| |
In The Unnamed Seas
Chapters V-VII |
|
 |
|
|
V
Так снова из безжизненных теней,
забытых там, где складывают тени
ненужные, в какие-то часы
нас превратили в действующих лиц,
небрежною, но властною рукою
подбросив роль. Пусть полную сомнений.
Пусть странную, но странностью своей
не тяготящую - позыв к усилью
был милосерден уж хотя бы тем,
что поневоле заставлял сердца
стучать быстрее. Как фантом побега
отсюда прочь, что снова начал сниться.
Но до побега было далеко.
Наутро мы, готовые начать
немедля, пребывали в ожиданьи
нетерпеливом, но прошла неделя,
пока они решили появиться
пред нами вновь. То появленье было
шумнее прежних всех. Моторы выли
под окнами, как взмыленные звери
причудливых пород. И голоса,
что вырвались наружу из машин,
вначале показались незнакомы -
столь неожиданно звучали в них
развязность, дух разгула, полупьяный
напор - не тот значительный напор,
что выпестован властью, нет, скорее,
поток бравад, скрывающих усталость -
не слишком впрочем тщательно. И тут же -
мы не могли поверить - женский смех
взорвал пространство - много, много женщин
мерещилось внизу. Вскочив с постелей,
мы подбежали к окнам. Яркий свет
у главного подъезда выявлял
детали: суетящихся мужчин -
то были слуги - выносящих что-то
из лимузинов, властные фигуры
хозяев наших, их красивых дам,
охранников, опешивших слегка
в горячке встречи… Вскоре голоса
раздались в доме, а через минуту
к нам постучались - пожилой слуга,
небрежно извинившись за вторженье
средь ночи, сообщил, что господин
X.Y. (из советников, лакей
высокого полета) ожидает
в приемной наверху. Мы одевались
в неловкой спешке, брились второпях,
толпились перед зеркалом, мешая
друг другу, окрыленные какой-то
бессмысленной надеждой. Наконец,
собравшись, мы предстали перед важным
X.Yком, и вместе, через холл
с портретами, сквозь лабиринт приемных -
пустующих, казалось, много лет,
почти столетья - задевая полы
чехлов на мебели, сдувая пыль,
пересекли всю нежилую часть
и оказались в западном крыле,
где раньше не бывали. Провожатый
оставил нас, растерянных, у входа
в большую залу. Сквозь лиловый драп
портьер невнятно доносился гомон
разгула. Туповатая охрана,
с глумливыми усмешками косясь
на нас, как будто недоумевала,
зачем мы здесь. От чужести всего
в ушах звенело, разбегались мысли.
Затем из темноты опять возник
X.Y., что-то коротко шепнул
охранникам, и, отодвинув полу
портьеры, со значительным лицом
впустил нас внутрь. Смущенно озираясь,
мы замерли, подавленные шумом
у самого порога. Мрачный зал
был, как сосуд, заполнен до краев
ярчайшим светом - от массивной люстры
под потолком, от тысячи других
источников, развешенных по стенам
в причудливом порядке. Потолок,
хоть не был низок, но давил казалось
на плечи, звук метался от него
вниз, к полу, растекался по паркету,
как мяч отскакивал от стен, волной
накатывался вновь - ошеломляя
с наскока - и казалось, что толпа
гуляющих бессчетна, но на деле
зал был совсем не полон - человек
быть может двадцать занимали место
той сотни, что мерещилась снаружи.
Они сидели за великолепным
обеденным столом. Толпились слуги.
Из задней двери выносили снедь.
Застывшими хранителями тайн
в углах стояли, хмуры, неподвижны,
какие-то внимательные люди -
из личной стражи видимо. В кругу
собравшихся царило оживленье,
вполне правдивое, их голоса,
их хохот не звучали нарочито -
и мы, приободренные чужим
весельем, понемногу приходили
в себя, из беспорядочного шума
выхватывая женские смешки,
раскатистый вальяжный баритон
кого-то из пирующих и голос -
знакомый голос, тот, который в нас
вселил такой кошмар неделей раньше.
А вслед за голосами и фигуры,
и лица перестали расплываться
сплошным пятном, неровной полосой,
кружащей головы. Стерн, Рональд, Моно
и прочие - все были здесь. Минуты
летели, нас никто не замечал.
Никто - ни даже слуги - не глядел
на нас, и мы подумали уже,
что важному X.Yку влетит
за своеволье, но внезапно Стерн,
подняв ладонь, остановил беседу,
заставил слуг застыть, и, наконец,
все обернулись к нам. "Кто не знаком,
знакомьтесь, - Стерн проговорил негромко, -
вот те, о ком наверное уже
вы все наслышаны. Да, перед вами
залетные столичные умы,
что вызвали такой переполох
не так давно… Но кто помянет злом
минувшее - тому несдобровать
в грядущем. Не таком далеком часто.
Прошу любить и жаловать. Не стоит
наверно представлять по одному…"
Нам закивали. Кто-то усмехнулся.
Вокруг глядящего недобро Стерна
возникла пустота - его соседи
куда-то пересели, их тарелки
смахнули вниз, туда же полетела
посуда, оказавшаяся подле,
кувшин с вином, два соусника, фрукты,
хрустальные бокалы. Двое слуг
откуда-то приволокли скамью
простого дерева. Среди объедков
вдруг оказались перья и бумага,
уже испачканная в винных пятнах
на скатерти. Напротив, через стол
уселись Моно с Рональдом. Антоски
стал сзади Стерна на привычном месте
придворного хранителя, и мы
уселись в ряд на жесткое сиденье,
с трудом переживая балаганный,
почти что нереальный антураж,
но полные надежд. Надменный Стерн
дал знак, и Рональд, приглушив слегка
свой трубный голос, начал излагать
все заново - условия, причины,
намеки на желанный результат
и прочее, знакомое уже
до судорог. Мы приступили к делу.
Нельзя сказать, что существо проблем
для нас таило новости - давно,
еще пожалуй в первую неделю
на острове, мы ухватили суть
тревог его правителей, и все
старанья их, словесный камуфляж
и нагнетанье важности в иных
вопросах не могли переиначить
картину. Что ж, во многом уступая
таким как Стерн и все они, мы все ж
имели кое-что на зависть им,
и уж наверняка - способность видеть
картонки расфасованных шарад
на правильных местах. С серьезным видом
мы, не моргнув, выслушивали все,
что излагали: Рональд, иногда
его с усмешкой поправлявший Моно,
Стерн, неизменно поднимавший руку
ладонью вверх, когда хотел внести
свои поправки, подошедший к ним
Корзон, которому никто казалось
не смог бы возразить, настолько четко
он говорил - заслушаться. Порой
мы даже слышали негромкий голос
Антоски. Все они наперебой
пытались обвинить: негодный климат,
соседские войска, неурожай
(опять же из-за климата) и даже
настойчивые происки страны,
едва ли знавшей о существованьи
их острова. Мы слушали вполуха,
черкая что-то, делая заметки
вполне ненужные, а между тем -
украдкою осматривались. Центр
заметно потускневшего веселья
переместился в сторону. На нас
как будто бы старались не смотреть,
но мы все время ощущали взгляды
из всех углов. Смешно - они никак
нас не тревожили, недавний страх
почти забылся, словно окунувшись
в привычный мир логических химер,
схем, построений, мы сменили маски
и сделались другими. Между тем,
оставленные будто не у дел,
понизив голос, гости налегали
все больше на вино и коньяки.
Ночь шла к концу. Едва ль не половина
из них была пьяна. Скучали дамы.
Скучали слуги. Мы с тоской глядели
на пышный стол - никто и не подумал
нам предложить вина, какой-то снеди -
невежливость, которая никак
не шла хозяевам. В конце концов,
нам рассказали в общем обо всем,
о чем хотели. Где-то в изложеньи
мелькали факты, ранее еще
представленные нам - перед поездкой,
для первого знакомства. Вместе с ними
шли вперемешку небылицы, слухи,
досужие фантазии - ничто
не показалось новым, не грозило
внести разброд в осмысленный уже
набор событий. "Можно начинать", -
решили мы, не слишком озаботясь,
что начинать, и помня лишь одно -
нам данный шанс - спросили для проформы
о чем-то малозначимом и с тем
простились. Удивительно вполне -
Роше, который не был вовлечен
в наш разговор, стоявший в стороне
в лиловом сюртуке, что оттенял
его загар не по сезону, смоль
волос и белоснежную сорочку,
все идеально пригнанное вместе, -
Роше пошел нас провожать. Не знаю,
по знаку ль Стерна, или из своих
намерений, но он оставил дам,
заметно огорченных, и учтиво
направил нас к дверям. На всем пути
вполне непринужденная беседа
касалась всяких глупостей - погоды,
достоинств разных вин, столичных слухов -
лишь у дверей в восточное крыло,
где были наши спальни, он прервал
на полуфразе светский разговор
и молча глянул в самые зрачки
нам, не успевшим отвести глаза,
никак не ожидавшим перемены
и пойманным врасплох. "Я был последним
из подававших голоса за вас
и против вас, - сказал он не спеша
и вновь взглянул в зрачки. - Точней, за то,
чтоб продолжать возиться с вами или
закончить с этим. Навсегда закончить. -
И снова пауза. И снова мы
приколоты, как бабочки к бумаге,
его глазами к стенам коридора,
едва способные пошевелиться. - Я
был пятым в том голосованьи. К счастью
для вас, шестого не было - шестой
наверняка сравнял бы хлипкий счет,
вам подписав конец: при равном счете
вступает в силу вечный бенефит
сомнений, а сомненья, господа,
никак не в вашу пользу. Не забудьте
об этом - впрочем, в нужную минуту
я вам напомню сам. Покойных снов…" -
и он пропал. Признаться, эта речь
не вызвала заслуженных эмоций
у слушателей - нас - настолько мозг
был переполнен. Мы едва ль могли б
добавить что-либо в калейдоскоп,
чтоб стало разноцветней. Нас хватило
на то лишь, чтоб измученно взглянуть
в глаза друг другу - без огня, без слов -
и броситься в постели, и уснуть
без сновидений, крепче, чем в любую
ночь за последние десятки лет,
почти без страха… Утро было хмурым,
как все на острове. Густой туман
скрывал от нас окрестности. Погода
не радовала - впрочем, в это время
у нас в столице было не намного
приятнее, насколько мы могли
судить по памяти. И, несмотря
на серость света от высоких окон,
на мрачную сплошную пелену,
как верный страж встречающую нас
с началом дня, в то утро мы впервые,
проснувшись, не скривились в тот же миг
от безысходности - твердейший кокон
дал трещину, в которую проникло
негромкое, но внятное дыханье
всего огромного пространства вне
темницы нашей. С ясной головой
мы вышли к завтраку. Конечно, ужас,
засевший в нас, не выветрился вдруг,
но стал как будто управляем. Что-то -
какая-то неясная надежда,
еще не обращенная в слова,
бодрила изнутри, хоть от реалий
мы не ушли надолго - обсудив
итоги утомительной ночной
беседы, мы с какой-то новой силой
почуяли знобящую угрюмость
окрестностей, которые едва ль
нам суждено покинуть скоро - если
когда-нибудь вообще - и снова страх
в нас шевельнулся, но с каким-то новым
азартом мы увидели себя
готовыми бороться. И к борьбе,
едва покончив с кофе, приступили.
VI
Дни потекли в каком-то полусне,
в раздвоенности - занятые делом,
в раздумьях, осторожных обсужденьях,
мы будто жили прежней нашей жизнью -
академичной, чуждой суете
и полной смысла, только посвященным
понятного - но все переиначив,
все заповеди в ней переписав,
как книги. Не за истину теперь
боролись мы, но за свою судьбу -
по самому безжалостному счету,
без права ошибиться. И занятно -
казалось, тренированный наш разум,
не знавший компромиссов, послаблений
в той чистоте холодных аксиом,
которой мы гордились - разум этот
теперь спешил отвергнуть прежний хлам
академичных правил, окунуться
в пахучий, мутноватый океан
спасительных, не видных никому
полуобманов, вычурных нелепиц,
еще недавно чуждых нам, как слог
невыверенный… Что б на то сказали
коллеги наши? Трудно передать,
как далеки мы были им теперь,
и более того, сказать по правде,
в пахучем океане недомолвок
уж не скучнее, чем в осколках льда
раздавленных иллюзий. Наша цель
была ясна - преподнести владельцам
свободы нашей нужный результат
правдоподобно донельзя. Каким
тот результат им виделся, сомнений
не возникало: Стерн, при всех его
причудах в обзывании вещей
чужими именами, не из тех
кто может (хочет) спрятать в полуправду
свой интерес. К тому же, интерес
вполне понятный: убедить себя,
что круг замкнулся, линия судьбы
пришла к начальной точке, и фигура,
ей обведенная, едва ль поддастся
попыткам изничтожить, очернить
гармонию невидимых посылок
(и видимых итогов), каковая
в ней, безусловно, есть (что тоже нужно
представить доказательно). Таков
сухой остаток. Выделить его
из многословных излияний тех,
кто нас позвал сюда, не представлялось
головоломным. В этой скромной сути
мы разобрались в первые же дни
на острове, когда еще казались
самим себе сошедшими с вершин
премудрости, чтоб одарить советом
нуждавшихся в совете… Вспоминая
тот молодецкий судорожный старт
попыток наших "оправдать доверье
позвавших нас на помощь", невозможно
теперь не усмехнуться. Да, как дети,
неуязвимы в собственном апломбе,
мы смело бросились переставлять
фигурки блеклых фактов. Очень скоро
картина прояснилась: у страны
был весь набор чахоточных недугов,
столь памятных по прочим островам
и крошечным частям материка,
замкнувшимся в себе. Казалось, власти
утратили способность отличать
действительность от грез, сосуществуя
с реальным миром будто бы в одном
пространстве, в том же времени, но чем-то
невидимым давно отгородившись
от запахов его, от грязных улиц,
от неумытых бесшабашных лиц
и бегающих глаз. Народ был брошен
спасаться сам - и в общем преуспел
как мог. Конечно, с неким постоянством
случались выступленья - в основном
на южном берегу - но подавлялись
легко: войскам жилось сытнее всех
в обмен на верность. "Внешние враги",
которыми, как жупелом, пугали
помесячно, отсутствовали, что
конечно сильно облегчало жизнь,
однако же нисколько не меняя
прогноза: существующий режим -
пожалуй, не жилец. И хоть пока
еще никто не поднял головы
из тех, кто попытается взобраться
на шаткий трон, их хриплое дыханье
уж слышалось вдали - конечно тем,
кто слушал. Пусть рука была тверда
у нынешних правителей, но разум
витал в других местах, и слишком много
случалось неожиданных для них
событий - нет страшнее ничего,
чем неожиданность, для всякой власти...
Да, им не выжить было. Свежей крови
наверх не притекало. Льстивый двор -
советники, помощники и проч. -
жил сытой жизнью под надзором высшей
секретной службы. Разум зарастал
зеленой тиной. Не было движенья
в застывшем, замутненном зазеркалье
их государственных идей. Диагноз
был ясен. И не ведая еще,
что ждет нас, мы с привычною сноровкой
состряпали отчет, в котором все
отметили как есть - тупую силу
простого люда, ждущую сигнала,
чтоб вырваться наружу; неспособных
чиновников - мечтателей, вралей,
ленивых мыслью; залежи трухи,
зияющие мрачные каверны
в застывших душах всех, кто подпирает
плечами трон - и утомленье тех,
на троне, что одни могли б помочь
самим себе, но - поздно, слишком поздно:
умершие желанья не встряхнуть,
как пыльную парчу, не вызвать к жизни,
как духа из сосуда, и усталость
не побороть… И заключенье наше
тогда свелось к простому: заменить
все звенья - то есть, выбросить нескладный
остов на задний двор и сколотить
все заново. Конечно же, при этом
уместна осмотрительность - и как
ни пыжься, но одним лишь мастерством
тончайшим достигается успех
в делах со столь капризным содержаньем.
Способны ли на это были те,
что дергали за нити? - Мы не знали
и не желали знать, и даже думать
не собирались - с наших-то высот
учености вникать в чужие склоки?
Позвольте… Мы представили бумагу -
итоговый подробный манускрипт -
готовясь тут же отбыть, но внезапно
все обернулось жуткой стороной.
С отбытием пришлось повременить,
с апломбом распроститься… Впрочем, раньше
я, помнится, рассказывал уже
об этом: как на нас срывали злобу,
винили нас во всем, как насмехались,
пугали - и как в этом мрачном доме
в конце концов оставили. Навек?
На время? - На какое?.. Да, теперь
мы, что скрывать, рассматривая утром
себя в настенных зеркалах, едва ль
могли бы распознать глядящих гордо
уверенных, значительных особ,
сошедших с корабля на этот остров
две жизни может быть тому назад
(чем мерять? - мы не знали), превращенных
теперь в несчастных узников, почти
казалось бы лишенных всех надежд
но вновь одаренных скупым намеком,
что мол надежда есть. И за нее
цеплялись мы опять, без передышек
выстраивая новые посылки,
ведя от них пути к невыводимым,
но нужным нам (и потому казалось
возможным) компромиссам, что должны
прийтись заказчикам по вкусу. Вкус
их не был тонок, но десятилетья,
прожитые в глубоком подозреньи -
ко всем, ко всякой вещи - не могли
пройти бесследно. Чтобы обмануть
таких как Стерн и прочие, поверьте,
халтурою, столь хлипкой иногда,
не обойтись. Игра была всерьез.
И мы старались - изо всех умений.
Они старались тоже - их ночные
приезды участились. В том же зале,
с гостями, меж закусок и вина,
мы проводили долгие часы
в натужных обсужденьях. Поначалу
хозяева, в вальяжности своей,
едва ли снисходили до дискуссий
серьезных - то на нас лежала тяжесть
все разжевать и им преподнести
в доступной форме. Но подвох, который
сопровождает каждую попытку
схитрить на полуправде, к сожаленью
неистребим - и зоркое чутье
властителей, живущих выявленьем
подвохов в ежедневных мелочах,
его не упускало. Но и мы
не зря трудились - за руку поймать
нас было нелегко… Из неприступных
надменных обитателей Олимпа
они к утру, когда уже стихал
разгул, и засыпали на столах
иные гости, превращались в хмурых
усталых собеседников - листали
записки наши, жалуясь порой
на странный слог, брюзжа себе под нос,
порою яростно вступая в спор
друг с другом, с нами. Странно было видеть,
как наши столь несхожие сознанья
вдруг находили общие миры
в размытых плоскостях полуобмана,
придуманного кем-то - нами, ими,
уже не вспоминалось. Без опор -
реалий, фактов, связанных простыми
понятьями - полуобман был шаток,
и шаткость эта будто бы вносила
разброд в их души, делала непрочным
расклад вещей, казалось, навсегда
порабощенных. Их слова, их фразы,
рассказы их все дальше уводили
от тех чеканных доводов, с которых
все начиналось. Иногда они
спохватывались, и, перебивая
друг друга, принимались излагать
на прежний лад, но странная подвижность
надуманных конструкций заставляла
вновь оступиться, ракурс уползал
куда-то вбок, и оставалось только,
сконфузясь, замолчать… "Поверьте, остров, -
вещали нам, - не хочет перемен.
Таков его каприз, его обычай,
если позволите, один из главных
законов жизни. И не стоит думать,
что таковой закон не существует
по той причине лишь, что он никем
не выписан пока. Досужих перьев,
черкающих о чем кому не лень,
немало развелось, но кто прочтет
написанное ими, кто захочет
измучиться, прилежно разбирая
шарады на бумаге? И никем
пока что не доказано, что чтенье -
законов ли, шарад - несет в себе
какой-то смысл. Да и писанье тоже,
по правде говоря. Ведь весь процесс -
черканье строк, перепечатка, вонь
от типографской краски - до того
несовершенен, что его никак
нельзя сравнить с простой свободой мысли,
которая - свобода - позволяет
все охватить, почувствовать в один
ничтожный миг, и выведенный ею -
свободной мыслью - каверзный закон
ничем не хуже прочих - например,
всех тех, что на века занесены
в хранительные книги…" Повторяя
со вкусом вновь и вновь: "черканье строк",
"перепечатка"… - лакомый кусок
пахучих слов, и почему-то чаще
всего: "хранительные книги", будто
заманивая в сумрачные кельи,
запутывая, двигаясь по кругу -
так что уже и не припомнить было,
кто начал разговор, и кто потом
вступил на смену… Или вот еще,
с другого расстоянья: "Короли
вообще придурковаты, - это Моно,
историк государства, - их идеи
искусственны, а потому и власть
недолговечна, если рассмотреть
с достаточной дистанции. Пример? -
пожалуйста: последний наш король,
напуганный волненьями, пожаром
в самом дворце, изменами друзей,
не смог придумать ничего умнее,
чем вызвать чужеземные войска,
за что и поплатился… Да, в эпоху,
когда правитель с самых юных лет
уже приписан к будущему трону -
по званью, без скитаний, без борьбы -
ему не отыскать внутри себя
ни одного достойного рецепта
спасенья власти. Чуть сгустятся тучи,
он безнадежен в поисках пути -
теряет нити, распускает слюни,
кидается в занудную жестокость,
бессмысленные казни… Каждый знает:
жестокость хороша, как яркий сполох,
как острая приправа к ежедневным
довольно пресным блюдам. Или как
снотворное, дурманящее мозг
без передышки. Но толпа огромна,
а память коротка. Чтоб одурманить,
смирить толпу на подходящий срок,
необходима сила - а какою-
такою силой мог бы похвалиться
король, располагающий войсками,
безмерно презираемыми им
за скверную наследственность? И вот -
чуть в отдалении пахнет угрозой,
король уже растерян, как юнец
в публичном доме, донельзя смущен,
в войсках разброд, поспешные расстрелы
не помогают, генералы лгут,
и тотчас все готово разползтись
бесформенною кляксой. Вот вам и
причина, по которой королей
у нас не помнят: вечность беспощадна…"
VII
Сплошной шеренгою, неровным строем
слова и фразы, монологи, споры
маршировали ночи напролет,
теряясь в гулком зале. Скрыты в них,
полуобманы скрадывали время,
лукавя втихомолку. В предрассветном
пейзаже за окном мелькали тени
сомнений, и порой тревожный призрак
вычерчивал круги, не находя
пути наружу. Призраком гонимы,
метались мысли, словно стая птиц,
пока усталость, вечный победитель,
не спутывала крылья. Затихал
наш гомон. Удрученное молчанье
тянулось с полчаса, переходя
в дремоту, и, как будто устыдясь
самих себя, мы расходились. Часто
нас кто-то провожал до спален - будто
пытаясь отдалить холодный час
рассвета, возвращенья к суете,
столь повседневной, что одна лишь мысль
о ней в ночной заботе, полной таинств,
пронзает безысходностью, а может -
стыдясь себя в компании привычных
соратников, нас выбирая в слуги
раскаянья - признанья своего,
тяжелого, как камень. Разговор
тогда переносился, умирая,
в глухие лабиринты коридоров,
и эхо разносилось, возвращаясь
вдруг неожиданным невнятным зовом,
как будто дом старался подобрать
заветные пароли к нашим тайнам,
и даже провожающие нас
тогда невольно понижали голос.
"Я знаю цену многим во дворце, -
бубнил Антоски, - даже знаю цену
тем, кто придет на смену не сумевшим
прижиться там. Точней - ужиться с нами, -
поправил он себя. - Ведь только мы,
немногие, прошедшие сквозь годы
тяжелых испытаний, сохранив
друг друга, дорожащие друг другом -
мы лишь одни заказываем тут
и музыку, и дирижеров. Прочим,
желающим пробиться во владельцы
концерта, путь заказан. Да, они
сильны, порою дальновидны, даже
отважны до известных степеней,
пока так нужно лучшему из нас,
но после - кто поможет им? Помочь
им некому. Их участь незавидна.
Я видел их во множестве, они
все одинаковы в каком-то смысле -
все норовят старательность свою,
свои таланты выставить наружу,
чтоб каждый видел. Будто их таланты,
как некая надежная валюта,
им придадут особый вес в глазах
других, глядящих пристально… Стремленье
понравиться присуще новичкам,
желающим быть принятым в какой-то
особый орден, в круг, куда иным
заказан доступ. Только в том беда,
что те, кто принимают, отличая
достойных - те же в нужную минуту
их выкинут наружу. Как слепцов.
Как жалких недоумков, ничего
не понявших за тот короткий срок,
что был отпущен на осведомленье -
когда, казалось, им, почти как равным
кивали на ходу. Забавный казус,
случавшийся с завидным постоянством
из года в год, теперь случится с ними…
И жаловаться некому. Да впрочем
и не на что: чтоб роль твоя была
устойчива, ты должен эту пьесу
сам написать, и выстроить театр,
и подобрать всех действующих лиц
с особой тщательностью. И иные,
кто побойчей, улавливают суть
и выставляют зубы - не таланты -
на обозренье. С ними разговор
короткий - чтоб пример не вдохновлял
других, охочих… Все это весьма
однообразно: молодой задор,
казалось бы трубящий об открытьях
невиданных, сменяется легко -
чуть пристальней взгляни - на жажду денег
и мелкой власти. Мелкой, потому что
она спокойнее. А если кто
желает большего, ему покажут,
как неустойчива бывает жизнь
для беспокойных - что за ураганы
им дуют в лица, и какие смерчи
все норовят поднять под облака,
чтоб сбросить вниз оттуда. Как бывает
жизнь коротка порою. Как клянут
порой свою неосторожность те,
кто видел непокорными себя,
непобедимыми - до первых молний,
до первой бури. Скучная работа -
отслеживать неловкие потуги
стремящихся амбиции свои
во что-то обратить. Им позволяют
немногое - какой-нибудь вполне
небесполезный выверт, не таящий
в себе подвоха, шевеленье мысли
в разумных рамках, или суетливый
(и бестолковый на сторонний взгляд)
порыв бюрократической возни,
звучащий гордо - если, повторяю,
так нужно лучшему из нас. Не мне, -
сказал он быстро, - знаю, я не лучший.
Но, право же, надежнее меня
ему не отыскать. Напрасный труд…"
"У цифр, - Корзон доказывал ревниво,
кивая бритой головой, - у цифр,
вы не поверите, такой же нрав,
как у красивых женщин. Да и формы
весьма похожи - выгнутые спины,
осанка, грация, точеный профиль
и плавный способ помещать себя
в такое место, где не растворятся
достоинства. О да, красивых цифр
немало - но и сколько же глупцов
теряют головы, на них глазея,
ведь цифры, между нами говоря,
куда опасней женщин. Подсчитать
любую сумму - значит, выбрать фокус
сознанья своего, сосредоточив
усилье взгляда лишь на тех вещах,
событьях, людях, что тебе нужней
в текущую минуту. А при этом
иные числа лезут, не спросясь,
тебе в глаза, переполняют мозг,
и ты порою стискиваешь зубы
от раздраженья, или от желанья
их взять в расчет - как оступиться вдруг,
себе позволив в выверенный ряд
включить неподобающие члены,
которым тут не место, у которых -
тебе столь дорогих порою, столь
тебе послушных, тешащих тебя
своею добротою - у которых,
ты знаешь сам, ни силы не достанет
чтоб в ряд тот стать, ни верного чутья,
чтоб в нем остаться. И когда в своей
минутной слабости ты пустишь их
куда-то в серединную шеренгу
безжалостных угрюмых чужаков,
то, как ни изощряйся в быстром счете,
какой поправкой ни пытайся сбить
систему с толка, все твои потуги
пойдут насмарку… Нужный результат
не получить, заигрывая с цифрой.
Законы, по которым ты играешь,
переживали многих до тебя,
и ты - не исключенье. Как ни верь
в свою смекалку, жалкие гроши
цена ей на субботней распродаже,
когда Фортуна отдыхает. Лишь
наступит понедельник, как опять
ее неумолимые колеса
пойдут вертеть, перемещая счет
с линейки на линейку, твой обман
раскроется, и где-то там внутри,
в неразглашаемом надежном месте
его небрежно выплюнет экран
на обозренье самым строгим судьям,
и те, поморщившись, произнесут:
"еще один…" - и ловко впишут имя
куда-то там к себе, и никогда
оттуда не стирают имена -
уж вы поверьте… Да, хитрить в подсчетах
не стоит. Да и незачем: предметы -
и люди, оказавшиеся вне,
не взятые по слабости своей
в игру серьезных цифр, не пропадут
из виду - на обочинах глухих
они останутся, неумолимо
старея, неуверенно ветшая,
казалось бы обиду на тебя
лелея, но на деле их обиды
столь же малы, сколь незаметны числа,
когда-то уготованные им,
и столь же призрачны. Любая сумма,
превосходящая их робкий пыл,
их под свою опять захватит власть -
и снова ты вмешаешься в их жизнь,
войдешь в нее, неприглашенный гость,
что слишком неприступен, чтоб его
за двери выставить, войдешь без стука,
привычно выкликая имена,
что не успел забыть. Конечно, если
захочешь возвратиться к ним из дальних
галактик, где теперь витаешь ты
на зависть тем, кого туда не взяли…
Да, стоит только раз и навсегда
преодолеть ничтожный ложный довод,
как цифры перестанут лицемерить
своею принадлежностью тебе,
как чем-то вечным. Элегантность суммы
в том состоит, что в ней не различить
слагаемых, которые когда-то
столь увлеченно видели себя
незаменимыми. На то искусство
подсчета - научиться заменять
незаменимых, зная, что всегда
найдется подобающая цифра
на смену непослушной, и сложенье
произойдет стройней, и результат
улучшится - желанью твоему
все ближе становясь. Все ближе, ближе…"
"Возьмите Стерна - Стерн всегда считал,
что этот климат пошл, - вальяжный Рональд,
дымя сигарой, веско рассуждал
в пространство. - Но страну не выбирают
по климату - особенно страну,
которой правят. Потому что выбор
не слишком-то велик. И это нас
приводит к мненью, что необходимо,
отставив в сторону дурные мысли,
ценить свои, пусть даже в небольшом,
удачи, я не побоюсь сказать,
свершения - плоды своих усилий,
иначе говоря. Конечно здесь,
на острове, сторонний наблюдатель
быть может не отыщет никаких
красивостей, быть может даже скажет,
что обстановка где-то подкачала
в эстетике - и мы его простим
за легковесность вывода. Но если
вглядеться напряженней, заглянуть
в глубины, так сказать, то может статься,
что вам откроется сложнейший мир,
достойный приложения усилий
и восхищенных слов. И вот тогда
не стоит легковесничать - не вправе
никто свалить небрежность измышлений
на недостаток сил, воображенья,
если хотите, воли… Наша воля -
вам приоткрыть глаза, а после: ваш
ученый хлеб - расставить по местам
акценты. Я бы только подчеркнул,
что все мы - наверху - горды сознаньем
величия проделанного нами,
хоть иногда и слышится в словах
кого-нибудь из нас - то пессимизм
неосторожный, то скупой намек
на что-то не удавшееся так,
как может быть хотелось. Каждый мастер
к себе жесток - чем замысел мощней,
тем горше сознавать, что результат
далек от идеала. Идеал
недостижим - мальчишеские грезы
не воплотятся в мире, где мужчины,
а не юнцы ведут свою игру
по крупному. И мерять достиженья
положено с трезвейшей головой,
не позволяя розовым мечтам
из чьей-то юности, пусть полной жара,
бескомпромиссных пламенных речей
и клятв навеки - чьей-то образцовой,
но очень дальней юности - вмешаться
в дела, где зрелость лишь одна способна
на верные ходы. Простая мысль,
но как же трудно следовать разумным
простейшим мыслям в неразумном мире,
где все завязано таким узлом -
заслуги прежних лет, враги, измены,
недальновидность некоторых лиц,
столь недоступных критике, коварство
иных, которым пули не страшны,
не то что языки… Со стороны
всего не видно, что предполагает
досадную возможность ошибиться
в определеньи таковых вещей,
как, скажем, 'кто есть кто'. Иль например,
'кто будет кем'… - к нам повернувшись, Рональд
махнул сигарой, как чудным жезлом
и с чувством повторил: - 'кто будет кем',
подумайте об этом тоже. Или, -
он сделал паузу, взглянув на нас
как будто заговорщически, - 'кто
кем перестанет быть' - да, перестанет
быть может неожиданно для всех.
Почти для всех. Последнее пожалуй
я б поместил в первейшие ряды
по важности… Да, было бы обидно
вдруг ошибиться - знаете, ошибки
у нас не забываются легко,
как впрочем и везде. У нас особо.
Не знаю почему - то ль океан
со всех сторон неутомимо ропщет
о бренности, то ль в климате дрянном
сомненья не дают спокойно спать
и требуют поступков. А поступки
необратимы - не всегда, но, скажем,
почти всегда. Почти. Покойной ночи…"
|
|
|
