| |
In The Unnamed Seas
Chapters VIII-IX |
|
 |
|
|
VIII
Так жили мы тогда - среди невнятных
угроз, намеков, странных откровений,
которые в осмысленный узор
собрать не удавалось. Опасенья
как будто бы притихли до поры,
лишь изредка ворочаясь внутри,
как старая болезнь. Летели дни.
Размеренность событий усыпляла.
Казалось, что развязка - какова бы
развязка ни была - столь далека,
что до нее не дотянуться мыслью,
и странный ритуал ночных собраний
ее не приближает ни на шаг,
ни на мгновенье. Где-то в глубине
мы понимали, что покой фальшив -
у подневольных узников, какими
мы оставались, не бывает прав
на длительность покоя. Потому
мы ждали взрыва - каждую минуту
готовые к нему, его желая
как будто и отчаянно боясь
на самом деле. Взрыва не случалось,
но вдруг в одну из встреч, когда уже
серело небо, близилась минута
холодного прощанья, Стерн сказал
угрюмо: "Мы решили, господа,
что вам для ускорения процесса
не помешает помощь - например
(поморщившись) в лице секретаря", -
и замолчал, как будто ожидая
ответа, хмуро вглядываясь в нас,
скользя недружелюбными зрачками
по нашим лицам. Мы, не проронив
ни слова, настороженно глядели
куда-то в сторону - тот секретарь
нам представлялся новой ипостасью
тяжелой утомительной игры,
которую не выйграть - дополненьем
чужой тревоги, парой зорких глаз,
теперь следящих каждую минуту
за нами, не давая передышки
нам ни на миг. Мы ошибались. Стерн
кивнул кому-то, приоткрылась дверь,
и в зал вошли две женщины. Одна
и раньше появлялась средь гостей,
вторую же мы видели впервые.
"Кристина, - Стерн сказал с какой-то странной
полуулыбкой, - познакомьтесь, с ними
(кивнув на нас) Вам выпало теперь
делить занятья…" - и внезапно встал
и вышел прочь. За ним заторопились
все остальные. В несколько минут
зал опустел, лишь спутница Кристины
стояла у распахнутых дверей
вполоборота, будто собираясь
добавить что-то, но потом смешалась,
растерянно махнула нам рукой
и растворилась в сумрачном проеме,
запомнившись, как добрый почтальон
благих вестей и непонятной веры
в безгрешность адресата. Мы с Кристиной
глядели друг на друга. С полувзгляда
все поняли, что нам не стать врагами -
какой-то неразборчивый сигнал
пронесся между нами, утвердив
похожесть наших судеб. Не шпиона
заслали к нам, чтоб выпытать всю горечь
растерзанных чудачеств, но одну
из тех, кто за чудачества свои
достоин кары. Как и все мы впрочем.
Мы до утра беседовали с ней
в ту ночь - свои замалчивая страхи,
придумывая кучу небылиц
о прошлом нашем, будто на холсте
невидимом рисуя нас иных -
таких, что не сдались бы чьей-то воле
по первому приказу - и она
нам верила, казалось... В разговорах
неспешно проходили дни. Кристина
тянулась к нам, как будто похвальба
чужая помогала ей самой
на время отодвинуть в дальний угол
и позабыть какие-то свои
навязчивые страхи, о которых
мы не слыхали от нее ни слова
в ту пору, лишь гадая меж собой
о чем Кристина скрытым языком,
хитрейшим кодом может быть пыталась
сигналить нам - иль не пыталась вовсе.
Она была завидно молода -
чуть-чуть за двадцать - хороша собой
и любопытна. В замкнутом пространстве
такая смесь, чуть поднеси огонь,
всегда готова полыхнуть - и вскоре,
как будто всем событиям назло,
назло любым враждебным ухищреньям,
грозящим карам, что-то пробудилось
меж нами - пусть с оглядкой поначалу,
порою цепенея, но затем
вновь набирая силу. И казалось,
все было так предрешено, так ясно,
отчетливо - с тех самых первых дней,
когда мы только появились здесь,
в неназванных морях - как будто странный
ход в лабиринте, путаясь лукаво,
на самом деле вел не в тупики,
а только к ней - к Кристине… Каждый локон
ее волос дразнил необъяснимым
предчувствием. На каждую строку
историй наших находилось слово
невыводимое - в разрезе глаз,
в ресницах, заслоняющих обиды,
что выпадали нам - когда-то, в тех
неведомых, безвестных временах,
когда ни мы и ни она не знали
друг друга. Мир переменил окраску,
сменил палитру. Грубость этих стен,
страх за стеклом и вкрадчивые тени
охранников, количество которых,
казалось, стало меньше, потеряли
былую силу. Несколько недель
хозяева не баловали нас
приездами. Переселившись в новый
дурманный мир, мы бросили почти
работу - будто наскоро расставшись
с надеждой на осмысленность ее,
захваченные странным приключеньем,
столь невозможным здесь и оттого
столь терпким, заслоняющим собой
действительность, которую никто
не отменил, однако позабыв
напомнить нам об этом… "Расскажи, -
она шептала каждому из нас
наедине, - как ты теперь привязан
ко мне, к моей готовности поддаться
твоим призывам - чуть не каждый час,
по первому желанью. Как давно
ты тосковал по мне, лаская женщин,
не знавших ни ответа на вопрос
души твоей, ни, даже, не способных
вопрос расслышать. Как твоим капризам
престранным не потворствовал никто
вокруг тебя - возлюбленных включая,
включая тосковавших о тебе,
тебя желавших… Сколько же имен
ты мне придумал? Сколько исписал
страниц, меня желая воплотить
хоть на бумаге, вызволить из внешних
витков пространства, заманить к себе -
пускай обманом, хитростью? Какую
ты цену предлагал своим богам,
тоскливо сознавая, что богатств
твоих не хватит?.. Пусть смеются боги,
пусть важно усмехаются с высот,
предполагая видимый не раз -
несчетные разы - смешной финал
возвышенной истории твоей,
знакомой им по тысячам других
возвышенных историй и финалов
историй тех, когда одни лишь стыд
с досадою на слепоту свою
тем достаются, кто с такой отвагой
доверчивой бросается в погоню
за яркою дразнящею звездой,
не выбирая путь. Смеяться вольно
тем, кто свое отбегал - не догнав,
а то - поймав и выпустив из рук.
Ты им теперь не веришь, не желая
ничьих брюзжаний слышать - и не верь
как можно дольше: не найти бессильней
и не найти скучнее ничего,
чем перезревший в наблюденьях опыт,
опутавший крепчайшей паутиной
стремленья все, не оставляя сил
на даже зависть. Пусть они правы:
я знаю, ты наверно знаешь тоже -
они правы всегда, но это знанье
не помогает, лживый поводырь,
найти пути из тупиков своих
навязчивых, неистребимых грез -
и значит бесполезно. Подмени
его своим, наивным от рожденья,
живущим кратко. Вышепчи его
мне, будто легиону строгих судей -
строжайших, но подкупных. Подкупи
тот легион - тебе смолчат в ответ.
Прими молчанье за хороший знак.
Утешься им - и сам себе поверишь".
"Ты знаешь много слов - найди слова,
они живучи, их не уничтожить,
не выкинуть, как непригодный хлам,
на двор, под непогоду. Чем еще
ты можешь мне запомниться сильней?
Все остальное будет повтореньем
знакомого уже. Недостает
лишь слов всегда - разрозненных пускай
вначале, пусть донельзя осторожных,
страшащихся опасности любой,
любых подвохов. Но зато потом -
смелеющих, растущих на глазах,
собою заполняющих пространство,
в достатке поставляя матерьял
для возведенья безупречных зданий,
дворцов, высоких стрельчатых оград -
тех, по которым знают города
огромные, из этих городов,
из стран богатых, гордых, непокорных
мой чудный мир до самых дальних верст
построен, скрыт во мне, неразличим
снаружи. До поры. Его законы
и мне самой не до конца открыты -
что ж говорить о прочих. Иногда
мне страшно сделать шаг, не потревожив
тех хрупких, удивительных мазков,
которыми написано во мне,
внутри меня, распахнутое нечто -
слепящее цветное полотно,
где каждый образ выверенно-точен,
той точности никто еще не смог
добиться на холсте. Там есть приют
всем поцелуям, каждому цветку,
любому взгляду, брошенному вскользь,
и мудрости любой, и красоте,
пронзительной до слез. И эти страны
я прячу, как скупец, бредя покорно
меж равнодушных к ним, среди пустот
в их душах, не умея поделиться,
когда делиться хочется, не зная,
как выбрать тех, кто может рассмотреть
щедрейшее богатство, не унизив
гармонию невидимых штрихов
своим ленивым разумом. Одни лишь
слова способны, пусть на краткий срок,
то недоверье заманить в ловушку -
приоткрывая потайную дверь,
секреты вызволяя по крупицам,
рассматривая краски на свету,
неутомимо восхищаясь ими,
неутомимо восхищаясь мной,
не насыщаясь мной, напоминая
без устали, какой огромный мир
во мне таится, как награда всем
счастливцам, что готовы распознать
хоть часть его - способны удивиться
терпенью моему, моим чертам,
изменчивым, как тени от свечи,
моим рукам, все знающим о них,
моим печалям, проходящим скоро
и, будто, без следа. Огромный мир.
В него готовы каждого пустить,
кто только видит вход, но этих каждых
немного - все они наперечет.
Их нет почти - лишь ты один быть может".
IX
Летело время. Ночи наступали,
внезапные, как странный птичий крик,
без проволочек, без предупрежденья -
лишь яростный закатный ореол
на горизонте вскидывался вдруг
над океаном, проводя границу
от света к темноте. Тягучий мрак
селился в доме. Призраки, проснувшись,
перенимали эстафету власти
у боязливых туповатых слуг,
охранников, с заметным облегченьем
спешивших запереть входную дверь,
оставшись вне. Со старых чердаков
слетались шорохи, спеша проверить
незыблемость обителей своих -
им откликались стены, оживал
весь тайный мир, в который нас ввели
(безвольных) и оставили (бессильных),
за что-то наказав. Но прежний ужас
теперь уже не возвращался к нам -
ни в снах, ни в криках местных домовых,
что бредили ночами. Из сложенья
родилась сумма, что переросла
границу безнадежности. Кристина
явилась тем слагаемым, что нам
недоставало - странный симбиоз
нас будто перевел в другую форму
существованья, наделив уменьем
отгородиться собственной броней -
пусть тонкой, ненадежной - ото всех
тиранящих усилий… Скользкий ветер
елозил по оконному стеклу,
раскачивал раскидистые ветви
огромных сосен, окружавших дом,
порою подступающих вплотную
с невнятною угрозою. Беззвучно
витали наши мысли, проникая
за паутину, в хмурые углы
обителей, в которые никто
казалось не заглядывал веками.
Мерцал неверный свет - по коридору
почти неслышно, со свечой в руке,
оберегая трепетное пламя
ладонью, шла Кристина, торопясь
к кому-нибудь из нас. Потом и этот
свет исчезал. Захлопывалась дверь.
Невидима, Кристина говорила:
"Кто попечитель слабости твоей?
Ты сам? Твои подруги? Кто насмешник
первейший над цветным разнообразьем
твоих невзгод? Кто отрицатель жалоб?
Забудь о них - в отдельности о каждом.
Не стоит помнить о большом числе
изменников твоей капризной вере,
которой ни один не присягал
из них - и значит изменить не может,
но легче ли от этого? У них
был выбор любопытства, что тебя
быть может спас бы в жалкие минуты
бессилия, у них была возможность
неравнодушья - кто не распознал,
пусть сам винит себя. Однообразный
поток людей, скользящих по тебе
глазницами, в которые ничто
не проникает из твоих видений,
неиссякающ - мутная река,
холодная, как северные воды,
недобрая, как пасмурные ветры,
влачится у порога твоего
сознания, притягивая алчно,
кружа водоворотом, увлекая
к себе, с собой. Да, он такой, как все, -
им хочется сказать, - его усилья
стоять особняком не приведут
к хорошему, лишь горестнее будет
прощанье с куцым ворохом своих
иллюзий. Мы видали непокорных.
Мы знаем… - Чем сильнее равнодушье,
тем легче знать. Но отплати им тем же -
высокомерно голову подняв,
не слушая назойливого бреда,
с ухмылкою умелого льстеца
кивни любому - и забудь о нем
через мгновенье, вовсе не тревожа
сознание чужой белибердой,
с такою силой рвущейся к тебе,
какой-то знак, как будто, подавая -
не стоит. Все напрасно. Эти знаки
беспомощны, как жалостные мольбы
в любви. Как перезревшие плоды
теорий, не привитых постоянству
измен, предательств. Как благие вести,
что брошены к ногам дурных вояк,
которым, знают все, не пережить
похода… Обрати воспоминанье
в предчувствие - пусть обманув себя,
с другими не считаясь. Из предчувствий
построй укрытье, полное надежд -
расчетливых, холодных. В нем причуды
взрасти свои - не думая о прочих,
не слушая, не замечая их,
столь чуждых убежденности твоей,
столь лишних… Пусть они оторопеют.
Пусть удивятся черствости твоей,
превосходящей узкие границы
их пониманья. Пусть тебе пеняют
на слепоту, на лень твоей души,
растерянно меняя ярлыки
на имени твоем, перебирая
твои грехи, как меченые карты
в пасьянсе, не ложащемся на стол,
в колоде, из которой хитрый джокер
все лезет невпопад, а то и хмурый
воинственный король грозит мечом
картонным. Пусть прибавится врагов,
хулителей, что попадут в трясину
раздумий о тебе, желанья мести,
тяжелых снов, наполненных тобой,
как никогда до этого. И им
не будет послабленья - зеркала
не знают жалости к стоящим перед
поверхностию их, хоть почему-то
никто не может примириться с мыслью,
что, нет, чем дальше, тем не будет лучше,
и, нет, уродства под парчой не спрятать…"
"Не обещай несбыточных вещей:
первейшая основа охлажденья -
пустые обещанья. Ты не знаешь,
что будет через год - каким обманом
придется ограждаться от всего,
что станет вдруг невыносимым. После -
с какою силой ненавидеть тех,
кто вдруг предъявит счет неосторожных
намерений твоих, из пустоты
немых торжеств родившихся когда-то,
как ложная тропа, из тупика
ведущая в тупик. Одна лишь цель
у обещаний - заглушить на миг
упорный голос, что без остановки
внутри тебя вещает монотонно,
о том, что вот, счастливая минута,
которой полон ты, придет к концу,
за ней - другие, и очередная
какая-то из них сфальшивит вдруг
необратимо, а потом и вовсе
разладится оркестр, вернется мрак,
сомнений полон, музыка умрет,
и снова дни, обыденны донельзя,
затянут в свой черед… Как будто ты,
не слыша голоса того, сумеешь
крах отдалить - настроишь лучших планов,
воздушных замков возведешь без счета,
отгородившись ими от одной
понятной мысли: музыка твоя
сиюминутна, время беспощадно,
и мир вокруг убог до тошноты
по большей части - только исключенья
из правила возводят до небес,
но, их черты выкрикивая в воздух,
то правило не изменить. Лишь здесь,
в неслышной духоте большого дома,
темницы нашей, только в этот миг
обособленья волею чужой
нас от всего, оставшегося где-то
в далекой жизни, видимой теперь
едва-едва сквозь матовые стекла,
мы так неразделимы, как нигде
и никогда наверное не будем
впоследствии. Что ты возьмешь в поклажу
воспоминаний? Уж не обещанья.
Наверное - ребячливость мою,
мой влажный шепот, беспричинный смех
(бесстыдный), вкус (солоноватый), запах
(мускусный), расточительную щедрость
движений - словом, яркую канву
сегодняшней минуты, столь нестойкой
во времени, живущей краткой вспышкой
лишь в настоящем. Прошлое увечно
и неразумно. В будущем - лишь старость,
болезни, смерть… Не надо обещать,
что ты возьмешь меня с собой туда,
где будет хуже, чем теперь. Забудь
о будущем, как ты забыл со мной
других подруг, другие времена,
моим дыханьем вытеснив из слуха
их слабые упорные призывы,
занудные попытки заманить
хоть часть души твоей назад - куда
ей не вернуться больше. И потом
тебя в другие переманят сети,
и все случится вновь - душа твоя
вновь будет рваться из тугого плена
каких-нибудь обыденных тенет,
что ты себе создашь. Но голос мой
туда не встрянет, потакая хору
ретивых кредиторов - обещанья
я позабуду, как невнятный сон,
в котором не найти знакомых лиц
и места не узнать, как ни старайся…"
|
|
|
