – начиная со знакомства с Нильвой – есть одна неразрывная цепь событий, ведущая к предопределенному финалу. Здесь, на острове все и решится – это последнее испытание, решающая встряска мозгов... Он стал судорожно перебирать факты, имена, лица, и его озарило: Ольга! Это было не зря – и она, и ее наручники, и все, все, все. Уайт Джуниор почувствовал, что ничего не боится, что готов бороться с охранником в одиночку, и выпалил вдруг, неожиданно для себя самого: – У меня так, что я хочу жениться на русской женщине!

Неплохо, – оценил Тимофей и совсем уже изготовился сострить, но Елизавета ущипнула его за руку. На русской женщине… – повторила она, внимательно глядя Фрэнку в глаза. – На любой или на уже знакомой? Они ведь бывают разные; жениться на русской – это может выйти очень опрометчивый поступок.

Нет-нет, – заторопился Фрэнк Уайт, – на знакомой уже совсем, я хорошо ее знаю. Неделю, – добавил он, отчего-то почувствовав себя неловко.

И кто же она? – продолжала допрашивать его Бестужева. – Как ее зовут, где работает, сколько лет?

Фрэнк глянул на нее беспомощно и страдальчески поднял брови. Он был так комичен, что все вдруг развеселились. Даже опасность подзабылась будто – вопрос о невесте Уайта Джуниора оттеснил ее на задний план.

Ее, э-э, зовут Ольга, – с трудом выговорил тот. – Она еще учится, совсем молода. Будущий архитектор, – уточнил он с некоторым сомнением, но смотрел теперь на Елизавету куда смелее, словно принимая вызов и готовясь стоять на своем до конца.

Архитектор? – переспросила Бестужева. – Это конечно же очень ценно. Но скажи, у тебя здесь было с кем-то еще? Так не годится – только встретил и сразу свадьба. Нужно без спешки – кружить головы, расставаться, бросать. И тебя пусть бросают, это тоже полезный опыт – будешь страдать, не спать ночами.

Она говорила с лукавой улыбкой, за которой, впрочем, скрывалось что-то пытливое. Хоть, конечно, бывает такая любовь… – добавила она негромко. – Жизнь вообще такая штука…

Когда-то, – признался Фрэнк Уайт, – у меня уже была русская девушка. Я тут учился в школе – очень давно.

Готов спорить, ее звали Наташа, – вмешался в разговор бесцеремонный Царьков.

Да, – согласился Фрэнк и покраснел. – Наташа, но она была другая. И теперь вот Ольга другая. Мы познакомились в самолете, – сказал он зачем-то и прикусил губу.

О, расскажи, расскажи, – потребовала Лиза. – Сейчас самое время для романтической истории. Фрэнк Уайт стал отнекиваться, но она была непреклонна. Нет, ты должен, должен, – уверяла она, будто в шутку, зная, что ему не по силам с ней спорить, и Фрэнк конечно же сдался.

Мы сидели вместе – там, где аварийный выход… – начал он, тут же запнулся, помолчал немного и сказал: – Нет, лучше не так. Сначала нужно о высших силах. Дело в том, что я приехал в Россию искать клад.

Все вытаращили на него глаза, а потом Николай хлопнул себя по колену и вскричал с досадой: – Ну да, я же должен был догадаться. Конечно, какое уж там поместье…

И что ж, неужто нашел? – спросил Царьков у Фрэнка с неподдельным интересом.

Нет, – честно признался тот. – И наверное найти не мог. Но лучше обо всем по порядку.

Он стал вдруг говорить уверенно и быстро, почти не путая русские слова, начав издалека – еще со школьных времен, с тех счастливых лет, когда семья Уайтов вкушала в полной мере удовольствия московской жизни. О последующих разочарованиях он поведал довольно-таки скупо, поспешив перейти к насущным вещам – Акселу Тимурову и программистам из России, поневоле возродившим в нем смутную тягу к далекой стране. Программистов Фрэнк отметил особо, даже и сейчас чувствуя к ним чуть брезгливую привязанность, а потом сделал драматическую паузу в преддверии события, ставшего краеугольным.

Таким вот образом: я все время был с русскими – это ли не рука судьбы? – вопросил он с некоторым даже пафосом, вовсе ему не свойственным, и, вздохнув, перешел к рассказу о злосчастной вечеринке и о питерском еврее Нильве с глазами вечного странника, которого судьба, как видно, избрала в коварные посланцы. Услышав о рукописях пугачевской поры, Николай Крамской не смог сдержать возгласа удивления и стал смотреть на рассказчика очень странным взглядом, а когда тот дошел наконец до секретной схемы захоронения сокровищ, схватился за голову и захохотал.

Нет, нет, Фрэнк, я не над тобой, не думай, – бормотал он сквозь смех. – Просто это так совпало – и Пугачев, и полнейший абсурд. И надо ж было нам столкнуться, а я и не понял… – и долго еще не мог успокоиться, шепча что-то себе под нос. Тем временем, Уайт Джуниор с несколько смущенным видом описывал свое утреннее фиаско, не забыв упомянуть и инвалида с милиционером, от которых его спас Николай, счастливо оказавшийся поблизости. Закончив, он склонил голову набок и неуверенно сказал: – Ну, вот так.

История произвела сильное впечатление – особенно на Царькова, который долго вертел в воздухе рукой, пытаясь выразить какую-то эмоцию, а потом протянул насмешливо: – Ну ты, Фрэнки и это… Как бы помягче сказать… Легковерен, да. – Уайт кисло усмехнулся и согласился в том смысле, что да, наверное чересчур, явно ожидая дальнейших издевок, но тут ему на помощь пришла Елизавета, слушавшая, как и все, с большим вниманием.

Это очень интересно, – сказала она, – и все так стройно… Я бы даже не стала лезть с упреками, будь я твоей женой или подругой. Но ты упустил главное – невесту-архитектора и самолет, самолет…

И еще – Пугачев, – вмешался Николай. – Объясни, почему тебя так задело – ты что про него знаешь? Это вообще потрясающее совпадение.

Нет, Фрэнки, ты извини, но у нас тут сказали бы, что ты «лох», – гнул свое Царьков, ухмыляясь во весь рот.

Эй-эй-эй, – Лиза подняла вверх ладонь. – По-моему, мы отвлеклись. – Она оглядела присутствующих, задержала взгляд на Фрэнке и строго, раздельно произнесла: – Я. Хочу знать. Что произошло в самолете.

Ну… – сказал Фрэнк и виновато моргнул: – Ну ладно. – Потом наморщил лоб и перешел к романтической части своего рассказа. Мы сидели вместе – там, где аварийный выход, – повторил он вновь. – Сначала я стеснялся и совсем не мог говорить…

Мысли его тем временем выстроились в очень связную картину. Ночи, проведенные с черноволосой путаной, неловкие обещания и ласковые слова – все это сомкнулось воедино с фантазией, рождавшейся у него в голове. Самолет хитрым образом расставлял все по местам – и Фрэнк, не умея лгать, теперь с легкостью придумывал на ходу, проживая будто взаправду то, что и должно было с ними произойти, будь этот мир немного лучше.

История и впрямь случилась с ним когда-то, хоть конечно фигурировала в ней не Ольга, а совсем другая женщина – молодая итальянка, с которой они летели из Вашингтона в Сиэтл. Фрэнк заметил ее еще при входе в салон, а очутившись рядом, действительно вдруг потерял дар речи – и даже не мог произнести «хай». Ей впрочем было не до него, она сидела, отвернувшись и опустив глаза, потом засуетилась, стала рыться в сумочке и в карманах, осматриваться напряженно, будто потеряла что-то, а после вновь затихла и уставилась вдаль невидящим взглядом. Тогда он решил, что она больна рассудком, но это было не так – она просто очень боялась лететь.

Когда они оторвались от земли, у нее вдруг задрожали губы и выступили слезы. Фрэнк Уайт хорошо это видел, потому что все время косился в ее сторону краем глаза. Она была красива – черноволосая, с тонкими чертами – и от нее очень хорошо пахло, но все ее странности несколько его встревожили. Однако, «странности» – это условность, понял он потом, на такие вещи можно было бы и не смотреть. По-настоящему она его испугала, когда они уже набрали высоту…

Итальянка сидела у окна, но, Фрэнк это видел, боялась туда смотреть. А потом вдруг развернулась, но не к окну, а к аварийной двери, и стала водить руками, как это делают слепые – по всей поверхности и около рукоятки. Ему, конечно, стало не по себе. Он не знал, как там устроена защита, и хоть догадывался, что дверь наверное не так уж просто открыть, проверять это ему не хотелось. И тогда он с ней заговорил.

Удивительно, но лед между ними растаял сразу. Девушка, отпрянув было, как пугливая лань, тут же призналась, что боится и хочет выйти, а когда он мягко, но настойчиво объяснил ей, что это невозможно, спросила побелевшими губами, можно ли ей отсесть от окна к нему поближе. Так они и просидели до конца полета – сначала просто беседуя о всяких вещах, а потом еще и держась за руки, как влюбленная пара. Он рассказал ей всю свою жизнь – и она слушала, не перебивая, ловя каждое слово и не отрывая взгляда от его лица. Фрэнк понимал, что это лишь оттого, что она напугана сверх меры, но ему все равно было лестно, а когда страх побеждал на время, и соседка вновь начинала коситься на злополучную дверь, он без стеснения гладил ее по колену и шептал нежности, пока она не затихала и не откидывалась на спинку кресла.

Моментами ее испуг будто отступал вовсе. Она переставала дрожать и даже пыталась заботиться о нем – подкладывала подушку под голову и уговаривала закрыть глаза. Это тоже было в новинку, его никогда не опекали женщины. Он отдавался странному ощущению, но через минуту вновь слышал: «Почему ты молчишь? Мы уже падаем, да? Может мне лучше выйти?»

Конечно, можно было пойти к стюардам и объяснить им, что у них в салоне, у рукоятки аварийного выхода сидит пассажирка, не владеющая собой. Наверняка существовали правила, предписывающие именно это, но Фрэнк не мог и подумать, что можно выдать перепуганную соседку жестокому миру, поджидающему снаружи – с внешней стороны их хрупкого кокона. Это было бы страшное предательство – где-то там уже мерещились визгливые голоса, множество крепких рук, смирительная рубашка… Их близость казалась ему абсолютной – как будто они попали в смертельную ловушку, и только чудо могло им помочь. За пять часов полета он покинул свое место лишь однажды – посетив туалет в лихорадочной спешке и потратив перед тем добрую четверть часа, чтобы убедить спутницу, что дверь не нужно трогать руками, пока она будет одна. Вернувшись, он увидел, что она сидит, не двигаясь, с прямой спиной, вся – сплошной комок нервов, и у него дрогнуло сердце от своей нужности кому-то. Потом, при посадке, ей стало совсем плохо, и он баюкал ее, как ребенка, а когда самолет зашуршал шинами по полосе, она быстро, коротко разрыдалась, прислонившись к его плечу.

Слезы, впрочем, скоро просохли: уже через несколько минут она красила губы, глядя в маленькое зеркальце – сразу вдруг сделавшись посторонней, случайной соседкой-иностранкой, имеющей собственную жизнь. Тогда он подумал с горечью, что магия их близости исчезла навсегда – и не удивился ибо был к этому готов – но теперь, представляя себя и Ольгу в самолетных креслах по соседству, видел со всей ясностью, что с ней все было бы не так. Все бы только началось, чтоб потом очень долго длиться – и она повернулась бы к нему с улыбкой, показывая, что ничего не забыла. В ее реальности теперь не было сомнений – он будто помнил картинку за картинкой: они вместе получили багаж, вместе вышли в жаркое московское утро, в город алчных, грубых, уверенных в своей правоте. Позвонишь? – спросила Ольга, и он растерянно кивнул, и магия была тут как тут, утвердившись необъяснимо-прочно. И он позвонил ей – в тот же вечер, не в силах ждать дольше, и они встретились и почти сразу поехали к нему в отель, а на следующее свидание она пришла с бирюзовой лентой в волосах…

Вот, – закончил Фрэнк Уайт чуть смущенно, – так познакомились, и потом в Москве неделю… Я понял – меня сюда, как проверка, – пробормотал он, снова становясь косноязычен. – То есть, были и другие дела, но я теперь знаю – только для отвода глаз.

О, Фрэнк, да ты оказывается рома-антик, – лукаво протянула Елизавета. – Я просто заслушалась, честное слово. А она-то, она уже знает?

Нет, – признался Фрэнк. – Но я ей скоро скажу. Если все закончится хорошо…

Напоминание было кстати – все, включая Бестужеву, сразу подобрались и посерьезнели. Антураж импровизированной темницы – тени, сгустившиеся в углах, решетки на окнах, упаковка питьевой воды – вновь вдруг резанул глаз. Опасность была тут как тут, и по спинам пополз холодок, а невеста Уайта и пугачевский клад позабылись в один миг.

Ну что, – чуть слышно прошептал Тимофей, – пора начинать комедию? Ты готов, Фрэнки?

Yes, – ответил тот по-английски и показал большой палец. – Но мне нужно в уборную.

После, стоя у рукомойника, Фрэнк поглядел на себя в мутное зеркало и вновь, как в гостиничном номере этим утром, удовлетворенно кивнул. Он был собран и ничего не боялся – чувствуя себя рыцарем, отстоявшим честь дамы сердца. Путь к дальнейшим подвигам был открыт. Фрэнк Уайт Джуниор вышел из туалета, потоптался у входной двери и лег на спину – прямо на пыльный, растрескавшийся пол.

Старая «девятка» Толяна, трясясь и подпрыгивая на выбоинах, резво домчалась до городского центра. Александр Фролов молчал всю дорогу, привалившись к боковому стеклу и закрыв глаза. Лицо его обмякло, и сил в нем не осталось ни капли – недавнее напряжение уступило место безразличию и апатии. Он вдруг осознал, что больше от него ничего не зависит – Елизавета в чужих руках, и он ничем не может ей помочь. Что бы теперь с ней ни произошло, это случится без его участия – несправедливость такого поворота событий угнетала его сильнее, чем сам факт похищения. Он чувствовал, что над ним подшутили беспощадно и зло, и сам казался себе смешон, а весь сиволдайский вояж предстал совершенно безнадежной затеей.

Его водитель, напротив, был энергичен и собран. Ситуация будто пробудила в нем инстинкты, скрытые от посторонних глаз. Два дурака дерутся, а третий смотрит, – бормотал он сквозь зубы. – Это точь-в-точь про нас. Интересное кино, триллер как есть – кто-то там непрост в этой компашке. Сейчас мы им еще подгоним – режиссеров… – и швырял машину вправо-влево, как на трассе захолустного ралли.

Стволами трясли – видал? – обращался он к Фролову, ничуть не смущаясь его молчанием. – Это тебе не шутки; из ствола шмальнуть – раз плюнуть. Вроде рожи-то наши, на черных не похожи, хоть, конечно, издалека не разглядишь…

Ты в милиции-то знаешь хоть кого? – очнулся вдруг Александр, прервав толяновский монолог, когда они парковались у здания РУВД. – А то нас и слушать небось не будут.

Тот вдруг замолчал, потом ругнулся – без злобы, но с досадой – и сказал неохотно: – Знаю, не дрейфь. И ты теперь узнаешь – все мои тайны. Выслушают нас, да и пустят без очереди, как настоящих випов, – и зачем-то с силой хлопнул дверью, так что машина содрогнулась, словно от удара.

Перед ними был тот самый особняк цвета спелой малины, смешанной с молоком, мимо которого этим утром шагал угрюмый Андрей Астахов. Ряды одинаковых узких окон придавали ему негоциантскую строгость – это мог бы быть доходный дом или дом свиданий средней руки, где умеют считать деньги и ничего не предлагают даром. Для милиции он казался чересчур игрив, было в нем что-то ягодное, домашнее, вовсе не городское, но стражам порядка, очевидно, были чужды условности стиля, и малиновое здание тут не считали чем-то, выходящим за рамки.

Все это никак не тронуло Фролова, послушно шагавшего вслед за Толяном. Он отметил лишь внешнюю потертость и балкон без днища, ожидая и внутри увидеть что-то вроде рассохшегося дерева или пыльного сукна, и даже вздрогнул от неожиданности, попав в прихожую, сплошь отделанную стеклом и самым настоящим мрамором. Евроремонт, – кивнул на стены его провожатый. – Гордость города, постарались менты. На второй этаж, правда, не хватило… – Он уверенно протиснулся сквозь небольшую, но шумную группу кавказцев, отчаянно споривших с потным лейтенантом, и подвел Фролова к окошку дежурного, что-то перекладывавшего в ящиках стола.

Нам бы это… Следователя позвать, – сказал Толян чуть смущенно, явно стушевавшись по привычке перед одушевленным символом власти. – Дело у нас есть – не терпящее отлагательств.

Дежурный, сержант с тонкими усиками, похожий на артиста, играющего бабников и гуляк, оглядел его с невыразимым презрением. Было ясно, что посетитель не представляет интереса ни для него лично, ни для Кировского УВД в целом. Ну, какое у тебя дело? – спросил он лениво с видом человека, познавшего в жизни все. – Может тебе не к следователю, а вон, с прочими гражданами, в очередь?

Ты мне Никитину позови, Валентину Павловну, – сердито сказал Толян. – А если не позовешь, пеняй на себя, тебе потом такую халатность вдуют…

Дежурный вновь глянул на него насмешливо-высокомерно, но потянулся-таки к селектору, ткнул какую-то кнопку и протянул развязно: – Валентин Паллна? Тут к тебе кавалер.

Русаков, – громко добавил Толян – так, чтобы было слышно в микрофон селектора, – по срочному происшествию, – и, взяв Александра за локоть, отвел того в сторону. Сейчас спустится, – шепнул он ему, – она ничего, нормальная баба, ты ее не бойся.

Мне-то чего бояться, – пожал плечами Фролов. – А она что, и вправду следователь? Никогда не видел… – он хотел еще сказать что-то и осекся: от служебной лестницы к ним быстро шла очень красивая женщина с усталым лицом.

Следователь угрозыска Валентина Павловна Никитина училась с Толяном в одном классе сиволдайской средней школы. Она, к тому же, была его первой любовью, несчастной, как и положено в юности, и она же оставалась единственной из причин, по которой он еще не разочаровался в женщинах окончательно. В глубине души Толян до сих пор верил, что где-то есть такие же, как его Валентина, и надеялся встретить хоть одну из них в своем будущем – пусть сколь угодно далеком. Надежда была слабой – он отдавал себе отчет, как редки подобные удачи. Тем не менее, школьная подруга являла собой идеал, примирявший его с человечеством, что он, конечно же, тщательнейшим образом скрывал.

В свои тридцать Валентина все еще была хороша: высокая, светловолосая, с полной грудью и огромными глазами, в которых мужчины тонули, как в космосе, блаженно отдаваясь невесомости. В юности она была тонкой и гибкой, от нее пахло фиалкой, как от лесной феи, и Толян был влюблен со всем пылом неполных семнадцати лет. Он не раз дрался из-за нее со сверстниками и парнями постарше и пытался неловко ухаживать, отваживаясь на письма и сбивчивые слова. К концу последнего класса она отметила его постоянство и выделила из остальных, а перед самым выпускным даже уступила будто его страсти – улыбаясь непонятной, ангельской, чуть порочной улыбкой. Он, однако же, слишком робел и стеснялся своих сильных рук, а она была совершенно неопытна, несмотря на напускную порочность. У них ничего не вышло, и после, расстроенный донельзя, он больше не решался к ней подойти. Его вздохи в отдалении быстро ей надоели, у нее появились другие поклонники, но она, тем не менее, сохраняла в отношениях с Толяном некоторую теплоту, очень рано научившись ценить бескорыстную терпеливую преданность.

В милицию она попала случайно, за компанию с бывшей подругой, но там, неожиданно для всех, в ней проявились недюжинный характер и упорство. Валентина сделала быструю карьеру, которой завидовали многие мужчины, пробившись в следственную группу по особо важным делам. Теперь уже никого не вводили в заблуждение бездонность синих глаз и мягкий голос – будто бы покорная струна – в котором очень скоро слышалось урчание хищницы.

Она оказалась сильной женщиной, но и вся ее сила не могла противостоять мутному потоку служебного негатива, который скоро изменил ее, сделав куда более нервной и жесткой. Она научилась никому не спускать обид, толкаться локтями и отгрызать положенное, а также – не жалеть себя и не откровенничать никогда и ни с кем. На работе ей приходилось проводить слишком много часов – Валентина испортила желудок плохой едой, а ее личная жизнь свелась к убогим эпизодам, происходившим там же, на рабочем месте. В какой-то момент она поняла, что сыта таким бытом по горло и, скорей всего из протеста, решилась выйти замуж за человека куда слабее себя. Супруг был мелочен и обидчив, он чувствовал, что проигрывает ей по всем статьям, и оттого безудержно ревновал – не только к другим мужчинам, но и к любым эмоциям, которые она испытывала в его отсутствие. Порой это казалось невыносимым, но она однако же проявляла редкостное терпение, усматривая в замужестве пусть шаткую, но опору – назло штормам и бурям, без устали бушующим на службе.

Увидев Толяна в компании незнакомого человека, Никитина решила, что ее приятель вляпался в какую-то мелкую гадость и пришел просить о подмоге. Она подошла к ним вплотную, поздоровалась деловито, чтобы дать понять, что у нее на счету каждая минута, и окинула Александра профессиональным взглядом, отметив, что тот не из «крутых» и не представляет никакой опасности. Ну что, Толик, стряслось, – спросила она со вздохом, – машину разбил или подрался? Давай только быстрей, я вся в запарке.

Валентина, Валентина, – покачал головой Толян. – Сразу видно, не веришь ты в меня. А тут такое дело – на звездочку погонную потянет. Киднеппинг – слыхала или, может, в кино смотрела? Веди нас наверх, сейчас изложим тебе весь сюжет.

Прям сюжет? – хмыкнула Никитина недоверчиво, но что-то подсказало ей, что он не шутит. Она еще раз оглядела Фролова, на этот раз внимательно и очень цепко, кивнула в сторону лестницы: – Ну что ж, раз так, то пошли, – и крикнула дежурному: – Панкратов, оформишь потом пропуска этим двум, – даже не удостоив того мимолетным взглядом. Пропуска, – проворчал дежурный, – пропуска без документов нельзя, – но спорить не стал, только сделал недовольное лицо. Валентина Павловна раздражала его ужасно, но была ему не по зубам и хорошо это знала. Шалава, – пробормотал он сквозь зубы, вспомнив, как несколько лет назад она бесцеремонно отвергла его грубоватые домогательства, и злобно рявкнул: – Слушаю! – ни в чем не повинной старухе, смиренно дожидавшейся у окошка.

Тем временем, события на заброшенной турбазе принимали решительный оборот. Пленники, не надеясь на помощь со стороны, приступили к осуществлению своего плана. Все невольно переглянулись – с серьезным и чуть заполошным видом – потом посмотрели на Фрэнка Уайта, лежащего у двери на спине. Тот подал знак – о’кэй – и вдохнул пару раз надрывно и с хрипом. Нормально, – шепнул Тимофей, сделав отчего-то свирепое лицо, – так и действуй. Ты, – повернулся он к Николаю, – помни: руку ему, руку. Я ноги, ну а ты, Лизка, пистолет, если мы сами не схватим.

Елизавета молча кивнула, глаза ее пылали огнем. Царьков подумал мельком, что никогда не видел ее такой красивой, и махнул рукой: – Давай!

Воздуха нет, о-ох, – застонал Фрэнк и захрипел, как настоящий астматик. – Задыхаюсь… болезнь… мне нельзя… – Потом повернулся лицом к дверному проему и выговорил натужно: – Help! Пожалуйста, воздух дайте!

Смотри, не дышит почти, – крикнул Тимофей чуть громче, чем нужно. – Эй, охрана, тут человеку плохо, – и заколотил кулаками в дверь. Николай тем временем стучал по оконной решетке пустой бутылкой из-под воды, а Бестужева, как самоотверженная медсестра, хлопотала над Фрэнком, оттягивая ему ворот футболки.

Help, – изредка покрикивал Фрэнк, – I need some air. Дайте дышать, у меня болезнь!

Эй, Юрец, ты что, оглох? – неистовствовал Царьков. – Сейчас американец коньки отбросит, будет вам тогда, олухам деревенским. Как понаедет сюда ЦРУ, так вы перед ними волынами-то потрясете… Открывай давай, пусти его на воздух!

Весь спектакль получился очень звучным. Охранник Юрец, сидевший на крыльце, сразу услышал шум и несколько минут пытался оценить ситуацию, явно принявшую характер внештатной. Он и без того был несколько встревожен – его мобильный молчал, и на остров никто не ехал, хоть по плану что-то должно было произойти уже к вечеру того же дня. Чутье подсказывало ему, что операция проходит не гладко, и главные трудности еще впереди. Теперь с одной из них ему предстояло справляться в одиночку.

Вздохнув и злобно выругавшись, он обошел дом по периметру и, встав на колени, заглянул в окна бильярдной, ничего в них не увидев. Уже начинало смеркаться, и в помещении было темнее, чем снаружи. Эй вы, что там у вас? – крикнул он хрипло и постучал в стекло. – Свет зажгите, чтоб я вас видел.

А нет света, – откликнулся Николай, – не работает ни черта. У нас человек задыхается, иностранец. Соединенные Штаты Америки – знаешь такую страну?

Help, – стонал Фрэнк. – Give me some fucking air! Дышать нет воздух, совсем здесь нет…

У него появился отчетливый акцент, его иностранная принадлежность не вызывала сомнений. Вот козлы! – сказал бандит с чувством, имея в виду то ли пленников, то ли своих запаздывающих коллег, потом одним движением вскочил на ноги и вразвалочку зашагал к парадному входу, что-то недовольно бормоча. Эй вы, – заорал он, спускаясь по лестнице, – всем отойти к окнам и замолчать, а то стрельну!

В замочную скважину ему тоже удалось разглядеть немногое. Три силуэта маячили у противоположной стены, кто-то невидимый хрипел у самой двери, с трудом выдавливая из себя нерусские слова. Охранник потоптался еще, стараясь извернуться, чтобы заболевший попал в его поле зрения, но так ничего и не увидел.

Чего ждешь, Юрец? – крикнул Тимофей нетерпеливо. – Давай, открывай, тащи его наружу. Помрет – тебе отвечать, не кому-то.

Небось не сдохнет, – грубо сказал бандит. – Молодой еще подыхать. Наружу не пущу – нельзя.

Ну как же нельзя? – вступила в разговор Елизавета. – Ты что, не понимаешь, он же задохнется. Вон, смотри, уже не дышит совсем!

Фрэнк, словно в подтверждение, застонал совсем уж жалобно и издал что-то похожее на детский всхлип.

Ты зато, симпотная, понимаешь много, – огрызнулся охранник. – Ты что, доктор-айболит? Не ды-ышит… Если до сих пор живет, то наверное дышит! – Он помолчал и заявил категорично, явно приняв решение: – Ну все! Жить захочет, продышится мал помалу – давайте, сидите тихо. Чтоб без баловства у меня.

Погоди, погоди, – Тимофей, поняв, что тот сейчас уйдет, шагнул от стены к двери, пристально глядя на отверстие в замке. – Ты чего такой зверь, ты человеком-то будь…

Бандит переступил с ноги на ногу, быстро прикинул что-то и осклабился. А чем я помогу – я ж тем более не врач, – сказал он спокойно. – Я знаешь какой доктор – костолом. Руку если надо сломать или ногу… Я вообще крови боюсь, – добавил он и захохотал.

Что ж, – пробурчал Крамской, – это свидетельство тонкой душевной организации. – Он сделал два шага к двери вслед за Тимофеем и спросил громко: – Слышь, Юрец, ты вообще в бога-то веришь?

А тебе что? – вдруг обозлился тот. – Ты меня богом не пытай. Во что я верю, тебе не забота, ты о себе подумай – самое время, – и стал подниматься по лестнице, насвистывая что-то. Фрэнк дышал все так же трудно, но было уже ясно, что сторож не купился на трюк с болезнью. Эй, эй, слушай, – заторопился Царьков, – когда наконец придет кто-то для разговора?

Когда надо, тогда и придет – сказал бандит недовольно, обернувшись на полпути. И добавил в сердцах: – Кто их разберет, когда кто придет. Придет, когда черт помрет, а он еще и не хворал.

А-а, – протянул Николай, – так ты и сам боишься. Бросили тебя тут с нами и сгинули все? То-то я вижу: что-то не так.

Кого мне бояться – тебя что ли, сморчка? – злобно спросил охранник. – Сиди уж, а то договоришься! – Потом стукнул два раза ладонью по перилам и пошел дальше, сплюнув прямо на ступеньки.

Юрец! – заорал Крамской, сделав знак остальным. – Ты сам сморчок, Рембо недоделанный. Испугался – так и скажи… Если войдет, ты ему – подножку, – шепнул он Тимофею чуть слышно, и тот, согласно кивнув, скользнул к дверному косяку.

Бандит остановился. Пленники замерли, ловя каждый звук, но все оказалось напрасно. Молокососы, – сказал он почти добродушно, – вы кого на дурака хотите развести? Если меня, то меня не разведешь, а с тобой, дядя, я после побеседую, отдельно.

Побеседуем, побеседуем, – пообещал ему Николай, – мы с тобой уже почти как родственники.

Родственничек фигов, – коротко хохотнул охранник и, больше не мешкая, зашагал наверх.

В бильярдной повисло тягостное молчание. Фрэнк Уайт поднялся с пола, виновато развел руками и уселся на диван. Расселись и остальные, избегая смотреть друг на друга. Лишь Лиза потянулась к Царькову и прижалась к нему, вновь взяв его за руку.

Да, Лизка, зайца на барабан не выманишь, – попытался тот пошутить. – Не удалась хитрость обезьянья. Ничего, у них вон тоже не склеивается – вкось пошло, судя по всему. А ты Фрэнки, прямо артист, – кивнул он Уайту Джуниору, ухмыльнувшись через силу.

Артист погорелого цирка, – проворчал Николай Крамской, – жаль, что цирк работает забесплатно. Где-нибудь в Аргентине мы б набрали на улице медяков…

А почему в Аргентине? – спросила Елизавета без особого интереса. Николай не ответил, лишь пожал плечами. Настроение у всех испортилось – перспективы рисовались самые мрачные. Их план, сколь бы наивен он ни был, давал надежду на счастливый исход, теперь же повод для оптимизма изыскать было трудно.

А Фрэнк неплохо выучил туземные слова, – сказала вдруг Бестужева. – Как капитан Кук, а то и лучше. И с дикарками он, наверное, ласков. Как вы думаете, Николай Крамской?

Ей захотелось его расшевелить, но Николай по-прежнему молчал, у него было муторно на душе. По привычке, он прикидывал в голове, что все это могло бы значить с точки зрения высших сил, и не находил в событиях позитивных смыслов. Организм-хозяин явно замыслил пакость или просто забыл про него, отвергнув, как ненужную деталь. И вообще, здесь, вдали от столичных улиц, властвуют быть может иные материи и разверзаются иные бездны…

Проверяют меня? – подумал он вяло. – Интересно, на прочность или на гибкость? Хоть бы сигнал какой подали, шутники. Как бы заставить себя не раскиснуть окончательно?

С дикарками и я был бы хорош, – пробормотал он наконец. – Жаль, что сейчас не до дикарок – в неведенье и без света. Что скажешь, господин Уайт, как тебе новейшая русская действительность?

Нормально, – откликнулся Фрэнк после небольшой паузы. – Я даже думаю, что нас не убьют.

Все поневоле расхохотались. Провидец, – вздохнул Крамской. – Уважаю американский юмор.

К тому же, – добавил Фрэнк нерешительно, – мы ведь еще можем попробовать, когда они придут за Тимоти. Им же придется открыть дверь…

Забудь, – перебил его Царьков. – Их будет не один, а много. Много больших, плохих парней… Сразу покалечат или постреляют, – сказал он жестко, дернув щекой. – Давайте-ка вот что, не унывать. Сидим и сидим себе, ждем событий. Анекдоты рассказываем, истории всякие – нечего кукситься, как на погосте.

И на погосте бывают гости, – пробурчал Николай. – Хорошо, что это пока не мы. Давайте, правда, историю – кто расскажет? А то у нас Фрэнк отдувается за всех.

Крамской, – громко сказала Елизавета, – расскажите Вы. Вы тут, я чувствую, с самой непонятной загадкой. И шрам у Вас на щеке какой-то странный.

Шрам как шрам, – ответил Николай угрюмо, – а насчет загадок, мне кое с кем не тягаться. За мои загадки, знаете ли, в подвал не тащат. Хотя… Есть необычная вещь – посмотрите, как занятно мы оказались связаны с Фрэнком Уайтом.

Мы ведь не были знакомы, – пояснил он, помедлив. – Встретились случайно, не зная друг о друге. Конечно, Сиволдайск – очень маленький город, но и все равно… Его привел сюда мифический клад, а меня документ, которого тоже не существует в природе, но основа для обоих одинакова и реальна. Пугачев… Стоит теперь додумать дальше – мы встретились, чтобы нас захватили в плен, или плен – это само по себе, а от нас ждут чего-то другого? – он замолчал и покачал головой.

Нет, ну ты лунатик все же, – вздохнул Царьков. – Не беспокойся, плен – вещь отдельная, это я какой-то сволочи дорогу перешел. А американца нашего просто кинули на штуку баксов, и не высшая сила, а простой лохотронщик – как там его, Сильва?.. И если бы не ты, так еще в ментовке почки бы отбили.

Подожди, подожди, – Елизавета потрепала его по руке, потом повернулась к Николаю и спросила лукаво: – А документ, он секретный?

Да нет, – вяло откликнулся Крамской, – что в нем секретного, если его и на свете-то нет. Романтически-бытовой, если уж вдаваться в детали.

Вот и расскажите нам, – не отставала Лиза. – Нет ничего интереснее романтических деталей. И уж особенно бытовых.

Чего там рассказывать, да и рассказчик из меня… – Николай встал, чтобы размять ноги, и подошел к окну, сделав вид, что хочет что-то там рассмотреть. На полпути, однако, он не выдержал и обернулся на Елизавету. Та не отрывала от него глаз, чуть прищурив веки и закусив губу. Колдует что ли? – подумал он вдруг и удивился сам себе: – Вот же чушь! Хотя, тут у кого угодно сдадут нервы.

Он ухмыльнулся натянутой ухмылкой и сказал сухо: – Лучше уж кто-нибудь другой. Или, может, вообще жребий кинем?

Елизавета улыбнулась ему в ответ и склонила голову набок, по-прежнему не отводя взгляда. Как кошка, – мелькнуло у Крамского в голове. – Лесная кошка или русалка – и глаза зеленые… Забавно с ней наверное – повезло жениху. Может и вправду рассказать – про Пугачева, да про документ?

Дама просит, – поддержал и Тимофей. – Зачем нам жребий, если есть свобода воли? – Он развалился на диване, будто бы вальяжно и с ленцой, но ладони его были неспокойны, потирая одна другую.

Вот этого-то мне и недостает, – отметил про себя Николай и махнул рукой, отвернувшись от Лизы, и от остальных. Ладно, уговорили, – буркнул он мрачно. – Расскажу, пожалуй – хотя бы ради свободы. Жил-был, значит, разбойник по имени Емельян…

В бильярдной быстро темнело, в углах залегли тени. Он вообще-то был не разбойник, а простой казак, – говорил Крамской, косясь на зарешеченные окна. – Но это поначалу, а потом – потом судьба сыграла очень странную штуку. Его ввели подставной фигурой в уездную заварушку – всего-то чтобы отстоять пасеки и рыбную ловлю – а он заделался самозваным царем и нагнал ужаса на половину империи. Сколько б ни было самозванцев на Руси, но по-настоящему лишь в него, в императора Пугача, верили безоглядно – все, кто встречал его на пути, кто бежал к нему со степных земель сквозь смрад и дым, в снежных метелях и непролазной грязи. Не учась военному делу, он обладал чутьем и отвагой – и брал крепости одну за другой, переманивая к себе целые гарнизоны. Он был тот еще тип, настоящий предводитель черни, не чурался ни вероломства, ни зверств. И при этом не знал сомнений – будто чувствовал, что чья-то воля ведет его к недостижимой цели. Это знание передавалось прочим – всем, кто заглядывал в его зрачки, жгучие, как смоль, целовал ему руку, принимая присягу, или просто даже слышал о нем от других, обращенных в новую веру, готовых грызть глотки всем несогласным, по косности своей прошляпившим пришествие мессии. Он и был для них мессией – справедливый царь и грознейший дьявол, полубог и защитник угнетенных. Его кампанья была полна триумфов, он казался всесилен и непобедим, и само бессмертие будто коснулось его легчайшим из крыльев – не оттого ли не страшился он ни ядер, ни пуль? И ведь не брали его ни пули, ни ядра, и был он свиреп – свиреп и безжалостен, и двигался без устали вверх по Волге, лишь порой позволяя себе передышки – чтобы дать отдых телу и душе.

Так-то вот, – Николай вдруг вздохнул и сделал странный жест. – Он был матерый зверь и не нуждался в теплых норах. Но занесло его в деревню Чумово – в здешние места, недалеко отсюда – а там налетел буран, засыпав все вокруг, и Емельян приказал обустраивать штаб, топить баню и досыта кормить лошадей, чтобы переждать непогоду и дать себе видимость покоя на недолгие день или два. Вечером, как водится, был у них пир. Пугачев с приближенными опивался вином и объедался жареным мясом, а прислуживала им хозяйская дочь, русоволосая и сероглазая, чуть скуластая от примеси татарской крови, высокая и статная от крови казачьей, и коса ее была уложена в шлем, а щеки раскраснелись – от печного жара и от мужского громкого говора вокруг…

Да, хозяйская дочь – история не сохранила ее имени, – продолжал Николай, мельком глянув на Елизавету. – Быть может, ее звали Евдокия или Марья, и была она простодушна – в мать, не в отца. А может, носила она имя построже – Дарья, Наталия или Катерина – жила себе на уме, любила смотреть в печные угли или бродить по лесу в поисках приворотной травы. Верила в сказания и приметы, боялась лешего, которого звала, как все, лесным дядей, но и сама, ему вторя, любила петь голосом без слов, словно приманивая сказочного духа, который обращается филином или волком, а то и мужиком с котомкой, а потом аукает и свистит, заманивая в самую глушь. В лесной глуши, впрочем, ей было все нипочем, лучше, чем в деревне, где на нее заглядывались парни – а ей не нравился никто, и к шумным хороводам тоже не лежала душа. Так она жила в ожидании чего-то – или кого-то, что куда яснее – а последние месяцы ее донимали грешные мысли, еще с лета, с душных ночей, когда цвела рябина, и небо полыхало зарницами. Они мучили ее всю осень, и во сне ей не было покоя – казалось, кто-то скребется в окно, стучит и возится на чердаке под крышей, а то и гладит ее спящую мохнатой рукой – к добру, к девичьему счастью. А за несколько дней до появления Пугачева со свитой у них в очаге вдруг погас огонь. К нечаянному гостю, – сказала мать и покачала головой, и у нее сразу забилось сердце. А увидев страшного человека с густой черной бородой, она тут же поняла: вот он, гость, и пришел за ней.

Николай вновь коротко глянул на Бестужеву и усмехнулся чуть заметно, но в комнате уже стемнело, и лиц было не разобрать. Хозяйская дочь, – проговорил он, – сколько их случалось у атамана на пути. Иные были и улыбчивей и бойчее, но на эту он весь вечер посматривал особо – задумчиво, чуть ли не с грустью – да и в застолье стал вдруг молчалив, не отвечая на подначки соратников. Потом, в сенях, поймал ее за локоть, заглянул своими глазищами в самые зрачки и сказал коротко: – Ночью приходи. Обижать не буду, буду любить.

Она глядела на него, вся обмерев от страха, но когда ночь настала, страх делся куда-то. И она пришла к нему в белой холщовой рубахе, статная, крупная, молчаливая. И не уходила чуть не трое суток, к ужасу обоих родителей, не смевших тревожить грозного гостя. А после, засвербело вновь у Емельяна внутри, и дочка хозяйская вмиг стала обузой: вышел он на крыльцо и сказал своим, чтоб готовили лошадей – буран прошел, пора ехать дальше. Но свою Евдокию-Катерину-Дарью он так просто не оставил и не выкинул из сердца в тот же день. Думал взять с собой – и она просила, чуть не на коленях умоляла: возьми мол, рабой буду – но не взял, лишь посмотрел в лицо сумрачно и страшно, весь вдруг насупившись, как мрачный демон, да сказал – не глупи девка, со мной тебе гибель, ты на свете поживи. Оставил денег, шубу беличью, носимую не так давно какой-нибудь помещицей-барыней, по щеке потрепал – и укатил, даже не пообещал вернуться. А она в свой срок родила двойню – чернявых большеголовых близнецов. И хоть один из них помер, остался второй – и выжил, и вырос, только вот фамилию ему дали другую, из суеверия да из житейской робости. Вот и вся история, а документ… Документ – фикция, фантазия мастера. Мастер – это я, – он раскланялся дурашливо, – а заказчик у меня крут – далекий пугачевский потомок.

Как же жаль, что они расстались, – жалобно вздохнула Елизавета. – А вы, Крамской, вы прямо-таки сказочник!

Чего ж им было не расстаться, – усмехнулся Тимофей Царьков. – Ясно же – атаман Пугач и простая девка… Погуляли – и пишите письма. Связывает-то что – либо нищета, либо общая цель, а у них – какая там цель, одно шаманство.

Общая цель… – повторила Лиза негромко. – А как же просто любовь?

Она ощутила какое-то новое беспокойство, ей стало ясно, что семь лет не прошли даром, и Тимофей, какой он есть сейчас, может вовсе не походить на того, которого она знала. Он стремился куда-то все эти годы, рвался вперед и рос над собой…

Общая цель… – вновь произнесла она про себя. – Я ведь никогда не думала об этом. И еще об очень многих вещах – как бы ни оказалось, что он все передумал за нас обоих.

Что загрустила, Лизка? – спросил Царьков, почувствовав ее отчужденность. – Завидуешь Евдокии, хозяйской дочке? Она тоже сероглазая и с косой – сказочник-то у нас наблюдателен, я гляжу.

Для меня она не Евдокия, а Маша, – сказала Елизавета, стараясь звучать беззаботно, – а история и вправду хороша. Кто же Вы такой, Николай Крамской? – вдруг спросила она вновь, как несколько часов назад.

Николай прошелся взад-вперед и звучно, коротко хмыкнул. Кто ты, кто ты, – промычал он невнятно. – Кто б ты ни был, имя тебе – «никто». Так вот: хочешь шутить, а получается не смешно.

Ему хотелось пожаловаться кому-нибудь, он почувствовал, что очень устал – от безумных дневных событий и от всех загадок, которые назагадывал себе сам. Я наверное хотел бы стать художником, – признался он и, сконфузившись, замолчал.

Художник Крамской был уже лет сто назад, – заметил Тимофей безжалостно. – Их, художников, вообще легион, на всех денег не хватит. Хоть, конечно, мы все тут готовы поаплодировать благородной амбиции. У тебя ж, наверное, амбиция не из слабых – и масштабный замысел на века?

На века, не на века, но замысел есть, – сказал Николай серьезно. – То есть, был когда-то, потом я его забросил. Сам виноват – потому и на тебя не обижаюсь, хоть ты и насмехаешься невпопад.

Да ладно, – махнул Царьков рукой. – Какие уж там насмешки. Волк, он тоже зубы скалит да не смеется. И я бы стал художником с тобой на пару – Лизкин бы вон нарисовал портрет.

Зубы скалить ты мастак, хоть и не волк, а с портретом, как ни странно, в точку, – Крамской вдруг оживился, ему хотелось говорить еще. – Портрет – это лучшее, что можно сделать – и сделать совершенно по-разному. Можно углем на картоне – выйдет похоже, но слишком просто. Или, к примеру, маслом – наоборот: вместит в себя больше, чем есть в человеке. Можно сложить мозаику из камня, она вообще проживет тысячу лет, а еще – я это сам придумал – можно составить из мельчайших букв. Из букв будут слова, а из слов – история прототипа: содержание увеличится в разы! Только не знаю, будет ли кто-нибудь разбираться – в этом проблема чрезмерности содержания и особенно по нынешним временам. Даже книг теперь не читают, если написано слишком много.

Книги скоро все сожгут, – встрял Тимофей с остротой, но никто не засмеялся.

Портрет буквами – это хорошо, – пробурчал Фрэнк, – где-то я про это слышал.

Ну да, – воскликнул Николай нетерпеливо, – конечно, тут я не первый. Все идеи уже повторены по многу раз. И мысли, и цитаты – все предлагается в сотнях копий, так что почти и не отличишь. Мироздание заботится, чтобы важное не пропало – дублирует, страхуется, но не в этом же суть. Главное – в воплощении, лишь в нем глубина – иногда забираешься в такие дебри… Это я лишь предполагаю, я ведь, признаться, никогда не пробовал рисовать. И зря, нужно было решиться – и пробовать, пробовать. А я все ждал чего-то, искал подсказок. А вдруг их не будет вообще?

У него вдруг вспотели ладони, и голос предательски дрогнул. Он замолчал, не договорив, чтобы не выдать себя.

Вообще, про содержание – это я с тобой соглашусь, – сказал из темноты Царьков, больше не балагуря. – Напряженно с ним нынче, как раньше с туалетной бумагой. Иногда глянешь вокруг – урод на уроде. Назад, к макакам, эволюция вспять – и сам ты среди них, и никуда не деться. Такая берет тоска… – он нервно зевнул. – Прямо-таки смертельная, как в могиле.

Слова повисли в воздухе и не хотели падать. Все зашевелились, задвигались, кто-то судорожно вздохнул. Зря вы о смерти, – сказала Елизавета, забралась на диван с ногами и обхватила колени. Было понятно, что ей тоже страшно, и она не хочет этого скрывать.

Эй, Юрец! – заорал Царьков, вскочил, подбежал к двери и стукнул в нее каблуком. Потом, подождав немного, крикнул еще раз, но охранник не отозвался. Черт их знает, где они и что, – сказал он в сердцах. – Это вот штука куда страннее, а вы – Пугачев, народный царь… Что ему хозяйская дочка, он править хотел – на троне. А попал не на трон, а в железную клеть – и мы теперь в клетке, вместо кабака с салфетками. – Он деланно рассмеялся, потом откашлялся и вдруг спросил Уайта Джуниора: – А ты как думаешь, Фрэнки, откуда на Пугача свалился царский жребий?

Мне трудно судить, – пожал тот плечами. – Наверное, так бывает, когда родишься под особой звездой.

Хо-хо, – осклабился Тимофей, – что-то чересчур мутно. Я такое и про себя скажу, а жребия настоящего нет как нет. Ты ж, наверное, признайся, тоже под особой родился и ждешь своего случая тайком?

Фрэнк вспомнил о ненайденном кладе и почувствовал, как сожаление кольнуло иглой, но тут же отступило куда-то в дальний угол – к обрывкам несущественного или случившегося не с ним. Мне объясняли, – сказал он совершенно серьезно, – что моя звезда очень обычна. Одна китаянка – она хорошо понимала в этом. Она рисовала такие схемы – как называется, я забыл.

Что ж, – заметил Тимофей рассеянно, – будем считать, что ей видней. – Он шумно глотнул из бутылки с водой, поставил ее на бильярдный стол и вновь крикнул во все горло: – Юрец!

Не отзывается, сволочь, – пожаловался он непонятно кому. – Может вообще уплыл, черт его знает. Хуже нет, когда не понимаешь смысла.

Вот летит орел, а во рту огонь, по конец хвоста – человечья смерть… – Елизавета напевала негромко, забившись в угол дивана. – Летит птица тонка, перья красны да желты, а по конец ее – человечья смерть… Вот вам загадки, кто отгадает? Это мне бабушка пела, которая по отцу. – Голос ее задрожал, было ясно, что она сейчас заплачет.

Ладно, ладно, Лизка, – Тимофей подошел к ней и сел рядом, – выкрутимся, не трусь. Явится кто-нибудь, назовется, предъявит… Небось бабки хотят – я отдам, откуплюсь. Вы-то здесь вообще ни при чем, сердцем чую. Эй, приятели, – обратился он к Николаю с Фрэнком, – давайте еще что-нибудь расскажите, отвлеките даму от мыслей.

Ты и расскажи, – мрачно откликнулся Крамской. – Твоя очередь, не наша. Да и дама тоже твоя.

Его терзали плохие предчувствия и досада на все и вся. Выговорившись, он стыдился своей откровенности – того, что разболтал потаенные мысли едва знакомым людям. Но и они же вдруг стали ему сейчас ближе всех, и это тоже тревожило и бередило. Все казалось ему частью заговора, в который он угодил по беспечности, даже и не заметив, как его туда вовлекли.

Как же все глупо, – думал он в бессильном раздражении. – Высшая сила, предназначение, знаки… А на деле – пустое. Пугачева тоже вели знаки – только чтоб погубить поизощренней. Может, то же самое и со мной? Может, в этом наша астральная связь? Шутки, шутки… – он невесело усмехнулся и покачал головой.

Ну а что я, – пробурчал Царьков, – я-то не лунатик, я историй таких не знаю. Ну вот, например… – он помолчал. – Например, Сиволдайск стоит на воздушном пузыре. Его когда-нибудь проткнут – и все, городу кирдык. И будет у нас море… А еще, когда-то давно остался тут на зимовку персидский хан со свитой. Так ведь целый город голодал всю зиму, чтобы его прокормить.

Никто не выразил ни удивления, ни интереса, лишь Фрэнк слабо шевельнулся в темноте. Н-да, – Тимофей почесал в затылке. – Ну, пожар у нас случился в оперном театре, так это с театрами везде бывает. Или вот, как-то раз тут исчез целый пруд. Большой такой пруд, чуть не озеро, прямо посреди рабочих бараков. Так работяги, на что уж привычные ко всему, не смогли там больше ни дышать, ни жить. Жилье побросали и расползлись по родственникам – столько всякой дряни обнаружилось на дне. Химия страшная, даже мухи сдохли – теперь там одни вороны, им все нипочем.

Внезапно открытые тайны всегда бывают некстати, – пробормотал Крамской. – Даже у работяг.

За окном громко крикнула какая-то птица, и тут же завыла собака – с отчаянием и тоской.

Ворон каркает на церкви – быть покойнику в селе, – промурлыкала Лиза. – Ворон вьется по-над крышей – быть покойнику в избе… Хороши вы все болтать, – сказала она вдруг, – а поймали вас, вы и не пикнули. Их было трое и вас – трое мужчин. Ладно я, слабая женщина.

У них же оружие, – виновато ответил Фрэнк, а Николай лишь фыркнул и ничего не сказал. Да чего ты, Лизка, – пробормотал Царьков с досадой, – ты ж видела, какой расклад.

Закружил меня здешний леший, прямо как хозяйскую дочь. – Елизавета порывисто вздохнула. – Всех он нас закружил в каком-то смысле. А потом и в чащу завлек. Как его зовут, лесной дядя? – А на что я ему? Ни ягод с меня, ни грибов… И никто не гладит рукой мохнатой – а это, говорят, к богатству. И суженого я не высмотрела в снежной воде – сам явился и голову заморочил.

Она повозилась в темноте, устраиваясь поудобнее, потом усмехнулась: – А вот я еще знаю… – и стала говорить с выражением, будто читая книгу вслух:

Солому, на которой лежит покойник, сжигают за воротами.

Если гроб не в меру велик – жди еще покойника в доме.

Стружку от гроба не жгут, а пускают на воду.

А если покойный глядит одним глазом, значит… – она всхлипнула, – значит высматривает другого! – и вдруг разрыдалась горько, по-детски, уткнувшись Тимофею в грудь.

Два неутомимых сыщика, Толян и Александр Фролов, брели за следователем Валентиной по длинному коридору районного УВД. Здесь, на втором этаже, не было ни мрамора, ни евроремонта, стены отсвечивали салатово-грязно-серым, а расшатанный паркет невыносимо скрипел. Валентина Никитина шла легко и быстро, вовсе не замечая окружающего убожества. В коридоре пахло карболкой и застоявшимся табачным дымом, но за ней, как путеводная нить, тянулся едва уловимый шлейф французского парфюма, к которому Александр принюхивался непроизвольно, едва ли не поводя ноздрями.

Кабинет следовательского отдела оказался тесен и невыносимо прокурен. Было душно, несмотря на открытые окна, забранные сеткой. Сетка, хлипкая и дырявая, защищала от насекомых, а не от преступников-убийц, но и с этой ролью справлялась не очень: в окна бились несколько сизых мух. Кроме Валентины, в кабинете сидел еще щуплый мужчина с кривой спиной, которому Толян небрежно бросил – «Здорово, Лаврентий», – а из проема, ведущего в смежную комнату, навстречу вошедшим важно выплыла дородная начальница с погонами майора, не обратившая на них внимания. Ее целью был молоденький опер, примостившийся в углу на стуле, она возвысилась над ним подобно скале, а когда он торопливо вскочил, потрепала по плечу и сказала мрачно: – Иди, Игорек. Доложи там, что я тебя обратно командирую. – Опер протянул было: – Ну что вы, Марь Ивановна… – но она бросила на него еще более мрачный взгляд, и он выскочил из комнаты, слегка задев Фролова плечом.

Эпизод неожиданно развеселил Александра, он подумал даже, что преступления в Сиволдайске расследуют лишь женщины, что было, конечно, слишком смелым обобщением. «То, что называют женской интуицией, раньше звалось подозрительностью», – вспомнил он из своего гроссбуха и ощутил вдруг мгновенную тоску по московской квартире и тысячам, тысячам страниц, исписанных его мелким почерком, но тут же устыдился сам себя и даже немного покраснел. Тем временем, Никитина, предложив им неудобные, расшатанные стулья, села за стол напротив, оперлась на руку и приготовилась слушать – с чем-то материнским во взгляде, обращенном на Толяна.

По мере его рассказа однако, в глазах ее разгорался хищный интерес. Она и вся преобразилась – стало ясно, что у нее крепкая хватка и отточенные когти, пусть и изящные с виду. Не прерывая рассказчика, она порылась в ящике, вытащила пустую папку и обронила буднично: – Ну что ж, давайте заводить дело, – потом закурила, привычно щурясь от дыма, и стала быстро заполнять какой-то форменный бланк. Тот, кого Толян называл Лаврентием, действительно похожий на гэбэшного монстра своей лысиной и круглыми очками, подошел было, поинтересовавшись безразличным тоном: – Случилось что, Валек? – но Никитина глянула так, будто охраняла завоеванную территорию, и он тут же ретировался назад к своему столу.

Вскоре в дверях смежной комнаты вновь показалась дородная майорша, бросила «Лаврентию» на стол несколько бумажек и спросила мимоходом: – Что у тебя, Валентина?

Похищение людей, – подчеркнуто спокойно ответила та, – сегодня днем, у Притона. Только начала дело – как раз к вам собиралась.

Майорша остановилась, недоуменно оглядела Фролова с водителем и кивнула Никитиной: – Ну давай, зайди-ка.

Валентина отсутствовала с четверть часа, в течение которых Александр нервничал и ерзал на стуле, опасаясь, что им не поверили и сейчас выставят, как самозванцев. Толян молчал и хмуро грыз ногти, а «Лаврентий» кричал кому-то в телефонную трубку: – Это я, Виталик, вы что там, вообще того?.. – и ругался грязными словами. Потом Никитина вышла, очень довольная на вид, обратилась было к Фролову с каким-то вопросом, но тут у нее зазвонил мобильный, и еще минут десять она успокаивала своего мужа, что-то раздраженно ей выговаривавшего.

«Нет, ну я звонил час назад… А где?.. Ты вчера уже была на Заводской – опять у вас шарашка эта на Заводской?..» – было слышно в комнате. Толян еще больше помрачнел и что-то ковырял у себя на ладони, а следователь Валентина мурчала в трубку бархатно и ровно, так что муж через некоторое время стих, что-то коротко рявкнув напоследок. Ну вот, – вздохнула она, отключившись, – что там у нас? Ну-ка давайте мне быстренько номера…

Толян вытащил смятую бумажку и продиктовал ей номера микроавтобуса и катера, после чего милицейский механизм завертелся наконец в полную мощь. Виталик-Лаврентий снова орал на кого-то в телефон, Никитина, разрумянившись и еще похорошев, распоряжалась о чем-то по селекторной связи и поминутно бегала в кабинет начальницы с жестко-целеустремленным выражением лица. В ее отсутствие селектор вдруг оживал, принимаясь говорить хриплым, загробным голосом, и Фролов, волнуясь, бросал на дверь умоляющие взгляды, но никого больше это, по-видимому, не беспокоило, и он сжимался на стуле, не решаясь привлечь к себе ненужное внимание.

В какой-то момент о них все же вспомнили. Валентина, пробегая мимо, бросила на приятелей быстрый взгляд и заявила бесцеремонно: – Так, а вы ступайте, вам тут больше делать нечего!

Толян стал было подниматься, но Александр глянул на него так жалобно, что тот откашлялся и спросил неловко: – Мы, может, это, посидим тут еще тихонько? Очень уж, видишь, человек волнуется. Вдруг еще показания понадобятся, опять же…

Фролов тоже кашлянул, будто собираясь что-то добавить, но смешался и лишь кивнул. Валентина поджала губы, но потом вздохнула, махнула рукой: – Ладно, сидите, – и тут же куда-то умчалась, оставив после себя все тот же едва уловимый французский запах.

Владельца Фольксвагена вычислили быстро, но микроавтобус, как и следовало ожидать, оказался в угоне. С катером же выявились неувязки в картотеке, и Виталик, уже без крика, ласково и вкрадчиво, как инквизитор, обещал абоненту крупные неприятности, если тот не разберется с их делом в эту самую секунду.

Тебя знаешь за что подвесят? Нет, ты подумай, за что тебя подвесят? – вопрошал он елейным тоном, после звонил куда-то еще, ныл, умолял, настаивал, и на лысине у него блестели крупные капли пота. К делу подключилась и майор «Марь Ивановна», из ее полуоткрытой двери донеслись пару раз рулады залихватского мата, так что Толян даже встрепенулся и посмотрел в ту сторону с уважением. Потом все как-то сразу успокоились, и Валентина с Виталиком стали поспешно собираться.

Нашли хозяина, – победно подмигнул ухмыляющийся Виталик. – Старший механик с аккумуляторного, судимость на нем висит, еще по малолетке. Ща поедем поговорим.

Он-то нам и нужен, – шепнул Толян Фролову и, осмелев, спросил Валентину: – Слушай, Валь, а можно мы с вами?

Обалдели? – удивилась та. – Тоже мне, группа захвата. Нельзя, и чтоб ноги вашей не было там, у дома. – Потом посмотрела на несчастного Александра и вздохнула: – Ладно, Толик, запиши мой новый мобильный. Так уж и быть, позвоните мне через час…

Дежурный Панкратов глядел на них недобро, но разговаривал на удивление сдержанно. Вот тут впишите – точно как в паспорте, и подпись разборчиво, во всю клетку, – пробормотал он с некоторой даже услужливостью, премного удивившей Толяна.

Смотри-ка, мы почти уже герои, – тихо сказал он Фролову, отойдя от окошка. – Не держится у них секрет: менты, а болтают, как бабы.

Ага, – вяло согласился тот уже на улице, зябко потирая плечи. Несмотря на теплый вечер, его вдруг затрясло лихорадочной дрожью.

Да, перенервничал ты, – критически оглядел его Толян. – Пивка бы теперь – в самый раз. Сейчас, быстро сообразим.

Он огляделся по сторонам и ткнул куда-то пальцем: – А вот и магазин! Действительно, на другой стороне улицы посреди сквера с тощими липами стоял домик, почти сплошь из стекла, украшенный витиеватой вывеской «Вкус Снов». Под нею был намалеван устрашающего вида торт, но это не остановило Толяна, чуть не за руку потащившего напарника прямо через дорогу, меж сигналящих машин.

Нам, пивка, мамаша, – выпалил он с порога, бодрым шагом направляясь к застекленному прилавку. – В наших снах сегодня вкус холодного пива.

Продавщица, рыхлая пожилая женщина, посмотрела на него в недоумении. У нас только пирожные, – сказала она виновато. – Пиво – это вам в кафе, вон туда, направо. Там и терраса летняя есть… – Она выговаривала «тэррасса», на несколько восточный манер, несмотря на круглое русское лицо и светлые волосы, стянутые в пучок.

Каффэ с тэррассой, – передразнил ее водитель, отчего-то обидевшись, – ну поня-атно. Там же наверное с наценкой, а? Так вот и дурят – а мы ж не приезжие. Вы нам продали бы как своим.

Да нет у меня пива, – рассердилась продавщица и с подозрением глянула на молчащего Фролова. – А вас я знать не знаю – идите в кафе и пейте.

Она взяла тряпку, не очень чистую на вид, и стала демонстративно протирать прилавок. Оттуда сразу потянуло хлоркой, Александр поморщился и повернулся к двери. Недобро вы смотрите, мамаша, а еще тортами торгуете, – сказал продавщице Толян и поспешил вслед за ним, бормоча на ходу: – Таких покупателей упустила, дура…

В кафе, находившемся тут же за углом, было пусто, а пиво оказалось на удивление неплохим. Точно, с наценкой, – продолжал ворчать водитель, оглядывая пустые столы, но Александр, не обращая на него внимания, в несколько глотков опустошил полулитровую бутылку и потянулся за следующей. Даешь ты, – Толян посмотрел на него с уважением, – ну ничего, теперь все под контролем. Никуда не денутся, Валентина их прижмет к ногтю! – он закурил сигарету и развалился на стуле с видом человека, только что завершившего трудное дело.

Многие начинают мстить раньше, чем их успели обидеть, – пробормотал Фролов, помолчав. – Но это явно не наш случай.

Неплохо, – похвалил напарник. – Это ты сам придумал?

Да нет, – рассеянно ответил Александр, – так, читал, записывал.

Эх, – вздохнул Толян, – сразу видно, столица. Идеи там у вас, книжки небось читаете каждый день.

Ну, это кто как, – откликнулся Фролов все так же рассеянно. – Что там, звонить не пора?

Не гони, – строго сказал водитель. – Условились через час – через час и звякнем. А то нас, прикинь-ка, пошлют с перебором… – он встал, подошел к стойке и вернулся еще с двумя бутылками, присвистнув мимоходом вслед стайке девиц с длинными голыми ногами. Скажи еще что-нибудь этакое, – попросил он вдруг Александра, – такое вот, с хитрованским смыслом. А то у нас тут с умным человеком не так часто и поговоришь.

Тот стал отнекиваться, но напарник не отставал. Ну ладно, – сдался Фролов. – Знаешь, говорится: ни один военный план не переживает встречи с противником. Интересно отметить, – добавил он усмехнувшись, – что у меня не было никакого плана. Или вот еще: война – это каталог грубых ошибок.

Ну, это уж ты точно сам, – уверенно заявил Толян. – Так серьезный человек не скажет – я, между прочим, тоже на вояк насмотрелся.

Да нет, – Александр покачал головой, – это не я, это Уинстон Черчилль. Куда уж, как говорится, серьезней.

Ладно, Черчилль так Черчилль, – согласился водитель, но было видно, что он ему не поверил. – У каждого бывает плохой момент, чего не сболтнешь с расстройства. А иностранцы – они странные, как ни крути.

Вообще, я тебе скажу… – он закурил новую сигарету и помахал рукой, отгоняя дым. – Вообще, от заграницы у нас многовато ждут. Это все Москва ваша – не обижайся – она на Америку так и пялится в оба глаза. А у нас тут, как всегда, слышал звон да не знаешь откуда. Только девки, дуры, замуж хотят – за иностранца, за иностранца… А я так думаю, там мороки больше, чем удовольствий.

Фролов неопределенно хмыкнул и украдкой посмотрел на часы. Не бойся, я слежу, – проворчал Толян обиженно. – Думаешь, с двух бутылок я уже и о деле забыл? Рано еще, не суетись – жаль, конечно, что ты не куришь.

Это да, – неожиданно согласился Александр, – но не могу, у меня от этого кашель.

Все вы там хлюпики, – кивнул Толян. – Это потому что у вас там центр мира. Отрава – она всегда в центре, а что до заграницы, у нас тут тоже всякое есть, не хуже Америк. Вон говорят – Бермуды, Бермуды, а под Сиволдайском Верблюжье ущелье их Бермудам еще фору даст. И люди пропадают, и целые экспедиции – с концами, хоть кино снимай.

Да? – переспросил Фролов без особого интереса. Он вертел в пальцах бутылочную пробку, не отрывая от нее взгляда.

Абсолютно! Я тебе говорю, – заявил Толян с нажимом на «я». – Мне свояк рассказывал – еще когда я жил со своей бывшей. Об этом просто в газетах не пишут, запрещено. Раньше – чтоб паники не было, а теперь так, по привычке.

От стойки кафе к ним прошлепала рябая буфетчица, бойко собрала в охапку пустые бутылки и стрельнула в сторону Александра шалым зеленым глазом. Пиво еще будете брать, мужчины? – поинтересовалась она игриво.

Попозже, – солидно отозвался Толян. – Иди пока, не прессингуй.

Ха, – хмыкнула та и побрела назад. Фролов отметил машинально, что от нее тоже пахнет французскими духами.

По привычке, – повторил напарник, снова обращаясь к нему. – Вот и свояк говорил: у них в институте пропала одна – ни слуху от нее, ни духу. За ней поисковики отправились, так один тоже сгинул с концами… А другого змея укусила, – добавил он и вздохнул.

Фролов задумчиво покивал, продолжая возиться с пробкой. Водитель наклонился к нему поближе и сказал проникновенно: – Ты вообще-то зря не веришь. Вы там все неверующие Фомы, но у нас тут дела настоящие, не туфта. Помнишь, я тебе говорил – здесь в древности большой город стоял, – оживился он снова. – Побогаче Москвы, весь в татарском золоте. Стоял, стоял, а потом раз – и нет его, ушел под землю весь в один день. Теперь там развалины, но к ним тоже не ездят, чего зря поминать. Тут и так одни овраги, сползаем мы в Волгу, медленно, но верно…

Давай, звони уже, – взмолился Александр. – Сил больше нет ждать.

Толян нахмурился, пробурчал недовольно: – Развлекаю тебя, развлекаю… – но послушно достал телефон и стал набирать номер. Пошлет она нас сейчас, – прошептал он с отчаянной тоской в голосе и тут же зачастил в трубку: – Валь, Валь, привет, это мы…

Вопреки его ожиданиям, следователь Никитина была настроена вполне благодушно. Этому в немалой степени способствовал успешный ход расследования, имевшего все шансы обратиться сенсацией. Хозяин катера оказался дома, равно как и вся его семья, состоящая из сожительницы средних лет и полудюжины разномастных кошек, которыми пахло даже на улице. Ситуацию слегка омрачал тот факт, что механик не годился для допроса, валяясь на кровати в глубоком наркотическом сне, но, судя по косвенным признакам, должен был очнуться часов через семь-восемь – и тогда уж рассказать без утайки все как есть. Зато его подруга, женщина добрая, хоть и напуганная жизнью, оказалась словоохотлива на редкость, очевидно обрадовавшись случаю побеседовать с кем-нибудь, кроме кошек. Она-то и поведала Валентине с Виталиком, что ее «мужик» возился с катером почти весь день, плавал куда-то и прогулял работу, а на резонные, хоть и настойчивые вопросы отвечать отказался и даже несколько вспылил, свидетельством чему является свежая ссадина у нее на лице.

Однако, она на него не в претензии: изначальная ее версия, по которой механик развлекался с девками, по некотором размышлении отпала сама собой – ибо домой он пришел трезвый, в веселом расположении духа и с деньгами. Денег, он заявил, теперь будет навалом, грозился купить мотоцикл и импортный костюм, а потом на радостях обнюхался дурью сверх меры, мешая ее с самодельной водкой, что с ним случается нередко, хоть и не каждый день. Она даже думала сначала, что он помрет, но теперь видит – нет, не помрет. Ночью очнется, хоть и не слишком свежим – это уж точно, ну да ей не привыкать.

В общем, картина вырисовывалась ясная, как нельзя лучше подходящая к случаю. С механиком оставили двух милиционеров – чтобы не пропустить его возвращение в мир реалий, осознав которые он может занервничать и улизнуть – а следователи отправились назад в Управление, разбираться с ежедневной текучкой. Валентина попрощалась с Толяном тепло и велела звонить завтра, пообещав держать его в курсе.

Ну вот, – резюмировал тот, пересказав напарнику услышанное, – сделали мы таки с тобой, что могли. Ждем теперь до утра и надеемся на лучшее – больше от нас ничего не зависит.

По всему было видно, что он доволен собой и своим вкладом в милицейскую акцию, но Фролов успокаиваться на достигнутом не желал. Как до утра? – вскинулся он. – Этот гад ведь ночью все расскажет.

Ты что, – Толян снисходительно усмехнулся. – Ночью… По ночам милиция спит. Да и вправду ведь, темно – куда там плыть?

Александр так и замер, глядя на него с открытым ртом, но Толяна было не пронять. Тут даже если труп находят, – пояснил он, неторопливо закуривая, – так, бывает, не едут сразу, ждут пару часов. Вечер, мол, наступит и все. День закончен, работа только утром. А у нас даже и трупа-то нет.

Фролов только выдохнул сквозь зубы и потер лицо рукой. Все его напряжение как-то сразу исчезло, на смену вновь пришли безразличие и апатия. Да ты не парься, – сочувствовал ему водитель. – Видишь, все на мази. И мы до утра отдохнем – дело сделано, сам бог велел. Предлагаю ко мне, ты как смотришь? Пожрать купим, водочки, потом девчонок закажем…

Нет, это уволь, – Александр замотал головой. – Я женщин за деньги не покупаю. Предубеждение у меня, уж извини.

Предубеждение? – переспросил водитель с искренним изумлением. – В первый раз такое вижу. Понятно, ты из столицы и вообще человек сложный… У нас-то каждый знает: вся Россия – это пьянство и блядство. И то – а чем тут еще заняться: вон, в километре Волга, а за ней одна степь. И так на тысячи верст – иной раз задумаешься, и становится не по себе. Лучше уж, знаешь, отвлечься и не думать, вот и остается – водка, бабы… Ну что, может еще по пиву?

Он сделал знак буфетчице и показал ей два пальца. Та шустро выбралась из-за стойки и поставила перед ними две откупоренные бутылки. Покушать не желаете? – спросила она томно, вновь поглядывая на Фролова.

Иди, иди, Маша, – отмахнулся Толян. – Кушать мы в другом месте желаем, почище.

Я не Маша, я Вероника, – обиженно протянула девушка и пошла обратно, шаркая подошвами. Ишь, Вероника, – буркнул водитель, глядя ей вслед. – С характером тоже… Как она на тебя-то глядела – заинтересовал ты ее, московский гость. Ну, она-то нам не подходит, нет.

Он отхлебнул из своей бутылки и задумчиво обвел взглядом окрестности. Потом почесал в затылке, поморщился и сказал: – Вообще-то, покупают не женщину, покупают любовь. А любовь, она всякая бывает; повезет, не повезет, заранее не скажешь. Это у вас там просто – заплатил, купил… Тут-то все выходит посложней.

Да-да, – добавил он с напором в ответ на недоуменный взгляд Фролова. – Тут, бывает, заплатишь, а тебе в комплекте – все ее заморочки. Ну и любовь понятно, если ты ей конечно по нраву, потому что: а куда еще здешним бабам все это девать? Мужики у нас – так себе, дрянь, а с другими и познакомиться-то негде, кроме как в гостинице под видом шлюх. Так вот бывает и прикупишь весь комплект – и не знаешь потом, что это было и куда бежать. И чего еще желать, тоже порой не знаешь, да и к тому же, если не за деньги, то как от них все это получить? Они ж глупые все, у них в голове – то, что им мамки с бабками наплели. Замуж, семья, дети, а главное в себе не ценят.

Занятно, – пробормотал Александр и одним глотком допил свое пиво.

Не убедил, нет? – спросил его Толян и кивнул понимающе: – Сам вижу, что нет. По бабам ты не философ, ты все больше про войну. А следили-то мы за бабой, не за танком… Ладно, не обижайся, не хочешь – значит, не хочешь. С приличными познакомимся по такому случаю. Если ты, как говорится, чувствуешь разницу.

А может вообще без этого? – лениво спросил Фролов, бросая на стол несколько купюр. – Я и в поезде не спал почти, и день вон какой получился…

Ты это брось, – строго оборвал его Толян. – Это у нас выйдет непорядок. Поработали – нужно отдохнуть, каждый тебе скажет. – Он допил пиво и предложил: – Давай-ка, ты днем командовал, теперь отдавай инициативу. Я тебе буду «принимающая сторона» – с выпивкой и культурной программой.

Они сели в безотказную «шестерку» и медленно поехали по Московской. Ну, как знаешь, – нарушил молчание Александр. – Только, если в клуб, то мне и одеть-то нечего.

Зачем в клуб? – удивился Толян. – В клубе-то как раз контингент сомнительный, «спонсоров» ищут, если по-вашему. На Проспект пойдем, там всяких хватает – подцепим каких-нибудь студенток. Проспект у нас не длинный, но многолюдный… – он свернул направо, на улицу Чапаева, где уже убрали следы утренней катастрофы, посигналил зазевавшемуся велосипедисту и сказал бодро, притормозив у бордюра: – Вот и приехали, вылезай.

На Проспекте, давно превращенном в пешеходную зону, вечерняя жизнь била ключом. Разодетые толпы фланировали из конца в конец, перемешиваясь, растекаясь по переулкам и вновь вливаясь в основной поток. Большую часть гуляющих составляли женщины – всех возрастов и на любой вкус. Фролов вдруг оживился и стал поглядывать по сторонам – с неожиданным для себя интересом.

Недавняя его апатия почти прошла, ему вспомнилось, как в юности они с приятелем выходили на романтическую охоту, имея в руках авоську с муляжом рыбы-трески. Это называлось у них «ловля на рыбий хвост» и было чрезвычайно увлекательным делом. «Привет, мы из созвездия Рыб, нам срочно нужны еще две звезды», – обычно говорил разбитной приятель. Фраза действовала отменно, да и к тому же слова были не так важны – молодость и беспечный вид значили куда больше. Рыбий хвост… – пробормотал Александр с усмешкой, оглянулся вокруг и расправил плечи.

Ты чего? – спросил его Толян.

Да вспомнил тут одну вещь, – Фролов вновь издал короткий смешок. – Мы, знаешь, весело развлекались в молодости, – и он изложил вкратце идею с муляжом, не вызвавшую впрочем у водителя должного воодушевления.

Ну нет, здесь это не пойдет, – сказал тот с сомнением. – Очумеют, подумают – обкуренные или что. Уж лучше без рыбы, тем более, что и нет у нас рыбы, где ее тут взять?

Да я так, пошутил, – попытался оправдаться Александр. – Просто вспомнилось кстати.

Ну да, – кивнул Толян, – вспомнилось, так вспомнилось. Только ты, знаешь, давай лучше молчком, для нас все же главное – результат. Или вот, еще лучше, на скамеечке посиди – я сам сговорюсь, а то до ночи бродить будем.

Фролов пожал плечами и сел на пустующую скамью, а его напарник растворился в толпе. Ждать «результата» пришлось недолго – через четверть часа Толян вернулся с двумя девицами. Они были молоды, держались скромно, но разглядывали Александра с откровенным любопытством. Одна из них, высокая и плотная, с коровьим телом и грустной полуулыбкой на губах, представилась Светой, а вторая, полная ей противоположность, маленькая, хрупкая и озорная, пропищала: – Лик-ка, – будто споткнувшись на среднем «к». Фролов подумал, что Лика похожа на обезьянку из русских джунглей, где вместо бананов – кедровые шишки, а еще – что обе они, наверное, невыносимо глупы, но вскоре выяснилось, что это вовсе не так.

Девицы и впрямь оказались студентками – очень даже бойкими на язык. Они щебетали о ерунде, пока вся компания брела к началу проспекта, где ждали верные толяновские Жигули. Фролов продолжал ловить на себе их взгляды, недоумевая, чем он обязан такому интересу, пока водитель, улучив момент, не шепнул ему на ухо: – Ты не удивляйся. Я им наплел, что ты киношник из Москвы, вот они и зыркают.

Александр только хмыкнул, ему было все равно. Москва казалась далекой, как другая планета. Там, в той жизни, он мог быть кем угодно, сейчас это не имело значения. Он чувствовал, что этим вечером будет легко забыться и о многом забыть, что только и требовалось ему теперь, а всем прочим он был сыт по горло.

Дойдя до машины, девушки разом смолкли и потребовали уточнить план вечера. Ну какой план, – протянул Толян, хитро поглядывая на Свету. – У приятеля вот московского день рождения сегодня – отметить хотим, а вдвоем скучно. В этом и план, другого нет.

День рождения!? – Лика повернулась к Фролову и сделала большие глаза. – Ой, ну мы тебя поздравляем от всего сердца. Только вот подарка не припасли… – она переглянулась с подругой, и обе они захихикали.

Зачем подарок? Вы сами лучший подарок! – напыщенно произнес Толян.

Какая пошлость, – подумал Александр, передернувшись внутри, – просто-напросто мыльная опера, – но девицы восприняли заявление вполне благосклонно. По-видимому, знакомство развивалось успешно, и светский ритуал выдерживался по всем правилам. Вы как вообще собирались, – деловито поинтересовалась Лика, – в кабак или на дому?

Да что кабак – там курят, выражаются, – осклабился Толян во весь рот. – Мы уж лучше по-домашнему: заедем, водочки возьмем, ну и шашлыка, помидоров…

Я водку не пью, – вдруг перебила его Света. – Мне белого вина!

А я шашлыка не ем, – поддержала ее подруга. – Мне птичьего молока! – И расхохоталась, увидев вытянувшееся лицо Толяна: – Да шутим мы, шутим – она еще и вас перепьет обоих.

На этом переговоры были закончены. Компания уселась в тесную «шестерку» и понеслась задорно и лихо по разбитому асфальту сиволдайских улиц, взяв курс на восток, к спальному району-муравейнику, где водитель Толян проживал в однокомнатной квартире, доставшейся ему от бабки. По пути они заехали в только что отстроенный супермаркет, где разжились всем необходимым для вечерней трапезы. Девушки отнеслись к покупкам вдумчиво и серьезно. Водки, по настоянию повеселевшей Светы, закупили побольше, добавив к ней еще и игристого вина, а вот шашлыка у надменных армян в палатке, приютившейся по соседству, решили много не брать. Чтобы не обожраться, как свиньи, – строго произнесла Лика голосом школьной учительницы, и Фролов неожиданно расхохотался до слез, вызвав всеобщее удивление. Потом наступила очередь незатейливых сладостей, а в самом конце – овощей и фруктов, причем Лика сразу схватила банан и стала его чистить ловкими движениями. Ну точно, мартышка, – подумал Александр с некоторым даже умилением, потом вспомнил вдруг о Елизавете, похищении и своем недавнем отчаянии, устыдился на миг, но тут же обо всем этом и позабыл.

В подъезде блочной пятиэтажки ему очень хотелось зажать пальцами нос, чему мешали сумки с продуктами в обеих руках, но, к счастью, до второго этажа они добрались быстро. Квартира, несмотря на странную планировку, оказалась вполне уютной, а совместный процесс приготовления пищи превратил всех четверых в закадычных друзей. Фролов отметил при этом, что его водитель весьма обходителен со случайными подругами и отнюдь не выглядит таким женоненавистником, как показалось ему днем, но раздумывать над этим фактом не стал, посчитав его еще одним свидетельством своеобразия провинциальной жизни.

Потом, едва ли не половину ночи, они ели, пьянствовали и пели песни. По случайности, Света с Ликой оказались солистками университетского хора, о чем и заявили с чуть наивной гордостью после нескольких первых рюмок. Фролов предложил им спеть – будучи уверен, что они откажутся, но девицы восприняли просьбу с энтузиазмом, и уговаривать их не пришлось.

Тут у нас все поют, – махнул рукой Толян, уже основательно захмелевший. – Весь женский пол – чем ему еще себя проявить?

Так уж и нечем? – вульгарно хохотнула Света, потом посмотрела на свою хрупкую подругу, та вздохнула, чуть склонила голову и начала негромко:

Степь да степь кругом,

путь далек лежит…

Голоса у них и впрямь были на удивление хороши. Александр быстро размяк – и от водки, и от печальных песен, а Толян хорохорился поначалу, строя из себя сурового типа, и поглядывал на певиц снисходительно и насмешливо. Вскоре впрочем и он расчувствовался – едва ли не вытирал глаза и даже пытался дирижировать вилкой, а когда подруги вышли покурить на балкон, придвинулся к Фролову и зашептал с чувством: – Вот же поют девчонки, а нам-то все – лишь бы их трахнуть. А они красавицы, и греха в них нет…

Потом они опять ели, еще больше пили и пели снова и снова – уже вчетвером. Ни Александр, ни Толян не могли удержаться, хоть их пьяный вокал оставлял желать лучшего. Девушки, впрочем, не возражали; они сидели с распущенными волосами, как вакханки в языческом лесу, глаза их пылали, словно угли, а лица, казалось, сделались старше и строже, будто часть жизни ушла в песню или в пространство за тысячи миль отсюда.

Извела меня кручина

подколодная змея… –

выводили они, глядя в темное окно, и Толян подхватывал, чуть не всхлипывая от наплыва чувств: –

догорай, моя лучина… –

и даже Фролов вспоминал вдруг давно забытые слова и вступал хриплым фальцетом, хоть до того не пел никогда и нигде.

Жрицы-вакханки двоились у него в зрачках, расплывались, делались многолики. Он видел в них молодое, девичье, и будущее, бабье, и даже старушечье – с чистой строгостью выстраданной печали. Они были не здесь – далеко отсюда; они были не вместе – их разлучали расстояния, привычные для этих мест. Но песня связывала воедино: казалось, что теперь никто не может остаться непричастным – и при том каждый был непричастен, сам по себе, одинок. Даже умереть было не страшно – все равно, что отойти в сторону, с глаз долой. Отойти, закрыть глаза и вспомнить все то же: даль, бесконечность…

В голове у Александра спуталось и смешалось, он забыл, где он и зачем. Он даже не заметил, как на столе вместо водочных бутылок появился большой чайник, и исчезли тарелки с остатками мяса. Все были пьяны и преисполнены любви друг к другу. Толян сидел, подперев рукой щеку, девушки прижались одна к другой, полуобнявшись и сблизившись головами.

А про ямщика знаете? – спросил у них Александр заплетающимся языком, и водитель, будто очнувшись, поддержал его: – Да, эту-то знаешь, Светка? Та лишь степенно кивнула, потрепала подругу по спине и начала низким сильным голосом:

Как грустно, туманно кругом…

Лика, обернулась к ней и поддержала с надрывом:

тосклив, безотраден мой путь… –

а потом и Толян с Фроловым, насупившись и посуровев, стали подтягивать немного не в такт. Так, все вместе, они допели до конца главную песню российских дорожных хлябей – и замолчали, и стало ясно, что вечер сам собой подошел к концу.

Ну чего, – Толян тяжело поднялся и поглядел на Александра, – простыни вон, в шкафу. Тебе, как гостю, хозяйская кровать, а мы со Светланой, светом моих очей, уж как-нибудь в кухне, на диване. Пошли, королева, – сказал он Свете, и та, не споря, поплыла вперед, гордая, как пава.

Миниатюрная Лика посмотрела на Фролова откровенно и с вызовом. Это не обязательно, – сказал он быстро, смутившись чего-то, несмотря на водку. – Если хочешь, можем вообще в одежде лечь.

Я тебе нравлюсь? – спросила она чуть напряженным голосом.

Конечно, – ответил он совершенно искренне.

Тогда выключи свет, – Лика встала из-за стола, подошла к окну и раздвинула шторы. – Там, смотри, на горе какие-то огни – так красиво… А в одежде я не сплю, она от этого мнется.

Потом они сидели в полумраке, и он гладил ее по голове, впервые за последнюю неделю чувствуя, что ему хорошо. Свет фонарей с улицы позволял видеть немногое, лишь контуры предметов и странную улыбку у нее на лице – словно срисованную со старинной картины. Потом она сама затащила его в постель – заявив, что пора уже и расслабиться. Фролов был сильно пьян и помнил немногое: только ту же ее улыбку в зыбких уличных бликах и повадку резвого зверька, ищущего ласки. А еще, в какой-то момент она уперлась ему в грудь маленькими ступнями, вся исказилась лицом и стала вдруг похожа на японскую обезьянку Нихон-дзару, непонятно как очутившуюся в пыльных российских степях.

	оглавление

© Вадим Бабенко.
Все права защищены.