The Black Pelican Part II Chapters 9-11

contents

Гостиница "Аркада" оказалась вполне пристойной на вид. Ее фасад светился неоном и мерцал загадочно, так что мне представилось даже, будто внутри она должна быть полна занимательных вещей, как просмоленный сундук, извлеченный со дна моря, но ожидание не оправдалось - холл выглядел очень обыденно, так же как и скучный клерк за стойкой, покрытой черным стеклом с трещиной наискось. Больше всего это походило на приют для небогатых рантье, куда еще могли бы угодить, да и то случайно, иной коммивояжер или парочка молодоженов, обманутая турагенством. Захотелось даже недовольно брюзжать - будто это меня, а не их, заманили невесть куда картинками в яркой брошюре - но отведенная мне комната оказалась просторной, ванная призывно сверкала никелем и зеркалами, а телевизор в углу выглядел шикарнее, чем сам отель и весь город М. в придачу. Мысленно поблагодарив Гиббса за хороший совет, я разделся и отправился в душ.

С хитрыми кранами пришлось повозиться, а когда я, вдоволь наплескавшись, вернулся в комнату с полотенцем на бедрах, там орудовала горничная, не обратившая на меня внимания. Я окликнул ее, сообщив, что только въехал, и в комнате чисто, но она лишь коротко поздоровалась, не поворачивая головы, и снова стала махать тряпкой, обходя поверхность за поверхностью. Тогда я лег на неразобранную постель и стал глядеть в потолок, несколько раздосадованный непрошенным вторжением. Горничная была сухощава и подвижна, лет двадцати трех или около того, на лице ее застыло выражение скорбного упрямства, и у меня она не вызывала никакого интереса.

Когда уборка завершилась, и горничная, по-прежнему не поднимая на меня глаз, направилась к выходу, я окликнул ее еще раз, вежливо спросив, не знает ли она Джереми, здешнего приказчика. Девица остановилась в дверях и глянула на меня с подозрением. "Его все знают", - ответила она недовольно и взялась за дверную ручку. Ей хотелось уйти, и мне хотелось, чтобы она исчезла поскорее, но я все же сказал ей, поправив полотенце: "Подожди, не спеши, я не кусаюсь. Мне бы с этим вашим Джереми потолковать... Позвать его можешь?"

"Сами и зовите, - буркнула горничная, отпустив однако ручку, - я вам не нанялась", - но тут я показал ей мелкую купюру, предусмотрительно вынутую из кармана брюк, она зыркнула на нее с жадностью и тут же сменила тон. "Ну, если так, то отчего же не позвать - позову, - протянула она тонким голосом, делая шаг к кровати, ко мне и к купюре, - вам сейчас или попозже желаете?" "Сейчас, сейчас, - кивнул я, протягивая ей деньги и отчего-то чувствуя себя неуютно в одном полотенце под ее взглядом, - вот, возьми, спасибо..."

Горничная взяла купюру, улыбнулась неумело и быстрым движением спрятала ее где-то в одежде. "Вам спасибо", - сказала она, продолжая глядеть на меня и будто прикидывая что-то. Потом, решившись, подбоченилась и заявила все с той же неискренней улыбкой: "У меня кстати сестра есть..."

"Ну и что?" - не понял я. "Ничего, вообще-то, - она замялась и потупила глаза, - вам лучше знать, что и как. Я говорю только, что у меня есть сестричка - повыше немного и вот тут пошире, и тут - а сама-то я девушка скромная, и жених у меня имеется..." "Мне-то что, - буркнул я, думая, что она просит еще денег, но решив больше не давать, - есть жених так и женитесь на здоровье". "Ну а сестра? - не отставала горничная, - у нее-то жениха нет, и вообще она любезная и все такое... Любит с мужчинами полюбезничать и все такое... Особенно если мужчина интересный, - добавила она кокетливо, заговорщически понизив голос и чуть ли не подмигнув, - вы как насчет сестры?" "Нет, нет, никак, - сморщился я и замахал рукой, поняв наконец, в чем дело, - мне Джереми нужен, а не твоя сестра, иди уж..." "Ну, как знаете", - разочарованно протянула горничная и вышла, виляя худыми бедрами, а я поспешил одеться, представляя при этом ее разбитную сестрицу с отчетливой неприязнью.

Джереми не заставил долго себя ждать и появился уже через четверть часа. Он был невысок ростом и кругл как мячик, даже и двигался, будто подпрыгивая на коротких толстых ножках - казалось, его можно бросить в стену, и он отлетит, спружинив, откатится в угол, перевернувшись через голову несколько раз, и вновь окажется на ногах, ухмыляясь все так же любезно. В комнате тут же запахло дешевым бриолином, которым были сдобрены его волосы, уложенные в безупречный пробор, а в глазах зарябило от поддельного блеска запонок и галстучной булавки. "Чем могу оказаться полезен?" - произнес он вкрадчиво, и я подумал, что уже слышал где-то этот бархатистый баритон, но не мог вспомнить, где и когда. Несмотря на слащавость облика, Джереми производил впечатление весьма тертого субъекта, а его маленькие глазки смотрели остро и цепко, так что я, понаблюдав за ним чуть дольше, чем позволяли приличия, пришел к выводу, что рекомендация была хороша, и моя просьба должна оказаться ему по силам.

"Мне посоветовал Вас человек по имени Гиббс, - сказал я наконец ровным размеренным голосом. - У меня есть дело в городе, и мне нужна помощь. За помощь я, разумеется, заплачу". Джереми чуть наклонил голову при упоминании Гиббса и достал из нагрудного кармана маленький блокнот с огрызком карандаша. "Слушаю", - произнес он, выказывая почтительное внимание. Я порылся в сумке, достал фотографию Юлиана и положил на стол. Джереми подошел, вежливо стал рядом и посмотрел на нее, не говоря ни слова. "Мне нужно найти этого человека, - сказал я с неудовольствием, утомленный его манерностью, - зовут Юлиан, по крайней мере так раньше звали, прибыл из столицы несколько месяцев назад. Живет... Не знаю, где живет".

Я замолчал, осознав вдруг, что мне больше нечего добавить, и просьба выглядит до невозможности беспомощно. Принеси то, не знаю что, вертелось в голове, и за это тебя похвалят. Этот Джереми будет прав, если тут же распрощается со мной, посмеявшись после за дверью. Я бы на его месте так и сделал наверное, лишь подивившись про себя наивности некоторых постояльцев, выдумывающих поручения одно нелепей другого.

Приказчик, однако, ничуть не выглядел обескураженным. "Позвольте узнать некоторые детали, - проговорил он, раскрывая блокнот и усаживаясь за стол. - Вы, кстати, с этим человеком по имени Гиббс где познакомились?" "В дюнах познакомился, - буркнул я с раздражением. - Я ищу не Гиббса, а вот этого, Юлиана, вы не поняли наверное?.." "О нет, я понял, понял, - зачастил Джереми, - именно Юлиана, так и запишем". Он написал вверху чистой странички "Юлиан", полюбовался на заголовок и сказал, чуть заметно вздохнув: "Ну, начнем с привычек..."

В течение следующего часа Джереми, как опытный дознаватель, вытягивал из меня все, что я помнил о предмете своих поисков, умело фильтруя и раскладывая по полочкам скудные, а зачастую и весьма бессвязные сведения. "Карты, выпивка, - бормотал он, заглядывая мне в лицо, - вы видели его пьяным? Что он - плачется, бахвалится или драчлив?... Далее - сигареты: сорт, как держит, как стряхивает пепел? Окурок, кстати, очень важен - до фильтра или оставляет без жадности? Сминает или бросает тлеть?..." Поначалу все это казалось мне детской игрой, но вскоре я проникся серьезностью вопросов и старательно напрягал память, то и дело обнаруживая вопиющие свидетельства своей ненаблюдательности. Покончив с сигаретами, мы снова вернулись к спиртному и азартным играм, оттуда перекинулись на скользскую тему откровенного вранья с выгодой или без, а потом затронули слегка спортивные упражнения разного рода, в которых я и сам не силен, а о пристрастиях к ним Юлиана уж и вовсе мог лишь гадать.

Джереми был невозмутим и не пытался торопить меня или оказывать нажим, даже когда я пускался в сомнительные допущения, пытаясь облегчить себе жизнь. "Теперь, если позволите, к другому", - говорил он просто, когда на каком-либо из вопросов мы заходили в тупик, постукивал карандашом по краю стола, задумавшись на секунду, и спрашивал что-нибудь, вовсе не связанное с предыдущим.

"Что почитывать любит? - интересовался он своим бархатным баритоном, - Газеты там, журнальчики разные или книжки тоже в руки берет? И еще про картинки с дамочками - частенько разглядывает или как?..." Я морщил лоб и честно пытался ответить на все, подмечая с удивлением, что Юлиан, которого я должен знать как облупленного, открывается для меня заново - и не таким уж знакомым образом. Будто поворачивали стеклянную пластинку и в ней, как голограмма, проступал облик, становясь покорнее в сети узаконенных признаков, но и в то же время сложнее, недоступнее и своевольней, ибо признаки эти, разрастаясь числом, вносили сумятицу и расплывчатость. Мой давний враг, изученный донельзя, превращался на глазах в загадочный экспонат непредсказуемого толка, не то что внутренность, но даже и оболочку которого я не удосужился рассмотреть, когда он был поблизости. Каждый слеп, каждый, каждый - думал я сердито, но сердился уже не на Джереми, а на себя самого, понимая прекрасно: ничто не мешало мне оснаститься серьезнее, выходя на охоту, следовало всего лишь пораскинуть мозгами о практических вещах вместо того, чтобы углубляться в самопознание, если не сказать самоедство, без всякой очевидной выгоды.

"Теперь одежда, - монотонно продолжал Джереми, - бывают осенние привычки, а бывают привычки общие. Сначала поговорим об осенних..." Я напрягал память и представлял себе Юлиана каким увидел его в первый раз, розовощеким и пышущим здоровьем, но при этом зябко кутающимся в куртку, слишком теплую для середины сентября. "Любит куртки и плащи, - отвечал я уверенно, - спортивный стиль, никакой нарочитой солидности..." - но потом сомнение одолевало, я поправлял сам себя, добавляя, что в одну из последних наших встреч Юлиан почему-то был в стильном пальто нараспашку, а после вспоминал и другие подробности, наверное не относящиеся к делу, и начинал нервничать, путая себя и приказчика. Что-то во всем этом было не так, словно какие-то мелочи противоречили друг другу, и даже вопросы, выстраивающие прошлое в стройные ряды, не могли выявить всех заблуждений и ложных открытий. Наверное их и не выманить из потайных мест, они прячутся в предметах, позах и тенях, оставляя в сетчатке лишь отражения формы сродни механическим оттискам на медной пластине, сокращая свою сущность до набора линий и небогатых цветовых оттенков. Они оберегают свои тайны, подначивая и дразня, и каждая попытка разобраться с ними по существу, без поблажек, показывает, что укрытий всегда больше, чем подозреваешь вначале.

Конечно же, Джереми это не волновало ничуть, у него были свои методы, которым он верил, будто показывая скептикам вроде меня, что даже из негодных частей можно собрать неплохое целое, как из детского конструктора, в коем потеряна чуть не половина деталей. Надо только вооружиться правильной системой и не отступать ни на шаг - глядишь, пустышки заполнятся сами собой или перестанут бросаться в глаза. При этом система сама отвергает лишнее: к примеру, меня не спрашивали о Юлиановских настроениях и чувствах, потайных мыслях, сомнениях и страхах - обо всем том, что составляет его истинное существо и отличает, по сути, от прочих, пусть даже очень похожих внешне. Я б мог вволю пофантазировать на эту тему и даже придумать историю не хуже историй Арчибальда, но, очевидно, это относилось бы совсем к другой головоломке. Тем не менее, нужно было признать, что воссоздаваемое Джереми не несло в себе ущербности поверхностного суждения и смотрелось куда солиднее, будто имея объем и отбрасывая свою собственную тень.

Да, с объемными фигурами не поспоришь, голограмма - это вам не фотоснимок, и странно, что на измерениях всегда пытаются сэкономить, обходясь всего лишь двумя, а то и одним. Быть может, это оттого, что зрительное преобладает - у очень многих по крайней мере, - а любой холст или скажем экран, любой кадр, как бы ни изощрялись линзы проектора, это по сути своей именно плоскость, не более, и глубина достигается искусственными средствами. Так же и воспоминание - нарисуется штрихами, будто на бумаге карандашом, а станешь додумывать, и в голову лезут одни фантазии - искусственное средство, как ни крути. Да что воспоминания, так создают целые полотна, где действительность перевернута неузнаваемо - доказывал я себе, призывая в свидетели Арчибальда с Арнольдом, в то время как лицевая сторона сознания трудилась над восстановлением необходимого для поисков, - так обманывают зрителя бесконтрольною кистью, пряча то, чего боятся, и подменяя его названным наспех, придуманным в последний момент, чтобы выдать за будто бы происходившее где-то, а на самом деле не случавшееся никогда. Так фальшивят фальшивками или ленятся своей ленью - бывает, что и обыкновенным страхом боятся, но это уже из другой истории, как сказал бы Арчибальд, - и это не распознать, а потому любой художник - лжец, и тем, кто не берется за краски или слова, вовсе не должно быть стыдно за бездействие и прозябание понапрасну.

Понапрасну, не понапрасну, а словчить можно где угодно, и мне вот стыдно сейчас - не сильно, совсем чуть-чуть - за то что я питал в себе ложное превосходство, в действительности оказавшееся верхоглядством, а потом, словно в насмешку, пришел этот человек, круглый как мячик, и начал выстраивать все заново, используя не абстрактные величины, будто на осях уничтоженных графиков, а простую жизненную материю, привычную всем, из которой, как кажется теперь, только и стоило строить свои замки, населяя их не химерами, а слепками, сделанными с живого, настолько реальными, что дохни на них и они могут зашевелиться, - право не знаю, что мне мешало догадаться до этого самому. Конечно, даже если б и догадался, далеко дело могло б и не зайти - без абстракций тоскливо, правдивые слепки с жизни зачастую так же отвратительны как и оригиналы, и что толку плодить одно и то же, если даже какой-нибудь Джереми на это способен, - но для конкретной цели могло пригодиться вполне, поболее, чем привычные наборы блеклых флажков, расставленные старательно в местах, претендующих на многозначность.

Джереми тем временем бубнил и бубнил, не останавливаясь, словно автомат, заряженный монетами. "Хорошо, хорошо, - говорил он, кивая и быстро строча карандашом, - теперь немного о женщинах... Он с ними нахален и нагл или все больше лебезит? Любит официанток? Секретарш? Библотекарш?.." Тут-то я мог бы кое-что порассказать, но не сообщать же первому встречному, как у Юлиана получилось с Верой, тем более, что и не опишешь, что там у них на самом деле получилось, и как все вышло бы, не будь меня, недостающей вершины устойчивого треугольника. И вообще, вдруг все это всего лишь частный случай - изнутри не видно, а сейчас, снаружи, все равно видно плохо, почти как изнутри.

Видно плохо, но приходится присматриваться, думал я, присматриваться и выносить на обозрение другим, по-настоящему в общем почти ничего и не скроешь, - ну а Джереми все не отставал, не давая передышки. "Теперь о еде, - напирал он без устали, - потерпите, уже немного осталось, почти закончили..." - и я видел, что да, почти все уже собрано вместе, Юлиан представал передо мной законченным нагромождением конструкций, видимых по-своему, каждая со своего ракурса, напоминая скульптуру стиля модерн, о которой можно много спорить, и все споры будут ни о чем; его не свести было, как раньше, к череде плоских отпечатков, будто к стопке фотографий, на которую только и оказались способны воображение и память, не вооруженные системой. Но и все же он - среднее из средних, воплощение обыденности и приземленная величина, говорил я себе, выискивая ненужные оправдания, и это конечно же было так и оставалось прежним - никто не отменял тех обвинений, что были вынесены мною ему и всем, подобным ему, или точнее ему КАК всем подобным. Однако новое содержание, полученное из собранных вместе фактов, рассредотачивало зрение и размывало мысль, все время норовя увести в сторону от упрощенностей, заготовленных когда-то мною, вообще-то не приемлющим упрощений, и занесенных в картотеку подобно библиографической карточке, подменяющей толстенный том.

Ошибка? Не иначе, и значит мой изначальный план все равно был обречен на провал. Картонку из картотеки легко выбросить или сжечь, но поднимется ли рука уничтожить сотни страниц? Хорошо тем, кто заперся в уединении, чтобы никто не мешал - Арчибальд, ты слышишь меня? - теперь-то я понимаю, как пришедшие со стороны могут замутить воду, так что под них - поди еще подстройся, поди прими во внимание все, что они напривносят. В уединении всегда легче и сущностей ровно столько, сколько нужно, а тут - навяжут множество мелочей, и за каждой из них свои ловушки, даже и пистолет со смертоносными пулями покажется неправомерным огрублением, так что совершенно расхочется жать на курок... Я понял, что не смог бы совершить убийство, и очень хорошо, что у меня есть кое-что взамен, а прошлый секрет приказал долго жить. Всегда лучше отказаться от невозможного заранее, когда и невозможность еще не видна, чтобы потом не оторопеть, столкнувшись с нежданной реалией нос к носу...

"Ну, вот и славно, - удовлетворенно сказал Джереми, осматривая две странички, исписанные бисерным почерком, - вот у нас и есть с чем поработать. Этот ваш Юлиан - он для меня теперь человек как все, а человека найти не трудно и сделать с ним можно все что угодно, если есть к тому нужда. Но сделать - это уж потом вы сами, я правильно понял?"

Последняя фраза не понравилась мне, покоробив фамильярностью, на которую у приказчика из гостиницы "Аркада" не было никаких прав. "Ищите, ищите, остальное - не ваша забота, - ответил я холодно. - И вот еще что, попросите кого-нибудь пригнать мою машину, она стоит в отеле, где я жил раньше", - я взял листок бумаги со стола и написал на нем марку и номерной знак моего альфа-ромео. "Сделаем, - согласился Джереми и зевнул, - какой, вы говорите, отель?"

Тут до меня дошло, что название гостиницы, в которой я познакомился с Гиббсом, напрочь вылетело из памяти, да и местонахождение ее я помнил лишь зрительно, не имея при себе точного адреса. "Отель... - замялся я, - Трехэтажный такой отель, недалеко от рынка. Я, право, забыл... Там стеклянные двери, и что бы еще?.. Да, там настоятелем некий Пиолин, они с Гиббсом приятели - может и вы его знаете?.."

Джереми вдруг вскочил со стула, заложил руки за спину и прошелся-прокатился к противоположной стене, там резко развернулся и вновь подошел ко мне, глядя исподлобья. На его безупречно-круглом лице образовалась морщина, проходящая от пробора до подбородка, а один глаз превратился в узкую щель. "Ну что вы, - сказал он учтиво, сияя улыбкой и скалясь морщиной, - конечно же, я не знаю никакого Пиолина, и никто тут у нас никогда о нем не слыхал". Он пожал плечами, будто дивясь на небольшое недоразумение, снова прошелся туда-сюда и добавил: "Я уверен даже, что и другие, например человек по имени Гиббс, о котором вы упомянули невзначай, тоже знать не знают никакого Пиолина, а если какого-нибудь и знают, то вовсе не того, кого вы имеете в виду. И более того, - Джереми склонил голову вбок и напустил на себя лукавый вид, будто готовясь сделать сюрприз, - более того, я понимаю, что это вообще была шутка: вы ведь, я полагаю, тоже не знаете никакого Пиолина - например, если бы к вам подошел кто-то и спросил напрямоту, то вы-то уж отбрили бы наглеца с возмущением и с возмущением оправданным, ибо - зачем вам вообще какого-то Пиолина знать? Вовсе, уверяю вас, вовсе ни к чему - уверяю на случай, если кто-нибудь все же подойдет и спросит..." Он покивал сам себе, а потом, очевидно считая вопрос исчерпанным, взял со стола свой блокнот и сунул обратно в нагрудный карман. Я вздохнул и выругался про себя - вечно с этим Пиолином одни неувязки. Тот вообще-то сам со мной познакомился, я не напрашивался и не лез в чужие тайны, а теперь все время выходит, что лезу. Но каждому, понятно, не объяснишь...

"Значит, машину вы найти не можете?" - спросил я Джереми с нарочито-удрученным видом. "Ну что вы, что вы, - замахал он руками, - машину мы вам привезем, не сомневайтесь. И машину разыщем, и отель у рынка - вам когда нужно? Побыстрее? Так сегодня и сделаем. Прямо немедленно и займемся".

Он сложил руки на животе и стал смотреть на меня все с той же лукавой улыбкой. Морщина исчезла с его лица, и я почувствовал облегчение, будто самое трудное было пройдено, и ничто больше не угрожало взаимной симпатии. "Заплатите вперед или после предпочитаете?" - осторожно осведомился Джереми, переступив с ноги на ногу. "Вперед, вперед, - успокоил я его, - сколько с меня за услуги?" "Сколько не жалко, - сказал он с видом светского скромника и облизнул губы, - расходы конечно будут, не без того, но лишнего я не беру, так что вы уж сами решите..."

Я кивнул, достал бумажник и вынул из него три крупных купюры, потом подумал и добавил еще одну, поинтересовавшись небрежно: "Этого хватит?" Джереми аккуратно взял деньги, сунул их в карман брюк и сказал чуть-чуть развязно: "Вполне хватит, чего уж там... Дело-то дня три займет, я вам доложусь как будет готово, а авто сегодня же пригонят, в лучшем виде". Он еще раз обвел глазами комнату, будто проверяя, не осталось ли чего позабытого, и почтительно поклонился, пятясь к двери, но тут я хлопнул себя по лбу и кинулся к сумке. "Ключи от машины, - воскликнул я в ответ на вопросительный взгляд, - вот, чуть не забыл", - и бросил ему увесистую связку. "Ключи? - переспросил Джереми чуть растерянно, - Так у вас и ключи есть? Ну тогда это все легче, легче..." Он постоял, подумав, и сказал неуверенно: "Да, тогда это легче и стоит подешевле. Вам может еще что-нибудь? Девочку например, у меня много есть на примете - ведь дня три займет, скучно ждать-то. Или что похитрее можно организовать - это на ваш вкус..." "Да нет, спасибо, - ответил я несколько смутившись, - впрочем, я подумаю". "Подумайте, подумайте", - Джереми в последний раз состроил почтительное лицо, тускло сверкнул фальшивой булавкой и скрылся за дверью, беззвучно ее затворив.

Потом я просто валялся на кровати, ожидая свой альфа-ромео и размышляя обо всем понемногу. В голову настойчиво лез Юлиан, но я гнал его прочь - он был не нужен теперь, запущенный механизм мерно тикал без его участия, если конечно ему не вздумалось покинуть город М. до того, как мой нынешний план вступил в действие. Тогда ребята Джереми вернутся со своих поисков не солоно хлебавши, и все разрушится, подумал я лениво, но в этой мысли не было ни горечи, ни даже существенной толики сожаления, словно кто-то невидимый нашептывал тут же, что мол тужить не стоит, глядишь и подвернется какой-нибудь новый ход.

В целом, я пребывал во вполне приподнятом состоянии духа. Первый шаг дался легко - и очень кстати: мне удалось наконец сдвинуться с изначального нуля, который еще накануне представлялся довольно-таки омертвелой точкой. Размышлять о предстоящем свершении - отбросив на время всякие там "если" и "но" - было теперь куда приятнее, чем, скажем, сразу после приезда в город М., когда любое из задуманных действий заранее отпугивало множеством неопределенностей. Я больше не мучался сомнениями и не боялся сглупить или дрогнуть, да и сам Юлиан как-то измельчал в моих настойчивых виденьях - сжался и стал занимать куда более скромную часть пространства, так что его фигурку ничего не стоило обозреть с разных сторон с некоторой даже снисходительной веселостью.

В самом плане однако все еще хватало белых пятен, и я стал прикидывать так и сяк всяческие варианты действий, наспех оценивая за и против. Труднее всего было с револьвером - я никак не мог решить, куда бы его приткнуть, раз уж в Юлиана стрелять не придется, и даже вновь стал подумывать, не отказаться ли от него вообще - например подарить Джереми или забыть под скамейкой в парке. Расстаться с ним было легче легкого - и план сразу становился куда стройнее, - но благоразумие опять взяло вверх, да и без всякого благоразумия револьвер было откровенно жаль, он обладал такой убедительной тяжестью и скрытой мощью, что просто радовалась рука. Даже представляя его зрительно, мне тут же хотелось пальнуть куда-нибудь - хоть в небо, если уж не в мишень или живую цель, - так что вопрос пришлось отложить на потом, благо у меня еще было немало времени в запасе.

Наконец в дверь постучали, и прыщавый подросток, шмыгая носом, вручил мне ключи от машины, сообщив гнусаво, что сам автомобиль находится во дворе, в двадцати метрах от входа. "Там табличка висит - ну в смысле не трогать," - пояснил он невнятно, - "так Вы табличку-то снимите, а как вернетесь, так опять повесьте - спокойней будет... У нас вообще спокойно тут," - уверил он меня, получил монетку и исчез, а я быстро оделся и поехал кататься по городу.

Город М. был тот же и при этом совсем другой, я узнавал и не узнавал его, ожидая быть может большего, чем следовало, и дивясь своей нетерпимости ко всему, что мелькало за окном машины, противореча ожиданиям. Здания будто обветшали за недели, что я провел у океана, улицы стали уже и грязнее, на тротуарах вместо загадочного рисунка и хрупкой паутины трещин, что грезилась еще недавно, я видел лишь выбоины и заплаты, как явные следы запустения. То же и люди кругом - их лица словно стерлись и плечи опустились в унынии, каждый брел торопливо, укрывшись за призрачной тенью воротника, и нельзя было отличить одного от другого. Индивидуальности пропали, обратившись элементами толпы - аморфной субстанции, упраздняющей различия и имена, живущей единым организмом, руководимым самыми простыми инстинктами.

Я петлял от переулка к переулку, сворачивал наугад, упираясь в глухие подворотни, и вновь возвращался на один из проспектов. Везде было в общем одно и тоже, но при этом множество мелочей отделяли одно место от другого - улицу от улицы, сквер от соседнего сквера, перекресток с мигающим светофором от следующего за ним, - будто город сумел-таки отыскать в себе зачатки неоднородности в отличие от бесформенной людской массы, породившей его, но сделал при этом лишь один слишком робкий шаг, не имея сил на что-либо еще. Впрочем и этого должно хватить, думал я угрюмо, крохи разнообразия - это уже немало для тех, кто не способен сбросить с глаз пелену и глянуть дальше соседского балкона, несколько капель новизны - это уже достаточно вполне, чтобы добавить пряности в их пресные жизни и дать повод для суеты, не оставляющей места ни для одной лишней мысли.

Смотри, смотри, говорил я себе, тут и живут те, в угоду которым на тебе поставили знак, отложив затем в долгий ящик - распознан мол и потому не опасен. Они питаются пыльной травой и смотрят на мир сквозь удушливый смог, они кичатся своими обычаями, ни один из которых не отличает их от четвероногих, и презирают чужаков, не задаваясь вопросом о естестве чужеродности. Они умеют быть вместе и давать отпор всем миром - и у них нет метки на щеке или чего-нибудь еще похуже, хоть, как утверждает Гиббс, на каждом приклеен свой ярлык, если присмотреться - просто ярлыки уж очень похожи. Когда-то ты хотел быть с ними, пристраивался в шеренгу, готовый терпеть подначки и тычки, маскировался неумелым хамелеоном и всерьез переживал неумение - сколько тысячелетий назад? Небось теперь уже и не сосчитать... Хоть бы Юлиан оказался в городе, подумал я еще и вдруг почувствовал острый голод, вспомнив тут же, что почти весь день ничего не ел.

Приличного ресторана долго не попадалось - я заехал куда-то на окраину и плутал среди одинаковых серых построек, освещенных редкими фонарями. Лишь через полчаса, когда стало совсем уже темно, мне удалось-таки выбраться на центральную площадь, полную людей - я с трудом приткнул машину у здания почты и зашел в первое же кафе с яркой вывеской. Внутри было как обычно - накурено и тепло. По мне скользили безразличными глазами, тут же отворачиваясь и забывая, и официант все никак не подходил, занятый большой компанией за соседним столом. По крайней мере, тут никто не обращал внимания на обезьянью лапку, и, думаю, если бы я был вообще без лица и смотрел вперед затылком, то и это едва ли вызвало бы заметный интерес. В долгий ящик, в долгий ящик, повторил я беззвучно, усмехаясь про себя, и расслабился - догадки подтверждались, и это было мне на руку.

Ужин, когда его наконец принесли, оказался неплох, и, завершив его кофе с коньяком, я вышел на улицу в весьма благодушном расположении духа. Мелькнула мысль, не познакомиться ли с женщиной, что было бы весьма кстати после добровольного заточения в деревне у океана, и я стал поглядывать вокруг с любопытством вполне определенного толка, но среди проходящих мимо не встречалось ни одной, с которой стоило бы заговорить. Тогда я побрел вперед, остановился возле своей машины, закурил сигарету и стал ждать, прикидывая неторопливо, не купить ли цветок в качестве вспомогательного инструмента или же действовать как есть, полагаясь лишь на свое обаяние, а то - не послать ли затею ко всем чертям и не отправиться ли назад в гостиницу без лишних хлопот. Все же тяга к приключению пересилила, и я продолжал стоять с небрежным видом, поигрывая сигаретой и посматривая независимо по всем правилам не самой сложной науки, пока вдруг прямо передо мной не вынырнула из толпы очаровательная мордашка с челкой и неприступно поджатыми губками.

Сердце подпрыгнуло, я сделал короткий шаг навстречу и сказал, улыбаясь радушно: "Ну не забавная ли неожиданность - как я рад! А ты пропала, негодница - не звонишь, не заходишь..." Избитый трюк, но действует на многих, да и вообще, часто бывает, что чем избитее, тем лучше, и теперь получилось именно так - девушка опешила и впилась в меня взглядом вместо того, чтобы пройти мимо, будто бы не заметив. "Я что, вас знаю?" - удивленно произнесла она, поморгав и состроив соответствующую гримаску. Я отметил, что она слишком молода и без сомнения глуповата, но размышлять было поздно, следовало без промедления закреплять успех. "Ну да! - заявил я уверенно, добавив в голос мягкой хрипотцы, - Конечно знаешь уже некоторое время... Я - Витус", - и приготовился взять ее под локоток, чтобы сразу повести знакомство в нужное русло, привычно изумляясь про себя, как глупо это все и какую неразумную цену - время, время и много-много слов - полагается платить за соблазнение вовсе даже не невинных, но тут за спиной раздался сильный треск и звон разбитого стекла, и я обернулся, как ужаленный, почувствовав еще раньше, чем увидев, что с моим автомобилем, столь любимым после долгой разлуки, случилась какая-то беда.

Так и оказалось. Прямо передо мной улицу перегородил громоздкий крайслер, очевидно пытавшийся припарковаться рядом и в результате маневра снесший моему альфа-ромео заднюю фару с правой стороны. Теперь он тупо пыхтел выхлопной трубой, став поперек и не давая проехать другим, прохожие, спешившие по своим делам, приостановились, жадно вертя головами, а я, сжав кулаки и позабыв о полузнакомой красотке, шагнул на проезжую часть, раздосадованный донельзя. У крайслера распахнулись обе передние двери, и из них одновременно выбрались водитель - средних лет мужчина со спутанными волосами и широким лицом, изрытым оспой, - и его его вертлявая спутница, остроносая блондинка в ярко-голубом джинсовом костюме.

Едва ступив на мостовую, блондинка закричала на весь квартал: "Джо, Джо, посмотри на наш бампер - что ты наделал..." Широколицый Джо цыкнул на нее, так что она будто проглотила язык и только всплескивала руками, размахивая лошадиным хвостом, и обернулся ко мне, набычившись угрожающе.

"Эй, придурок, - начал он, - ты что, не соображаешь, где ставить?.." - но тут же осекся, наткнувшись на мой взгляд. Наверное от меня и впрямь исходил нещуточный заряд ненависти, по крайней мере, внутри все так и кипело - не столько от разбитой фары, сколько от "придурка" и самоуверенных манер этих двух, - и я был готов кинуться на него первый, хоть он и смотрел на меня сверху вниз, будучи выше ростом и шире в плечах.

"Виноватых ищешь? Не будет тебе виноватых. Свою тупость вини, а за придурка извинись, ты, осел, - проговорил я голосом, осипшим от ярости, потом сделал шаг ему навстречу и добавил, откашлявшись наспех: - Да, и глаза протри - смотреть надо, куда едешь..." Хвостатая блондинка что-то взвизгнула возмущенно, но Джо не обратил на нее внимания. Он стоял напротив и поглядывал, прищурившись, явно оценивая, на что я способен и можно ли безнаказанно полезть в драку. Ему не повезло - в этот момент я был способен на многое. Хорошо еще, что револьвер остался в гостиничном номере - незнакомая прежде злоба давила изнутри, мешая дышать, и сердце колотилось яростно, словно перед прыжком через пропасть. Мое привычное "я", чуждое агрессии, оказалось отодвинутым в сторону и лишь наблюдало оттуда, вопрошая в изумлении: что случилось, отчего такие страсти, неужели так жалко машину? А в ответ ему шептали беззвучно и свирепо, чтобы оно смолкло сию же минуту и лучше бы исчезло навсегда. Что-то новое поселилось во мне и показывало зубы, не обладая как видно ни единой крупицей терпимости, что-то, готовое вскинуться на окружающее, чуть оно, окружающее, само полезет на рожон, - и да, мне жалко было мой беззащитный автомобиль, открытый всеми своими блестящими частями неловким, неуклюжим чужакам, бездушной силе, способной лишь на разрушение и грубость. Я был неуязвим для них - и знал это теперь, видя, как в прищуре косолапого Джо стремительно тает решимость, - мне не нужен был никто, заботящийся обо мне, но он, мой альфа-ромео, на котором нет несмываемой метки, кто кроме меня позаботится о нем?

"Джо! - снова завизжала блондинка, - Ну что ты стоишь, сделай же что-нибудь..." "Вмажь ему, Джо", - крикнул кто-то из толпы и загоготал дурным смехом, но Джо шагнул назад, коротко хмыкнув, и сказал в пространство: "Да что с него взять - он пьяный, не видите? Поехали, Микки..." Он направился было к своему крайслеру, но вдруг развернулся и пнул ногой осколки на мостовой - очевидно остатки разбитой фары, - так что они полетели на тротуар, на меня и на отпрянувших зевак. Я почувствовал, что не могу больше сдерживать бешенство. Хотелось броситься на самодовольного громилу, так трусливо увиливающего от возмездия, рвать его на части и кусать зубами. Страха не было вовсе, лишь брезгливость мешала мне устроить тут же безобразную свалку - что-то внутри противилось контакту с чужеродной плотью, как с заразной, нечистой материей. Я молча огляделся, шагнул в сторону и схватил металлическую урну, к счастью оказавшуюся пустой. Кто-то в толпе ойкнул, раздался вопль Микки, а я размахнулся, с усилием подняв увесистое орудие над головой, и запустил его в капот крайслера, вкладывая в бросок всю свою злость. Урна поразила цель с оглушительным грохотом, на капоте образовалась вмятина и что-то отскочило сбоку, а Джо метнулся к белохвостой Микки, буззвучно открывающей и закрывающей рот, одним толчком впихнул ее в машину и сам прыгнул за руль, успев крикнуть в никуда: "Пьянь! Пьянь! Идиот!.." Крайслер взвизгнул шинами и умчался, задев по пути еще один ни в чем не повинный автомобиль, а я остался стоять на мостовой, бешено озираясь, будто выискивая следующую цель.

Кто-то тронул меня за рукав. Девушка с челкой, испуганная и несчастная, смотрела с пытливой робостью. Губки ее приоткрылись, утратив свою неприступность, ресницы подергивались, и глаза по-моему были на мокром месте. "Вы целы? - спросила она участливо, - Я Ирма... Кто вы? Я вас знаю или нет?" Мне вдруг стало зябко, удручающая бессмысленность происходящего будто окатила меня всего с головы до ног, я обхватил плечи руками и отрицательно помотал головой. Девушка не отводила глаз, и мне было ее жаль. "Нет, Ирма, не знаешь, - ответил я со вздохом, - обознался, прости". Ее кукольное личико будто подернулось вуалью, глаза потухли и губы вновь сжались в линию. "Ты красивей, чем та, на которую я подумал", - сказал я ей еще, не найдя лучшего утешения, потом пожал плечами и сел за руль, больше не глядя ни на Ирму, ни на прочих, все еще стоявших вокруг.

Двигатель урчал успокаивающе, городские шумы остались вне, за закрытыми стеклами, не посягая более на мою территорию. Я медленно ехал к "Аркаде", уступая дорогу всем, кто хотел вырваться вперед, не реагируя ни на отдельных наглецов, ни на всю какофонию раздраженных гудков, наполняющих вечерние улицы. Мне нечего больше с вами делить, будто говорил я им, разочарованный и уставший, у вас свое, у меня свое. Стычка с Джо и его истеричной подругой, случившаяся совсем недавно, вспоминалась как эпизод из далекого прошлого, у которого стерлись детали, оставив лишь ощущение общей бессмысленности, как когда пытаешься доказать что-то тем, кто давно разучился слушать.

Что ж, думал я отрешенно, поступим как учили - пометим и забудем. А еще лучше - добавим в общую кучу, а потом уже, на досуге, разложим все на отдельные элементы и отсортируем как должно. Главное - не переборщить с критериями, чтобы не запутаться и не нагородить лишнего, лишнее отвлекает. Когда знаешь, чего хочешь, отвлекаться ни к чему, а критерий позволительно иметь лишь один - назовем его, к примеру, степенью усредненной полезности. Полезности, понятно, в применении к задуманному предприятию, в данном случае - к моей контригре. Впрочем, контригра - это слово Гиббса, ни к чему употреблять чужие слова, у меня ж есть свое название, вот его и выставим в заглавную часть.

Я представил белоснежный титульный лист, на котором начертано жирным углем: "мой секрет", и стал размышлять о нем спокойно и чуть лениво, понимая, что окружающее едва ли удастся удивить, а если и получится, то оно все равно не сознается нипочем. Потому - не надо крайностей вроде оглушительных взрывов или отравленных стрел, фокусы зачастую удаются самым нечаянным образом, а если птичка даже и вылетит не оттуда, то фокусника едва ли сразу смогут уличить в плутовстве. Глупая утка легко попадается на муляж - вон и Джо отступил, не распознав, что внутри я, признаемся, не так уж грозен и обычно вызываю у таких, как он, насмешку, а не страх. Надо только не перемудрить с приманкой - должно быть похоже, как ни крути.

Не будем напрягаться чересчур, подумал я флегматично, притормозив перед выскочившим сбоку фольксвагеном, мир право того не стоит. Да и получается, как правило, не очень, когда пыжишься сверх меры, стараясь выступить с невиданным ранее - небось во все времена хватало оригиналов, все, что можно, уже навыдумывали по многу раз. К тому же каждый сюжет силен именно частностями, даже если канва и совпадет тютелька в тютельку - еще и лучше для стороннего глаза, а то ведь не разберутся впопыхах, что зачем, кто за кого - запутаются и смутятся... Забавно, стремясь к абсолютной новизне, нагромождаешь себе ограничений почище любого ретрограда - так не делай, туда не суйся, уже давно мол исхожено и застолблено. Но везде, где исхожено, наверняка многого не замечено, даже и ретроградами, а уж тем более завзятыми новаторами, которые вообще частенько бывают слеповаты. Нет уж, не станем зря ломать голову, даже и обратимся почти к очевидному, такому, что само просится на язык... - и, словно ободренное поддержкой, сознание послушно переключилось на мой новый план, тут же начавший обрастать деталями. За полчаса кружения по переулкам я успел продумать все или почти все недостающее и вошел в вестибюль гостиницы полностью уверенный в том, что и как я хочу сделать с Юлианом, если конечно его разыщут. Картина стояла у меня перед глазами, лишь несколько последних штрихов еще предстояло дорисовать, но за ними, я знал, дело не станет.

Кивнув швейцару, я поднялся в номер, улегся на кровать, не раздеваясь, и почувствовал, что вполне доволен собой. Замкнутое пространство гостиничной комнаты, очередное временное убежище, казалось уже обжитой цитаделью, населенной привычным обществом моих привычек, к которым так приятно возвращаться из внешней враждебной среды. Чего-то правда не хватало для полного примирения с жизнью, какой-то зуд не давал покоя, толкая к телефону, стоявшему тут же на столике у кровати, и, поборовшись с ним некоторое время, я сдался, поднял трубку и спросил портье, нельзя ли сейчас же разыскать приказчика.

"Сделаем", - невозмутимо откликнулась трубка, и вскоре Джереми уже стоял на пороге моего номера. "Машина-то, а? - начал он, едва войдя, и покрутив головой, на которой красовался все тот же набриолиненный пробор, - Видел, видел... Желаете починить?" "Ах, да, машина, - вспомнил я, - если можно, почините, я заплачу, вот ключи... И еще, Джереми, вы спрашивали... То есть, вы говорили, а я отказался..." "Девочку? - пришел он мне на помощь, - Сейчас доставим, не вопрос. Вы каких предпочитаете?" Я промямлил что-то невнятное, Джереми утвердительно кивнул и исчез, а еще через полчаса в дверь снова постучали, мелодичный голос произнес вопросительное "Хелло?", и в комнате появилась Миа.

Увидев ее, я несколько оторопел - она казалась самой высокой женщиной из всех, что я знал когда-то; даже среди тех, с кем случалось перекинуться хоть словом, не было ни одной, способной посмотреть на Мию сверху вниз. После, когда были сброшены туфли и бархатная беретка, а светлым волосам позволили рассыпаться по плечам, картина утратила большую часть загадочности, и мне уже не грезилось, что передо мною объявилась вдруг гренадерша или местная баскетбольная звезда, а потом я и вовсе привык к ней и перестал прикидывать так и сяк, считать ли недостатком то, что она выше меня чуть не на голову, тем более, что ее тело волновало меня даже издали, и мысли о недостатках исчезли сами собой.

Миа, заметив, что я молчу и лишь поглядываю на нее настороженно, не смутилась ничуть. Она бросила на кресло свой рюкзачок, сшитый из разноцветных лоскутов, неторопливо осмотрелась и приветливо мне кивнула, сообщив свое имя и поинтересовавшись моим, которое она повторила вслух несколько раз, будто попробовав языком и губами и приладив к нему несколько подходящих интонаций. Потом начался обход незнакомого места, похожий на пантомиму или маленькое театральное представление. Миа двигалась от предмета к предмету, ведя бессловесный диалог со мной и с ними - гримасками, забавными ужимками, всплесками рук. Некоторые вещи она лишь оглядывала со всех сторон, к другим наклонялась или трогала их руками, пробуя на ощупь - выключила торшер в углу, погрузив комнату во тьму, и тут же снова включила, изогнув брови в наигранном испуге, заглянула в ванную и одобрительно покивала, высунулась в полуоткрытое окно и недоуменно пожала плечами... Я постепенно познавал ее - походка и жесты говорили мне больше, чем слова - и она раскрывалась, не таясь: встряхивала волосами, широко раскрывала глаза и морщила изящный нос, словно приспосабливаясь к невидимому собеседнику и легко угадывая нужный тон. Через несколько минут мы будто были уже неплохо знакомы - с подтекстом чего-то более пряного, чем обычная симпатия. Это "что-то" поддразнивало и будило желания, которые и без того давно были начеку - так что когда Миа в очередной раз приблизилась к кровати, я попытался, не вставая, обнять ее и притянуть к себе, но она ловко вывернулась и скрылась в ванной.

Ожидание показалось бесконечным, хоть и было, право, совсем недолгим. Она вышла через несколько минут, совершенно нагая, повернулась несколько раз, чтобы я рассмотрел ее как следует, а потом обвила меня руками, и мы приступили к длительной любовной гимнастике, по окончании которой вся кровать оказалась перевернутой вверх дном, будто по ней пронесся злобный тайфун. Вынырнув на поверхность из бурных вод, я обнаружил себя лежащим на спине, бессильным и безвольным. Моя голова покоилась на заботливо взбитой подушке, а прямо напротив мерцали глаза неизвестного существа с другой планеты, в котором, наведя фокус, я вновь узнал свою неутомимую партнершу, наблюдавшую за мной с нежностью и легким любопытством. "Ну вот, теперь мы друг друга знаем получше, - констатировала она, - можно познакомиться еще раз. Меня зовут Миа", - и поцеловала мой лоб скользящим прикосновением, напомнившим детские поцелуи Гретчен. Говорить все еще не хотелось, я молча изучал ее лицо, приближенное вплотную, а потом приподнялся на локтях и стал рассматривать ее всю, покорную, словно пленница, добровольно избравшая плен и не помышляющая о побеге. Миа потягивалась и посмеивалась, терлась об меня и изгибалась игриво. Длинное тело манило как бесконечная река; быть может ему недоставало плавности линий, но все было ладно пригнано, как в хорошо сделанной большой игрушке. "Миа, Миа", - проговорил я наконец чужим хриплым голосом, а она посмеялась, повозилась со мной еще немного, а потом встала с постели и взяла с кресла свой разноцветный рюкзачок.

"Произведем осмотр, - сказала она бодро, потом покосилась на меня и приподняла брови. - Ты наверное думаешь, что он слишком мал для такой большой девочки, как я, - произнесла она строго, - но так не нужно думать, потому что пока он закрыт, ты не знаешь, что внутри, и можешь легко ошибиться - вдруг он куда вместительнее, чем кажется со стороны. Делать ошибки - плохая привычка, от нее нужно избавляться..." Миа порылась в рюкзачке и достала матерчатый мешочек, а оттуда вынула потертый термос с плоской крышкой. "Мы можем выпить чаю, - предложила она, - это очень хороший чай, я сама заварила с побегами дикой мяты, - и тогда это будет как будто мы давно знакомы, может даже жили вместе когда-то, а теперь встретились после долгой разлуки. Или же у меня тут есть еще вот что - на случай, если у тебя нет, - на свет появилась бутылка джина, - и даже тоник к нему, так что мы можем выпить алкоголя - словно только встретили друг друга и до сих пор еще не можем привыкнуть. Ты выбираешь... - Миа ловко повернулась на одной ноге, сделав танцевальное па, и устремила на меня вопросительный взгляд, склонив голову как большая птица. - Только учти, я много алкоголя не пью", - добавила она вдруг и покивала мне с серьезным видом.

Меня забавляло, как она произносила "алкоголь" - чуть спотыкаясь на среднем "о", будто от излишней старательности. Так было у нее еще с несколькими словечками - они словно застывали в верхней точке сальто, примериваясь один лишний миг к завершающему пируэту, и потом, после моментального контроля, кувыркались дальше, мягко и с некоторым облегчением планируя вниз. Иностранка, решил я, но сразу не распознаешь. Акцент присутствовал без сомнения, но в целом не слишком выдавал себя, усиливаясь лишь на некоторых согласных, произносимых тверже, чем нужно. "Откуда ты родом?" - спросил я ее, выбрав из предложенного не "алкоголь", а чай, и суеверно загадав про себя маленькую южную страну. "Из одной деревни в Норвегии, - легко откликнулась Миа, подавая мне дымящийся стаканчик, - ты ее знать не знаешь". Хитрость не сработала, и воображению пришлось смириться с копеечным проигрышем. Я осторожно глянул на нее в профиль. Правильные черты, здоровый румянец, быть может губы немного пухловаты... Да, никогда не угадаешь наверняка, а тут я ошибся чуть не на целый континент. Норвежцам однако повезло с подругами...

"Скучаешь по дому?" - поинтересовался я, устраиваясь поудобнее. "Ничуть, - Миа категорически помотала головой, - ничуть не скучаю и пока не намерена. Я и сама уже не знаю того места, - добавила она, будто оправдываясь, - все было так давно, лет шесть назад или семь... Как когда смотришь на картинку и подмечаешь: вот этот мост и пруд, и потрепанный штакетник я уже видела когда-то, только не помню где. Так же и я не помню - но не 'где', а 'как' - не помню ни запахов, ни звуков, ни даже цветов. Я могу хорошо рассказать - если не 'как', а 'что' - но это не значит, что от меня туда тянется хоть какая-то ниточка. Если бы я очутилась там, то просто не знала бы, как себя держать... А если бы кто-то из них меня увидел здесь, - Миа сделала большие глаза, - если бы кто и в самом деле меня увидел, то прошел бы мимо и даже не взглянул - надувшись, будто не замечая. Потому что неприлично, - пояснила она назидательно, - а мне все прилично, потому что нравится".

Она раскраснелась и разговорилась после любви и чая, и мы долго болтали, трогая друг друга под одеялом. Я вновь рассматривал ее вблизи - в ней не было утонченности, казалось, как и у других высоких женщин, будто навели линзу и увеличили все детали, но лицо все равно радовало глаз какой-то доверительной живостью, каковую даже Арчибальд Белый быть может не передал бы как должно своей изобретательной кистью. Мне было покойно с ней, Миа будто заполнила пустоты и залечила все ссадины, бередящие там и тут, от нее вместе с запахом и живым теплом исходило уверенное приятие действительности, и этой уверенностью она делилась со мною, не скупясь. Я знал конечно, что под внешним покровом может таиться всякое, но в данную минуту это не волновало ничуть - нам не было смысла ни лгать друг другу, ни ловить на лжи, ни вытаскивать на свет оставленное за кадром. Мы были свободны, как случайные попутчики в ночном поезде, способные ошеломить откровенностью или одарить бескорыстной лаской, не примериваясь к последствиям, которые не настигнут - к счастью или увы.

Я закрыл глаза и построил себе убежище из ее шепота и прикосновений. Возведенное наспех, оно не впечатляло красотою форм, но в крепости его не приходилось сомневаться - стены были достаточно высоки, а деревянные балки под крышей не скрипели и не проседали от времени. Миа была молода - я вдруг ощутил, что она куда моложе меня, и это было новое ощущение, ни разу не испытанное до того. Оно не понравилось мне, но тем уютнее казалось внутри призрачного здания, где числа складывались по своим законам, а посторонние мнения не имели никакой власти. Хотелось расположиться там надолго и закрыть все двери - даже и зная, что выйти все равно придется. Хотелось размягчиться душой и бродить без всякой цели с этажа на этаж, пусть даже и помня, что твои же собственные намерения, от которых никуда не деться, поджидают нетерпеливо где-то снаружи. Они не отпустят сами собой, они уже вновь готовы есть поедом и зловредничать напропалую, но в этом и благо - иначе пустот было бы куда больше, черпай не хочу, и любое постороннее участие могло б оказаться бессильным.

Меня потянуло в сон, и Миа тоже затихла и прикрыла веки. Я заметил, что ее ресницы куда темнее светло-серых волос, и это почему-то рассмешило меня, чуть расстрогав, как знак беззащитности, подсмотренный ненароком. Я повел рукой по ее плечу. Миа тут же распахнула глаза и широко улыбнулась.

"Спать хочешь? - поинтересовалась она и сама ответила: - Ну да, хочешь конечно, от меня не скроешь. Подожди, я быстро..." Выскользнув из-под одеяла, она ушла в ванную, а я сел на кровати и закурил сигарету, гадая про себя, что за договор у них был с Джереми, и когда ей придет пора меня покинуть. Расставаться не хотелось, но и навязываться тоже. Спрошу напрямую, решил я со вздохом, как только выйдет, так сразу и спрошу, - чувствуя отчего-то, что грубоватость вопроса меня заранее коробит.

"Миа", - обратился я к ней, когда она показалась в дверях. "Что, дорогой?" - беспечно откликнулась та, напевая вполголоса. "Скажи-ка, красавица, - начал я несколько развязно, потом устыдился и сменил тон. - Скажи-ка, Миа, ты остаешься или уже уходишь? То есть, как ты хочешь?.. То есть, как вы договорились?.." - вопросы звучали глупо, и я, недовольный собой, надулся и замолчал. "Куда это я ухожу? - удивленно протянула Миа, - Никуда я не ухожу..." Она тряхнула волосами, подошла к зеркалу над письменным столом и стала что-то рассматривать у себя на лице. Потом повернулась ко мне и стала выговаривать укоризненно за нелепые подозрения.

Конечно, бывают такие, кто обещает три дня и берет плату за три дня, а потом норовит сбежать побыстрее, выдумывая нелепые истории и бесстыдно привирая, говорила Миа с показной обидой, но нет, она не из таковых. У нее тоже есть своя гордость, и лгать понапрасну она терпеть не может. Она не стала бы приплетать престарелую маму, что волнуется и не спит, или больных детей, которых нужно проведать, даже если бы ей со мной и не понравилось, а ей со мной нравится, и даже очень, тем более, что никаких детей у нее нет, детей она вообще не любит, а мама осталась в далекой Норвегии. У нее есть только подруга, и подруга, да, будет недоумевать, куда это она запропастилась - обычно, если нужно исчезнуть, то она всегда предупреждает свою Виви, которая потом заходит на квартирку и поливает там цветы. А тут все так неожиданно, и Джереми был так настойчив... Ну да он позаботится, она его попросила позвонить подружке, чтобы та не очень переживала, хоть конечно она и сама могла бы позвонить отсюда, но не в ее привычках вводить других в лишние расходы, пусть и пустяковые на первый взгляд. Так что пусть Джереми сделает это сам, ему можно верить в таких вещах, а она - нет, уходить она не собирается, если конечно я сам не хочу ее прогнать. Но я конечно же не хочу, она видит, потому что если бы хотел, то просто взял бы и прогнал.

"Миа, - признался я ей, - ты удивительно мила. Учти только, что я плохо сплю, когда с кем-то - нет привычки и вообще со сном у меня неважно..." Миа тут же закивала деловито и уверила, что все ей понятно, можно и не объяснять так подробно, это бывает, да, когда с кем-то - и ворочаешься всю ночь, и могут сниться плохие сны. Но волноваться не нужно, она все умеет, в том числе и помочь с засыпанием, когда в голову лезет всякая чушь, а если не получится, и я-таки проснусь, то нужно просто ее разбудить - сразу все станет как надо. Я не поверил конечно, но она вся обернулась вокруг меня, обвив своим телом, как душистым плющом, зашептала что-то, щекоча дыханием, и я тут же уснул и проспал всю ночь, не мучимый ни кошмарами, ни дурными мыслями.

Следующие три дня мы не выбирались из номера. Город М., в который я стремился когда-то и куда так хотел вернуться побыстрее, проскучав в глуши несколько недель, вдруг утратил всякую привлекательность, а ореол загадочности и вовсе исчез бесследно, будто никаких загадок тут и не таилось никогда, а все легенды были придуманы теми, кто хотел на них нажиться. Конечно же, я лукавил слегка и намеренно спрямлял извилистые линии, но поверхностные суждения и прямые углы вполне устраивали на настоящий момент - главная загадка была уже и не загадка вовсе, о чем всегда готово было напомнить любое зеркало, а что до остальных, то нет, не сейчас - сейчас я занят. Юлиан и мой новый план главнее чужих загадок, а ласковая Миа притягательнее заоконных разнообразий. Разнообразиями я теперь сыт вполне, тем более, что городу, как видно, особо и нечего предложить.

Моя временная подруга развлекала меня вдумчиво и старательно, опекая как умелый доктор, привыкший излечивать без церемоний. Большую часть времени мы проводили в постели, Миа щедро предлагала всю себя, возрождая раз за разом мой интерес к изгибам и закруглениям податливого тела, которым она, в отличие от многих женщин, не прикрывалась как щитом и не щеголяла как модным платьем. Ее движения и жесты, ее объятия и жаркие слова были неотделимы от чего-то главного, затаенного внутри, чему нет и не бывает замены. Вся она будто была воплощением цельности - в шепоте, в гримасках, в плавных жестах - наверное даже и притворяясь, она отдавала бы притворству все свое существо, так что никто б не сумел отличить от правды. Любое из привычных удовольствий можно было переживать с нею заново каждый раз, а иногда и вовсе не замечать повторения - тем более, что Миа была лишена стыдливости и весьма одобряла разнообразие. Случайный зритель мог бы и оторопеть, глянув краем глаза на наши упражнения - оторопеть и отвернуться поспешно, - но зрителям тут неоткуда было взяться, а нам самим все представлялось естественным вполне.

Когда мы утомлялись, Миа, лишь чуть-чуть переведя дух, переключалась на заботу о моем отдыхе - поила чаем и джином, мыла меня в ванной, решительно отклоняя всякие попытки ей в этом помочь, пела мне песни вполголоса, опершись локтем о подушку и серьезно глядя в глаза. За три дня я будто прожил с нею полжизни, впитав в себя больше, чем с иными за несколько лет - и в этом была лишь ее заслуга, моя собственная роль оставалась до обидного пассивной. Вначале я даже не знал, как держаться с нею - коммерческая сторона отношений при их завидной пылкости смущала меня и делала непривычно скованным. Все было не так, как должно было быть, то есть как я представлял бы себе заранее, приглашая в номер доступную красотку и сговариваясь с нею о предложении и цене - пусть даже и флиртуя по привычке, но зная, что покупаю ее тело, и не строя никаких иллюзий. Иные вещи однако купить не так просто, даже и речь о сделке не заведешь, предвидя холодное изумление, а Миа, чуждая всякой холодности, предлагала без жеманства заглянуть в самые потаенные кладовые, будто зная, что уж я-то смогу оценить по достоинству запрятанное до лучших времен, или даже уверив себя на миг, что лучшие времена - вот они, уже тут, и можно извлекать сокровища на свет. Я гадал иногда, мучимый неуместной ревностью, какова она с другими и что достается им, недостойным. Наверное совсем иная, убеждал я себя, наверное она замкнута и безлично-деловита, иначе не хватит сил и душа истреплется понапрасну. Но что-то прокрадывалось свербящим сомнением - что если ее внутренний ресурс и впрямь беспределен, так что за несколько дней любому может достаться столько, что хватит на годы, и все равно еще останется вволю на всех остальных?

Потом, для простоты, я сошелся-таки с собою на непреложном факте денежного расчета, который, как ни крути, должен быть принят за главный базис, а все прочее, чудится оно или нет, нужно расматривать как везение и пользоваться, пока есть шанс. Никто не виноват в конце концов, что Миа добросовестна на редкость, и исполняет свои обязанности, не изыскивая легких путей. От слова "обязанности", даже и произносимого про себя, оставался неприятный привкус, и я морщился, как от фальшивой ноты, понимая однако, что нет ничего глупее, чем напридумывать ложной глубины, от которой тут же станут являться проблемы - а проблем нам не надо, очень хорошо и без них. Пусть Миа будет мне наградой - весьма своевременной, надо признаться - хоть и не знаю за что, но чувствую: заслужил. Всякий раз, когда это решение, будто охолаживающий оклик, заставляло смолкнуть робкие голоса, на душе становилось тревожно, и непрошенный призрак юношеских сожалений шептал, отползая вглубь: смотри, пробросаешься. Но я делал вид, что не замечаю и не слышу, у меня затычки в ушах и один лишь Юлиан в растрепанных мыслях, и призрак исчезал, а наше с Мией кратковременное сожительство обретало прежнюю гармонию, свободную от всяких серьезностей.

Она не расспрашивала меня о прошлом, возможно из соображений профессиональной этики, но охотно рассказывала про себя, ничуть не смущаясь настойчивыми вопросами. Мне и впрямь хотелось узнать про нее побольше - словно отложить про запас, чтобы потом заделать неизбежную брешь и выдавать по кусочку жадным воспоминаниям, всегда падким до деталей. Потому я часто прерывал ее и просил вернуться назад или донимал перекрестными уточнениями, будто стараясь сбить с толку или вывести на чистую воду. Мию однако было не смутить занудством, которое она наверное принимала за искренний интерес пусть и несколько своенравного толка, что в общем так примерно и было, а в тонких нюансах его корыстности не было нужды разбираться даже мне самому. Она терпеливо предлагала к обозрению подзабытые события и лица, отряхивала пыль и подновляла антураж, а потом готова была возвращаться к ним вновь и вновь, порою удивляясь вместе со мной тому, что герои несколько меняли позы или говорили другими голосами. Иногда же я оставлял ее в покое и просто слушал мелодичную речь со старательно выговариваемыми гласными, представляя места, где она бывала или жила, и следя любопытствующим зрачком за нею такой, какою она сама видела себя без подсказки.

Миа выросла в торговом поселке на севере Норвегии, почти все население которого состояло из ее ближних и дальних родственников, владевших землей и постройками, а также батраков с прислугой, помогавших вести хозяйство. Жили там и еще несколько небольших семей, промышляющих рыбной ловлей, но к ним относились с заметным снисхождением, поскольку их суденышки и жалкие лачуги явно проигрывали как собственность солидной недвижимости ее семейства, а сами они строили из себя гордецов совершенно на пустом месте, не желая признать собственной ущербности. Мие разрешали играть с рыбацкими детьми, но частенько подчеркивали, что они ей не ровня, а самих рыбаков она видела только по воскресеньям в местной церкви, исправно посещаемой поселковым населением.

Главным в их жизни считалось преуспевание в делах и приумножение семейного состояния, что было непростым делом ввиду суровости климата, частой непогоды и прочих северных каверз. Чего стоят например одни только зимние ночи, когда рассветает лишь на несколько часов, а все остальное время - тьма и тьма; или бураны и штормы поздней осенью, из-за которых местечко становится отрезанным от остального мира - нельзя ни проплыть по морю, ни пробраться по горным дорогам, в скалистых фьордах замирает всякая жизнь, лишь ухают волны и свистит ветер, и кажется, что земля мертва уже многие тысячи лет, а их селение - последнее из оставшихся по ошибке. От этого становится тяжело на душе, любая мысль шарахается от себя самой, и всегда нужно иметь что-то, чем отвлечь растерянный разум - потому живущие там не хнычут по пустякам и твердо знают, о чем можно думать и говорить, а чего следует избегать, изгоняя прочь как опасную блажь. Хозяйственные же заботы были самой надежной почвой для единения умов, и отношение к хозяйству давно утвердилось как главное мерило человеческих достоинств. Все умели работать хорошо и много, все могли делать все или почти все, так что чуть ли не каждый мог заменить другого, возникни в том необходимость. Мию тоже приучали с детства к разнообразным ремеслам, а добросовестность и почти религиозное почтение к трудолюбию были впитаны ею с материнским молоком так же, как и всеми прочими обитателями поселка, кроме быть может одного-двух отщепенцев, которые пользовались всеобщим презрением и наверное плохо кончат. Особенно удачно она управлялась с домашними животными, ценившимися там ничуть не меньше человеческих рук, и ее даже звали, когда нужно было успокоить иную расшалившуюся корову или лошадь, с которыми она странным образом находила общий язык. С людьми же Миа ладила хуже, и многие не любили ее, считая выскочкой и зазнайкой, хоть она вовсе не зазнавалась - хотя бы потому, что не видела к этому причины, искренне считая себя ничем не отличимой от остальных. Все же, многие шептались у нее за спиной, а когда Миа подросла, пересуды стали еще откровеннее и злее. Теперь уже ее подозревали в самых разных грехах и наклонностях, про некоторые из которых она даже никогда и не слыхала в своей тогдашней наивности. Наконец, кто-то открыто назвал ее ведьмой или чем-то вроде, слово стало разноситься по поселку, и тогда отец усадил Мию в сани и увез в ближайший город, поместив в частный колледж-пансион, стоивший немало, но по-видимому казавшийся ему меньшим злом, чем грядущие потери из-за волнения бесхитростных поселковых душ. "Бесхитростных - это он так считал, - говорила она мне, лукаво усмехаясь, - сказать по правде, многие там были себе на уме, только вида не подавали. Но он знать не хотел - и бог с ним. А мне он заявил, что я раскольница, потому что мол вношу раскол, а хуже раскола нет ничего, и что моя работа теперь - научиться разным вещам из тех, которым в нашем селении не учат, а потом уж он подумает, как меня использовать, чтобы затраченное на меня вернуть. С тем и укатил, а я осталась - боялась конечно, но не так чтобы очень..."

В городе Мие понравилось, но больше всего понравилось в колледже, где у нее тут же завелись подружки, не чаявшие в ней души. Ее научили завивать волосы и выбирать одежду, а она развлекала всех из вечера в вечер рассказами про жизнь в прибрежных фьордах, выдумывая множество небылиц и перемешивая действительность с персонажами из детских книг, доставшихся ей когда-то по наследству от старших братьев и сестер. Не прочь она была и пошушукаться с какой-нибудь из соседок, если у той заводились сердечные тайны, и никто не подозревал ее больше в порочных странностях, так что вскоре Миа расцвела и совершенно воспряла духом. Учиться ей правда не нравилось, но, привыкшая все делать как следует, она и тут не желала отступать, перейдя с горем пополам на второй курс, на котором у нее вдруг обнаружились склонности к иноземным языкам, после чего дело пошло на лад.

Родственники вспоминали про нее все реже, а она, хоть и скучала первое время по северной земле, в которой прошло ее детство, вскоре настолько прижилась на новом месте, что и думать забыла об угрюмых нравах и скучных лицах своих сородичей. О будущем она не задумывалась, полагая, как и ее подружки, что оно устроится само собой, что в общем и случилось, хоть и вышло несколько иначе, чем кто-либо мог предположить.

Заминка в плавном течении событий, а после - крутой этого течения поворот, наступили, когда Миа заканчивала третий год обучения - предпоследний из положенных четырех. Одновременно с дождливой весной в их город прибыли чины из Осло, изыскивающие в норвежской глубинке кандидаток на звание самой привлекательной норвежки - не путать с вульгарными смотринами полуголых красавиц с нарисованными лицами. Нет, привлекательные норвежки не щеголяли перед публикой в бикини, выставляя себя напоказ, напротив, истинная скромность приветствовалась весьма, а еще ценились обаяние и живость, насколько таковыми могли обладать девушки из скучных провинций, а также бытовые умения и общий дух национальной самобытности. Компанейскую Мию случайно затащили на пробы две ее лучшие подруги, которые потом кусали себе локти от зависти - неожиданно для всех она в одночасье сделалась настоящей местной примой, намного опередив остальных претенденток и на предварительных просмотрах, и на главном отборочном туре, удостоившемся заметки с плохим фото в одном из разделов городской газеты. Успех очень удивил саму Мию, но столичные знатоки были очарованы не на шутку - не иначе, она выражала пресловутую национальную самобытность наиудачнейшим образом. Конечно, сыграла свою роль и ее хозяйственная сноровка, но одним этим судей было не удивить - город не испытывал недостатка в статных розовощеких девушках, умеющих делать все, что нужно в быту. Миа же несла в себе что-то большее, проявляющееся тотчас, стоило ей произнести любую фразу, улыбнуться или просто пройтись по сцене, и ни у кого не возникало сомнений по поводу ее полновесной победы.

Вскоре Мию увезли в Осло готовиться к решающему первенству, и там все было уже не так гладко - по крайней мере ее рассказ стал в этом месте несколько невнятен. Что ей безусловно понравилось и даже пригодилось впоследствии, так это классы хореографии и танца-модерн, на которые девушек водили каждый день, пытаясь придать им побольше шарма. Потом занятия закончились, приближался заветный день, но, подойдя почти вплотную, так все же и не наступил - в организации конкурса вскрылись непорядки, началась шумиха, а вокруг привлекательных норвежек, воспользовавшись паузой, тут же стали виться какие-то прыткие люди, сулившие богатство и завидную работу в разных концах света.

Миа согласилась на одно из предложений чуть ли не первой - вихрь перемен, завертев собою, опьянял, словно музыка или вино, и останавливаться на полпути никак не хотелось. В результате она оказалась в другой стране с продюсером-итальянцем, который как-то нечаянно лишил ее невинности, что не произвело на Мию особого впечатления, показал ей несколько дорогих отелей, которые удивляли своей роскошью лишь поначалу, и долго пытался пристроить ее в какое-нибудь из агенств или помпезных шоу, но удача им так и не улыбнулась. Постепенно итальянец становился нетерпеливее, раздражался по пустякам и укорял Мию в неумении подать себя, а потом заявил, что дальнейшие попытки бесполезны, потому что у нее слишком толстые щиколотки, а это нельзя исправить, как например грудь или бедра, так что ни на подиуме, ни на сцене ей, увы, ничего не светит. Она приняла это как должное, вихрь перемен явно подвыдохся к тому времени и уже не так кружил голову. Они еще поскитались вместе какое-то время и расстались, устав друг от друга, у Мии завелся новый продюсер, также не снискавший успеха, и тогда она решила, что мужчины, предлагающие помощь и твердое плечо, изрядно ей надоели, и стала рассчитывать на себя саму.

Домой возвращаться не хотелось - Миа привыкла к более теплым странам, и мысль о полярной ночи приводила ее в ужас. Она перебивалась случайными заработками, главным образом танцуя в клубах и барах, пока в одном из них ей не сделал откровенное предложение пожилой завсегдатай. Быстрые деньги пришлись по вкусу, особенно, подчеркивала Миа, за такую незначительную вещь, от которой бывает даже приятно, и с тех пор она легко находила возможность сводить концы с концами, сменив за два последующих года еще несколько стран и мест проживания и осев наконец здесь, в городе М., где ей куда комфортнее, чем в столицах, жизнь в которых так стремительна и жестока, и все хотят друг от друга куда больше, чем сами способны дать. К тому же, тут есть океан, она часто ездит туда и бродит по берегу часами - он хмур и силен, и нежен, и похож на необъятное северное море. И цены здесь ниже, обстоятельно перечисляла Миа, и туристов хоть отбавляй - она пользуется популярностью и даже подумывает, не завести ли себе постоянного друга из местных - Джереми например очень, очень мил - но все никак не может решиться и откладывает на потом. Ну, спешить некуда, всегда успеется, да и шаг серьезный, знает она этих мужчин, так что лучше не торопиться и скопить для начала побольше денег...

На этом она как-то сразу оборвала рассказ, и у меня снова мелькнула мысль, так ли все просто в нашем уединении, и не мерещатся ли и ей самой некие невидимые путы, а Джереми лишь взят наспех для отвода глаз. Но Миа глядела безмятежно, ее едва ли можно было заподозрить в двуличии, так что я успокоился на том, что никто кроме меня не видит двойного дна, и нет тут почвы для усложнений, привычка к которым, как ни была бы увлекательна, все же иногда привязчива чересчур - успокоился и использовал наступившее молчание как повод для поцелуя, на который Миа, как всегда, откликнулась с непосредственной охотой.

Все это время окружающий мир проявлял к нам не больше интереса, чем мы к нему - то есть, никакого интереса вовсе. Нас почти не беспокоили, лишь однажды зашел тот же шмыгающий носом подросток и промямлил гнусаво, застыв в дверях и стараясь не смотреть на Мию, что машину мою починили, на ней вновь висит табличка, как в прошлый раз, и что лучше бы сейчас заплатить, а сколько стоит ремонт мне мол видней самому. Вздохнув, я полез в шкаф, где была спрятана сумка, а Миа, одетая лишь в небрежно запахнутый халат, подошла к посыльному, который, глядя снизу, вжался в стену и одеревенел, и стала выспрашивать строгим голосом, почему это платить надо сейчас и как это он не знает точной суммы. Я сказал недовольно, чтобы она оставила мальчишку в покое, всерьез опасаясь, что с ним приключится удар или нервный шок, отдал ему деньги и вежливо поблагодарил, но тот, даже не взглянув на достоинство купюр, лишь лихорадочно облизнул губы и выскользнул из комнаты, а Миа потом долго смеялась, передразнивая его затравленный взгляд.

Кроме подростка в номере появлялся лишь пожилой официант, приносивший еду и забиравший пустые тарелки. Миа, отнюдь не страдавшая отсутствием аппетита, сама выбирала все блюда для нас обоих, долго объясняла в телефонную трубку, что именно и как нужно нам приготовить, и потом изучала принесенное, не отпуская официанта, пока осмотр не завершался. "Я ем много фруктов, - говорила она мне, когда мы, изголодавшись, увлеченно орудовали ножами и вилками, - фрукты - это полезно, от них улучшается кожа. А ты - ты мужчина, тебе нужно мясо и иногда рыбу, но рыбу не всякую, есть рыба, которая не очень хороша для мужчин..." - и читала мне целую лекцию о рыбных кушаньях и их разнообразных свойствах. "От трески улучшается зрение, но может разболеться голова, а свежий тунец очень полезен для желудка. Лосось хорош всем, но приедается очень уж быстро, и тогда нужно съесть немного форели - она отбивает память о лососине. И никогда не ешь омаров - они только для обжор, от них растет живот и разлениваются мозги", - говорила Миа наставительно, и я серьезно кивал, с отвлеченным интересом наблюдая при этом, как она слизывает с пальцев джем или вгрызается в зеленое твердое яблоко.

"Посмотри на этот апельсин! - восклицала она, призывая меня в свидетели перед покорно ожидающим официантом, - Он правильной формы и очень красив, у него толстая кожура, чтобы сохранить весь сок, но могу поспорить, что сока в нем как раз и недостает, а мякоть наверное жестковата от залежалости. Унесите его пожалуйста, - кротко, но непреклонно просила Миа, - и принесите нам другой, получше, а если нет другого или все они, как и этот, годятся лищь для обмана, то лучше принесите бананов и кусочек дыни", - и официант послушно уходил, шаркая опухшими ногами, отмеривая раз за разом свой привычный круг неудачника, а потом возвращался с заменой и вновь терпеливо ждал вердикта. "Куриная ножка очень хороша, - сообщала Миа, когда мы наконец оставались одни и накидывались на еду, - моя бабушка говорила в детстве, что если есть много куриных ног, то у девушек вырастает цыплячий пух - это потому, что я все время просила курицу, а меня пичкали чем-нибудь подешевле. А вот к свиным отбивным я так и осталась равнодушной, хоть там у нас они считались первейшим лакомством, и их подавали на праздник с морошкой и брусникой, и с настойкой из можжевельника. Кстати о настойке - налей мне еще джина, я хочу быть немного пьяной и чуть-чуть развратной после обеда... Тебе вкусно, дорогой?"

Где-то на вторые сутки я потерял счет времени. Казалось, мы были заперты в этой комнате уже многие дни, не умея расколдовать стены и выбраться наружу. У нас однако имелась цель, придающая уверенности, и заточение не казалось бессмыслицей - мы ждали Джереми, каждый по-своему, зная, что его появление положит конец колдовству. К тому же, пребывание вместе, даже и в самом тесном пространстве, не тяготило ни меня, ни Мию, и ожидание тянулось незаметно, как долгожданный беспечный отпуск.

День начинался, бледнел и исчезал. Мы ели, дремали, занимались любовью и говорили о всякой всячине. Я рассказывал о столичных склоках и скучных конторских буднях, сквозь которые проступают однако какие-то подвесные громадины, хрупкие и ажурные издали - трудно поверить, что не удержит даже и дюжина тросов толщиной в руку, - о Любомире Любомирове и его насмешливой тоске, от которой не скрыться, как ни щурь глаза в сигаретном дыму, а то - о рифмах и строчках, что лезут в голову кстати и некстати, будоража неизведанным, о котором шепчет кто-то невидимый, и к нему никогда не прислушаешься как следует - тут же коварно ускользнет. Миа в ответ развлекала меня описаниями ледников и скалистых откосов, блестящих, как слюда, и острых, как бритвенное лезвие, примерами рыбацких хитростей и жестокосердия тех, кто вынужден бороться с бессердечием природы, заставляющей всегда быть начеку и не прощающей человеческих слабостей. Иногда мы сражались в карты, и я проигрывал по большей части - Миа и тут проявляла редкостную целеустремленность, тягаться с которой мне было лень. За каждый проигрыш впрочем она вознаграждала меня ласками и интересовалась участливо, не расстроился ли я ненароком и не корю ли себя в тайне от нее, и лишь убедившись, что со мной все в порядке, начинала следующую партию, немедленно вцепляясь стальной хваткой в каждый мой промах.

Как-то раз Миа заговорила обо мне, сообщив, что я ей нравлюсь, что бывает довольно редко, и что я хороший любовник, что встречается чаще, но тоже далеко не всегда. "Я даже могла бы полюбить тебя, - рассуждала она серьезно, - если бы конечно нам случилось встретиться по-другому, а теперь - теперь уже не получится, и это плохо, хоть мне наверное обижаться не стоит - в каждой выгоде есть свой подвох и в каждом занятии тоже, как ни старайся, и обо всех своих я давно осведомлена. А вот тебе может стать досадно, а может уже досадно и есть - ты ведь меня не выбирал, а значит заранее знать не мог, как мы столкнемся и прочее, а теперь знаешь да поздно. К тому же, если б я тебя полюбила, то и ты бы не остался в долгу - не смейся, я говорю правду, от любого можно добиться чего захочешь, если знать нужные слова. Жаль конечно, что для каждого они свои, но для тебя я нашла бы без труда - тебе их и нужно-то немного. Вот мне понадобилась бы целая книга - и то я все искала бы скрытый смысл между строчек, перепроверяя и прикидывая так и этак, и раскачивая каждую взад-вперед. Все потому, что я-то твердо стою обеими ногами, а ты - ты на цыпочках и тянешься к чему-то, чего даже и не видишь; но зато ты большой, а я - так себе, малявка, хоть конечно я высокая, а ты нет..."

Я внимательно слушал, перебирая ее волосы, а Миа все перечисляла, за что можно было бы меня полюбить, если встретить случайно или не иметь в занятиях подвохов - ровные зубы, густые волосы, ироничная складка у рта... "А еще ты ходишь, чуть подпрыгивая", - добавила она со смешком и замолчала, задумавшись о чем-то. Я глядел на нее и признавался сам себе, что у меня никогда не было такой женщины и едва ли будет когда-то еще, и что я наверное мечтал о ней, даже и не желая, чтобы мечта обратилась явью. Мне и послали Мию, как фантазию, что не сбудется, на короткие три дня - хотел мол, желал, так теперь не взыщи - сразу предупредив, что продолжения не случится, и это было милосердно вдвойне: мечтать можно, говорили мне, мечтать - это приятно, а потом успокаивали - не бойся, у тебя не хватит времени, чтобы убедиться в обратном. Но Миа глядела на меня так невинно, что и тут повеяло холодком - не забраться бы дальше, чем следует, не привыкнуть бы чересчур - так, что химерическая материя неприметно начнет перерождаться во что-то вязкое и прочное, разорвать которое потом как ножом по сердцу, а винить придется только себя - потому как предупредили и не раз. Пришлось изобразить фальшивую улыбку, чтобы стряхнуть наваждение, и сказать что-то чужим голосом, подыгрывая ей, коварной куртизанке, слишком безупречной и близкой, как никто.

"Интересно, - спросил я беспечно, - можно ли придумать что-то еще, кроме походки и ироничных складок? Ну там, особенность из особенностей, которых не бывает у других, что-то, пусть и не лезущее в глаза, но отличающее неоспоримо?.. Это бы тоже зачлось, или исключения отбрасываются и считаются лишь правила?" "Не бывает у других, - мягко повторила Миа и потрогала мою обезьянью лапку, - что случается такого, чего не может быть у других?" Она легла на спину и закинула руки за голову. Что-то застучало в оконное стекло - пошел дождь, и комната сразу стала еще неприступнее для любого врага, таящегося снаружи, как крепость, проверенная на прочность. "Исключения... - задумчиво проговорила Миа, - Исключения хороши, но они ненадолго. Разве можно полюбить за то, что ненадолго?" "Не знаю, - ответил я, поглаживая ее, как большую кошку, - про исключения не знаю, но ладно, бог с ними. Пусть не исключения, пусть какой-то секрет, так что ли назовем. А иначе ведь и не за что вовсе - все лишь случайности тогда и еще чуть-чуть здравого смысла... Впрочем, не слушай меня, я в этом не очень, я теперь вот стараюсь любить хотя бы себя самого, и то получается не всегда".

Миа зажмурилась, почти мурлыча, потом улыбнулась, не открывая глаз, и покачала головой. "Ну уж нет, - протянула она, - секрет тут не поможет, от него в любви никакого прока. Пока он в тебе, и ты не рассказываешь о нем никому, то его и не видно почти - раз не говоришь, значит он незрел и не просится наружу. Если кто-то и вытянет, то сам и пожалеет, а ты пожалеешь еще больше - сам понимаешь, потому и молчишь. А когда молчать станет невмоготу, и ты-таки выскажешь все кому-то, мне например, то тогда и секрет перестанет быть секретом, и о нем как о секрете уже и не будет речи. И снова все окажется, как у других - исключения ненадолго, я предупреждала - пока конечно внутри не зародится что-то новенькое... У многих - никогда или один раз и все, а у иных - не раз и не два, они без этого не могут, всегда тлеет какой-то фитилек. Они не умеют любить - фитилек отвлекает - и их тоже полюбить страшно. У меня так почти случилось когда-то, и лучше бы наверное не случалось, но я не забыла и еще хочу. Но это не об исключениях, это правило, только надо применять умеючи и не бросаться на что попало. Фитилек - правило, а из секретов не наделаешь правил, они только себе и сгодятся, чтобы ходить со скучным лицом или смотреть свысока. Но про это мне тоже судить несподручно, у меня ведь ничего такого нет, хоть со стороны я могу отличить - и одно, и другое, и если вообще без..."

Потом наступили вечер и ночь, Миа быстро уснула, а я лежал, глядя в темноту, и размышлял о Юлиане и о том, как любая тайна перестает быть тайной, утрачивая нимбы, но обретая взамен кратковременную жизнь. Затем я и сам незаметно погрузился в сон, а утром за завтраком, неожиданно для себя самого, вдруг заговорил о Джереми и о моем поручении к нему, потом перешел к Юлиану и не остановился, пока не выболтал до конца все детали своего нового плана, уныло вспоминая при этом, как когда-то вот так же рассказал обо всем Стелле, и как из этого не вышло ничего хорошего. Обо всем, однако, да не обо всем - теперь я был осмотрительнее и не обмолвился ни словом ни про револьвер, ни про Веру, ни даже про давние карьерные интриги, и уж конечно не выставлял Юлиана средоточием пороков, которые на расхожий взгляд вовсе и не пороки, а самые что ни на есть полезные средства преуспевания. К чему объяснять, отчего мне нужен именно он, и рисовать в воздухе абстрактные картины - достаточно одной лишь верхушки айсберга, а прочее - это то исключение, которое ненадолго, и потому о нем молчок, как в той формуле, которую не стоит повторять лишний раз.

Так что нет, не обо всем, да и к тому же Миа - это не Стелла, это не обычная женщина со своим клубком намерений и забот, к которым она примеривает тебя вольно или невольно, а химера, мечта - растворится, и больше ее нет, напоминал я себе, гоня прочь нерешительность. С ней можно представить любое будущее, потому что на деле не будет никакого, поместить ее рядом с собой, там, где всем прочим не усидеть, потому что неуютно, да и незачем вовсе. Можно принять как есть, что барьеры повержены, и кто-то понимает с полуслова, следуя за тобою в самую середину лабиринта, не скучая в тупиках и не ропща, когда хитрые ходы вновь приводят в исходную точку. Все равно не случится - ни так, ни как-либо еще - но вот я имею ее перед собой, беззаветную жрицу оплаченной близости, и с нею не страшно делиться ничем, потому что она такая, как я хочу, как я придумал и как мне нужно сейчас.

"Я хотел прихлопнуть его, - говорил я угрюмо, - но, знаешь ли, эта идея была дурна, хорошо, что мне дали время подумать, а то - не сумел бы и стыдился потом себя, размазни. Да и к тому же я понял - это ничего не решает, счет не изменится в мою пользу, потому что никто не станет считать - вычеркнут из списка да и махнут рукой. Ну это я образно, не подумай, что мистика, просто не знаю как объяснить, но не суть: я понял, что изначальная мысль - детская затея, и стал придумывать другое, но все, что перебирал, оказывалось пустым местом - даже и самому было видно без посторонних глаз. Тогда я придумывать бросил и просто стал отбрасывать одно за другим, вычеркивая и больше не возвращаясь, пока не осталось лишь одно - то, чего он знать не знает, а я уже прошел, хоть и не по своей воле и вспоминать об этом не хочу... Так я потом и решил - а больше решать-то и нечего было - чтобы его туда, где самому ему не оказаться по доброй воле - таким туда дорога заказана, это для них не по пути, в сторону, в трясину. Я его - обманом, а потом поздно... Да ладно, что мы все недомолвками, - сморщился я, нервно отхлебывая кофе, - назовем все как есть: уведу я его к черным пеликанам, куда же еще, заманю хитростью и там брошу, чтоб значит он с ними, один на один. А потом все, потом он мне неинтересен, да и я ему тоже, дальше у нас свои дорожки, и знать я больше не желаю ни про него, ни про этот город, хоть про город наверное зарекаюсь зря - не обращай внимания, беру назад".

Я побарабанил пальцами по столу и добавил: "Он конечно может и не пойти. Тогда весь план - адью, провалился. Но скорее всего пойдет - только хитрость нужно придумать получше..." Тут я несколько лукавил, хитрость хитростью, но и револьверу отводилась кое-какая роль, но об этом Мие, даже в образе химеры, знать было ни к чему. "Не пойдет - его счастье, - продолжал я со вздохом, - а пойдет - моя взяла, счет отыгран. Я на виду теперь, не скрываюсь, но и ему прикрыться больше будет нечем - останется наг и гол, переродится сам в себя, но в себя уже такого, которого за другого не выдашь. Вот и посмотрим тогда, у кого какая метка - то есть я-то смотреть не буду, мне все равно..."

Я говорил пространно и сбивчиво, стараясь не горячиться и сердясь на себя за недостаток терпения, и наверное белые пятна на карте моих намерений назойливо лезли в глаза, но Миа слушала спокойно и не торопила меня, а потом заставила рассказать все еще раз и подтвердила, что мой план очень хорош, и ему больше нельзя быть секретом, нужно выполнять его немедля, хоть она и не знает, что такое черные пеликаны и почему их стоит бояться. Но мне конечно виднее, добавила она тут же, и мы проболтали еще несколько часов, обсуждая некоторые детали, в которых и Мие нашлось подходящее место, что чрезвычайно ее воодушевило, так что она даже станцевала для меня немного, чего ни разу не делала до того. Танец незаметно перешел в пылкие ласки, и мы не выбирались из кровати до сумерек, а потом просто лежали в полудреме, переговариваясь негромко, как давние сообщники, и ждали Джереми - последний день из затребованных им на поиски неумолимо подходил к концу.

Джереми появился ближе к вечеру, часов около шести. Он постучал и ждал за дверью, пока я торопливо натягивал брюки и выпроваживал Мию в ванную с грудой одежды в руках, а войдя, сразу уселся за стол, не забыв стрельнуть лукавым глазом на разворошенную кровать. "Ну как? - спросил я нетерпеливо, украдкой глянув на себя в зеркало и пригладив волосы ладонью, - Как у вас? Нашли что-нибудь?" Джереми пожал плечами, будто выказывая недоумение. "Не извольте беспокоиться, - ответил он учтиво, но с некоторым холодком, - все нашли, как же иначе. А то бы и не брались - мы ведь, знаете, свое время тоже ценим, а когда клиент недоволен, то и время зазря - такая уж работа. К тому же и клиенты разные бывают... - Джереми задумчиво пожевал губами. - Так что, если б не нашли или, скажем, искать было бы некого, то сразу деньги назад и никаких обид".

Он достал из кармана сложенный листок и расправил его на столе. Я протянул было руку, но натолкнулся на упреждающий жест. "Минутку, - сказал Джереми, - сначала, если позволите, краткий обзор вольным текстом. Тут - все, - он показал на листок, - все, что вам понадобится потом, но и выслушать подробности тоже не повредит. Так что, не обессудьте..." Он прикрыл бумагу рукой, откинулся на спинку стула и стал рассказывать своим бархатным голосом. Я сначала стоял возле, поглядывая сверху на его пробор, а потом отошел и сел на кровать, уперев локти в колени.

"Приятель ваш, скажем прямо, особой осторожностью не отличается. Как впрочем и оригинальностью - мы вычислили его в два счета, ну и понаблюдали еще пару деньков для полноты картины, - журчал Джереми, распространяя по комнате знакомый запах дешевой парфюмерии. - Нашли мы его в Желтой Стреле - известное местечко для приезжих, желающих пропустить стаканчик-другой после службы, - да так там вместе с ним и торчали все это время. Сидел он себе, скромник, со своим дешевым пивом и сидел - ни в биллиард по маленькой, ни в картишки с ребятами, ни даже с девчонками перемигнуться. Мои пинкертоны заскучали даже - совсем, говорят, неинтересный тип, за вороной на столбе и то мол присматривать занимательнее. Ну, я на них цыкнул конечно для порядка, но вам-то уж признаюсь: типчик и в самом деле блеклый, никакой живости, хоть глядит, не скрою, орлом и что-то там наверное размышляет про себя. Но что размышляет, о том молчит, так иногда потрепется с соседями о ерунде и снова стихает, как озерная гладь, а уж какие там в омутах чертенята - поди разгадай. И как только женщина его с ним живет, не понимаю я..."

Он вздохнул, потом прокашлялся и со словами "ну ладно, оставим лирику" перешел к изложению голых фактов. Юлиан, по его сведениям, бывает в вышеупомянутом кафе почти каждый день - с шести до девяти. В девять уходит строго и отправляется прямо домой ("Адрес тут", - небрежно похлопал Джереми по заветному листку). Дома его ждет особа женского пола, которую скучающие сыщики "не сопровождали", так как об этом их никто не просил, но мельком углядели-таки пару раз и представили краткий словесный отчет: брюнетка, не высокая и не низкая, миловидна, но не вызывающе привлекательна, смотрит высокомерно, наверняка не местная. Я прищурился - описание вполне могло указывать на Веру, и это вносило в ситуацию дополнительный твист. Сознание, насторожившись, послало было моментальный сигнал с давно позабытым вопросительным знаком в конце, но тут же сникло, не получив ничего в ответ. Даже и никакое воспоминание не шевельнулось в душе, будто это и не я трепетал когда-то пред властью химер горячечной страсти, повсеместно угадывая их черты. Что-то ушло, не оставив замены, и это встревожило на какой-то миг, отодвинув даже Юлиана на второй план. Ладно, после разберемся, решил я с некоторой досадой, главного это не меняет, а отвлекаться нет резона.

"На работу уходит рано, - бесстрастно продолжал Джереми, - но там не усердствует - не то чтобы ковыряет в носу, но может отлучиться аж на полдня, и никто не возражает - нет его и нет. Работает кстати в ... - туда особо не подберешься, так что многого узнать не удалось. Есть одна знакомая дамочка, по канцелярии там преуспевает, но она глуповата малость, и ничего вразумительного от нее не добились. Сказала только, что он там недавно, вроде как залетная пташка, по обмену опытом или что-то вроде, а в остальном - только глазки строила, да заливалась - хи-хи-хи... Будто ее щекочут - дура. Так что со службой получилось бедновато, а вот насчет обедов - пожалуйста, подробностей сколько хотите. И рестораны можем назвать, и что заказывать предпочитает - вплоть до полного меню в любой отдельно взятый день. Только заикнитесь - тут же представим в лучшем виде..."

Джереми распространялся еще с четверть часа, подробно описав между прочим, какую Юлиан носит одежду, и снабдив меня его вчерашним фото, сделанным с помощью длиннофокусного объектива. Юлиан сидел за столиком, вяло глядя куда-то в сторону и чуть надув губы. Я с удивлением отметил, что он начал отращивать бородку, которая совсем ему не шла, а в остальном внешность его не претерпела заметных изменений - лишь появилась в чертах чуть заметная одутловатость, но это наверное было следствием неторопливой провинциальной жизни.

"Ну вот, - сказал Джереми, закончив монолог, - чем смогли, так сказать. Ну и листочек пожалуйте - с сухим бездушным матерьялом". Он чуть торжественно вручил мне "матерьял", и я чуть торжественно его поблагодарил, поинтересовавшись как бы между прочим, не следует ли подбросить премиальных ретивым детективам. "Премиальных не нужно - разбалуются, - ответил Джереми с ухмылкой, - а в целом сейчас прикинем. Розыски значит, потом машину мы вам чинили... Да еще и девочка - вы как, кстати, девочкой довольны?" Я сухо кивнул и зыркнул на него исподлобья, ощутив внутри внезапный укол. "Хорошо, хорошо, - проговорил Джереми, испытующе глянув в ответ, потом поднял глаза к потолку, пожевал губами и подытожил: - Нет, по-моему, все сходится. Если конечно, сами вы претензий не имеете..." Я понял, что заплатил ему слишком много, но торговаться задним числом было глупо, да и не стоило жалеть легких нечаянных денег. "Претензий не имею", - сказал я коротко, Джереми вновь бросил на меня короткий, чуть насмешливый взгляд, но тут же нацепил привычную маску, и мы распрощались, пожав друг другу руки. Запах бриолина витал в комнате, как навязчивый вестник, вытесняя молекулы уюта, накопленные тут за три последних дня. На смену приходило ощущение конторской казенности, будто кто-то листал скучный формуляр - пришлось открыть окно, впустив в обжитое пространство прохладу и звуки улицы. Потом я посидел еще немного на кровати, бормоча бессмысленные фразы, убрал полученный от Джереми листок на дно сумки и отправился в ванную к Мие.

Та плескалась в мыльной воде и напевала что-то, беззаботная и прекрасная, словно сошедшая с рекламного ролика. "О, - воскликнула она, увидев меня, - мужчины закончили дела и вернулись к покинутым подругам. Хочешь ко мне?" Я помотал головой, но Миа протянула руку и попыталась-таки затащить меня в теплую воду. Поняв, что это ей не удастся, она глубоко вздохнула и сказала с притворной грустью: "Вот - так и поступают с теми, кто сам вешается на шею... - и тут же добавила, расхохотавшись в ответ на мою кислую физиономию: - Ну-ну, не куксись, я шучу!"

"Шутки в сторону, - скомандовал я, подмигнув и стараясь выглядеть пободрее, - начинаются настоящие дела. Предлагается закончить помывку и приступить к контрольному построению. Есть возражения?" "Нет, босс!" - браво отрапортовала Миа и отдала мне честь, а потом с удивленным "у-упс" погрузилась в воду с головой, зажав пальцами нос. "Вольно", - пробормотал я уныло и побрел в комнату, прикрыв за собой дверь.

Миа появилась в номере уже полностью одетой и сразу стала собирать остатки вещей. Ее волосы были заплетены в косичку, напоминая изящный бутон, глаза и губы аккуратно подведены, вся она казалась старше и куда отчужденнее, чем какой-нибудь час назад. Я в двух словах рассказал ей про Желтую Стрелу и Юлиановские привычки, добавив, что если она поспешит, то успеет застать его там уже этим вечером. "Гонят меня, гонят прочь..." - жаловалась Миа в пространство, но я знал, что она дурачится и не обращал внимания. "А твое фото?" - спросила она вдруг, и я в сердцах хлопнул по столу ладонью, сетуя на забывчивость. Пришлось снова звонить вниз, искать Джереми и объяснять ситуацию. К его чести, он проникся ощущением срочности и самолично примчался через четверть часа со старым поляроидом в руках. Фото тут же было сотворено, Джереми отбыл, вновь попрощавшись со мной за руку и заглянув в глаза, и мы с Мией остались наедине, зная, что пришла пора расставаться.

"Ну, - начала она бодро и смешалась, - нет, я хотела совсем другое, сейчас, сейчас..." Я ободрил ее шутовским кивком. Миа потерла пальцами виски, потом подняла голову, улыбнулась и приосанилась. "Вторая попытка, - сообщила она в сторону невидимым зрителям. - Ну, ты меня пожалуйста вспоминай..." Мы посмотрели друг на друга и, как по команде, расхохотались горьковатым смехом, а после Миа бросилась мне на шею, и я обнял ее что было сил. Так мы простояли минуту или две, а потом она высвободилась осторожно, чмокнула меня в щеку, потерла ладонью след от помады, как когда-то обезьянью лапку, и быстро выскользнула из номера, оставив после себя запах терпких духов и пустую бутылку из-под джина.

Больше я никогда ее не видел. Унылый город поглотил Мию, превратив в историю, известную мне одному, затеряв в себе, как в бесконечной вселенной, все части которой стремительно летят прочь друг от друга, если верить астрономам, гораздым на подобные выдумки. На душе саднило, но перечить не было смысла, вселенские масштабы угнетали, да и наших с нею занятий никто не отменял, равно как и связанных с ними подвохов - Миин был на виду, да и мой собственный не больно-то скрывался. Если поставил на какую-то карту, то уж не тоскуй об остатке колоды, говорил я себе сурово, поглядывая, не намерены ли взбунтоваться мысли, полные сожалений; если ставишь на то, что внутри, не жди, что снаружи протянут дружескую руку. А если протянут, не бери, к каждой дружеской руке прилагается ворох чужих забот - тебе не до них, иначе размоется перспектива, фокус собьется, и цель неминуемо ускользнет: то, что внутри, не прощает неточностей в фокусировке.

Все было справедливо, все было больно и трудно. Я выругался вполголоса, достал из сумки листок, исписанный бисерным почерком Джереми, и стал запоминать адреса и цифры, номера телефонов и названия мест, словно напоминая себе, что должно волновать теперь в первую очередь. Эти упражнения, вполне бесполезные, отвлекли от тоскливых раздумий и настроили на деятельную волну, тем более, что ниточка, соединяющая нас с Мией все еще не была разорвана до конца. Стрелки часов приближались к девяти - если ее миссия развивается успешно, то вскоре должен раздаться телефонный звонок. Я поставил телефон поближе к изголовью кровати, лег на спину и закрыл глаза.

Миа позвонила лишь через час. "Все в порядке, дорогой, - сразу же прощебетала она, - извини, что заставила ждать. Чуть-чуть перестаралась и никак не могла отделаться, - в трубке раздался короткий смешок, по которому я понял, что моя сообщница не вполне трезва. - занимай удобную позицию, сейчас буду докладывать по порядку..."

По нашему плану именно Миа должна была инициировать действие - подвигнув Юлиана на первый активный ход. Почему-то мне хотелось, чтобы он сам искал со мной встречи, и я даже загадал про себя, что если выйдет именно так, то маленькая победа задаст нужный тон всему остальному. Вообще мой секрет, перестав быть секретом, обратился весьма хитроумными переплетениями комбинаций, состоящих из множества "а что, если..." и имеющих свои сюжеты для каждой из второстепенных линий. Все они - и линии, и сюжеты - обросли постепенно своими приметами успеха, хорошими и дурными знаками, символами удач и неудач, что еще более усложняли картину, создавая свое мифическое пространство в дополнение к, а где-то даже и в пику, пространству реальному, от которого не оторваться конечно, даже если изрядно взбрыкнуть, но вот подменить его на время улучшенной копией - бывает что и выходит. "Улучшенной" - это для кого как, не спорю, и многие сказали бы, что в этом случае не стоило так стараться и наворачивать лишнего, борясь заранее с ветряными мельницами, тем более, что многие из них и не встретятся на пути - ввиду общей топографии ландшафта или просто оттого, что так не бывает. Однако, мой план тем и был дорог, что чужие слова не играли роли, а сам себе я выносил снисходительную оценку - годится - хоть и видел, что некоторые палубы летучей конструкции поскрипывают от перегрузки.

В том, что Миа достигнет цели, сомневаться не приходилось - я знал, что ее решимости, чуть таковая возникнет, нелегко противиться, даже и подозревая скрытую опасность. Юлиан же едва ли имел почву для подозрений, тем более, что раздумывать понапрасну было вовсе не в его привычках. Так и получилось - словно в расписанном заранее сценарии, с некоторой долей импровизации, как всегда пришедшейся кстати.

"Я сразу его узнала, - быстро говорила Миа, - он сидел в самом углу и выглядел точь в точь - и бородка, и все остальное - так что даже не понадобилось бродить там кругами и устраивать углубленный осмотр. Интересный мужчина, нечего сказать, я б сразу обратила внимание - видно, что не отсюда и себе на уме. И, знаешь, симпатичный, но задание есть задание - меня его симпатичность не трогала никак, и думала я только об одном - чтобы сделать все, как нужно. Он сидел и потягивал свое пиво, скучающе так поглядывая по сторонам, ну а я подошла к соседнему столику и попросила зажигалку у двоих прощелыг, что сразу стали глазеть на мои ноги и переглядываться глумливо. Отвратнейшие типы - прямо-таки доставило удовольствие швырнуть им назад их ронсон, заявив, что он не работает и наверняка поддельный, так что у них вытянулись лица и открылись рты. У одного кстати был золотой зуб - занесите в отчет", - добавила она и хихикнула.

"Так вот, - продолжала Миа, вновь сделавшись деловито-серьезной, - мы с ними повздорили немного, пока все вокруг не начали смотреть в нашу сторону, а потом я повернулась к твоему Юлианчику и сделала невинную гримаску, и сказала ему таким голоском - ну а у вас мол не найдется, чем зажечь сигарету одинокой девушке - что тут никак нельзя было не растаять и не отдать мне все, что угодно, в краткосрочное пользование, тем более зажигалку, от которой я так неумело прикурила и за которую поблагодарила так тепло... В общем он смотрел на меня во все глаза, а я ни-ни - только одна скромная улыбка и ухожу, ухожу. Но вот ведь незадача - в руке у меня рюкзачок, я им помахиваю этак небрежно и вдруг, уходя, задеваю пивную бутылку, от чего та падает, и пиво льется на стол. Неловкая я, что и говорить - переполох в королевстве, дружок твой вскакивает с завидной шустростью, чтобы не попало на брюки, я тоже прыгаю в сторону от испуга и случайно наталкиваюсь прямо на него - это уже так, перестраховка на всякий случай, для закрепления эффекта. Ну, тут конечно ахи и охи, мои извинения и его причитания, не ушиблась ли я - об него что ли? - и все такое, сам можешь себе представить, а когда все немного стихает, я этак скромно говорю, потупив глазки - мол пока тут у вас уберут да вытрут, не желаете ли пройти со мной к барной стойке? Я мол хочу угостить вас чем-нибудь горячительным взамен того дерьмового пива, что сейчас капает на пол и совершенно непригодно к употреблению. Ах, он конечно желает пройти и угостить меня тоже желает, а о его пиве, добавляет великодушно, я чтобы даже и не беспокоилась - подумаешь, мелочь, безделица. Так мы и фланируем прочь, а те двое с ронсоном глядят вслед, все еще не закрыв рты, и сгорают от черной зависти - ну и поделом, везет, как говорится, не всем".

Дальше все развивалось в точности по оговоренной нами схеме. Миа, едва усевшись рядом с Юлианом на высокий стул, стала выспрашивать у того, что да как, откуда он родом, если не здешний, чем зарабатывает на жизнь и далее, развязывая ему язык беззастенчивой грубой лестью. "Он говорит довольно-таки скромненько, я мол из столицы тут, - рассказывала она мне, очень похоже передразнивая Юлиановский голос, - а я как воскликну - из сто-ли-цы!? Ах! И давай ему выкладывать, что это конечно не чета, что я бывала там однажды и знаю, что столичные мужчины - это... Ах! Не то что здешние мужланы. Ну и глазки закатываю чуть-чуть - эмоциональный окрас, если в меру, никогда не вредит - так что он, бедный, даже покраснел немного и засмущался. Тогда я делаю следующий шаг - Вы знаете, говорю серьезно, что у вас очень выразительное лицо? Он отвечает, что мол понятия не имеет, и смотрит чуть тревожно - наверное гадает, не дура ли я или чокнутая какая - так что я его разуверяю тут же с самой что ни на есть открытой улыбкой и приветливым взглядом. Никакая я не чокнутая, а просто специалист - самый настоящий фотограф-ретушер, делаю сказку из яви, а всем кажется, что взаправду. Ну и просветила его немного, что за штука, навешав деталей, от которых у него голова кругом..."

Про ретушерскую фотографию Миа знала немало - хоть и исключительно в теории - наслушавшись рассуждений одного из постоянных клиентов. Старичок любил поболтать и часами втолковывал развратнице, как его профессия улучшает мир, используя при этом во множестве специальный жаргон, по которому дотошная Миа требовала разъяснений и в конце концов нахваталась достаточно для того, чтобы при случае пустить пыль в глаза кому-нибудь несведущему. Старичок-фотограф искренне считал, что лишь он один и несколько его собратьев открыли наконец рецепт омоложения, пусть и иллюзорного, достигая чудес в улучшении исходного материала при сохранении очевидного сходства. Иллюзорная молодость, по его мнению, хоть кое в чем и уступала действительной, была однако неплохой альтернативой, особенно при отсутствии выбора, а в некоторых аспектах имела даже и заметные преимущества. Заметные да не очень, вздыхала Миа, вспоминая, что оптимистический ретушер скончался год назад от редкой болезни сердца, а все его имущество было распродано с молотка, чтобы покрыть внезапно всплывшие долги. К ретушерской фотографии однако она с тех пор относилась с уважением и любила блеснуть образованностью, когда выдавался случай.

"Юлианчик мне сразу поверил, - докладывала Миа, очень довольная собой. - Поверил и вопросы разные задавал - в смысле, проявлял интерес. Он вообще оказался довольно милый", - опять хихикнула она, и я прокашлялся сурово, призывая ее не отвлекаться. "Ну ладно, ладно, не ревнуй, - протянула Миа, - ты все равно милее всех других. А твой Юлиан, хоть и любезней, не скрою, но со скользкими глазами и напыщен весь внутри - прямо-таки раздут как шар, я таких не люблю... В общем, с ретушированием он купился - кивал так увлеченно и все такое - а я тоже скромница - он было меня за ручку от избытка чувств, но я ручку прочь, никаких глупостей, сплошная неприступность. Потом вижу - момент подходящий, пора продвигаться к цели, и только я открыла рот, чтобы попросить его совета по поводу столичной клиентуры, как тут же он сам, не давая мне и слова сказать, лезет в мышеловку и дверцу за собой аккуратно так прикрывает. Не могли бы вы, говорит мне - а мы все еще на вы, без вольностей, - не могли бы вы щелкнуть этак профессионально мою собственную жену - с последующим обязательным ретушированием. Я ему отвечаю серьезно - это мол можно, отчего бы и нет, - и интересуюсь невзначай, с легким сочувствием - а она у вас что, настолько стара? Тут он засуетился, засмущался еще больше и давай лопотать, что нет, совсем даже не стара, да она ему впрочем и не жена, просто живут они вместе, так уж получилось - но раз живут, то это все же серьезно, а фотографии хорошей у него нет. Хочу, говорит, ее фото в бумажнике носить, изредка поглядывать и любоваться - так что, чем лучше получится, тем чаще захочется вынуть и порадоваться. И другим показать, чтоб порадовались, добавляю я ему в тон. Ну да, ну да, и другим тоже, соглашается Юлианчик. Очень хорошо, говорю я, это как раз то, что я умею, диктуйте мне ваш телефон, я мол позвоню и договоримся. И тут же, не медля, перехожу к главному номеру программы - лезу в свой замечательный рюкзачок, достаю оттуда изящную такую книжечку, из которой торчит еще много разных бумажек - ну я же натура творческая, мне положен небольшой беспорядок - и тут делаю неловкое движение, книжечка раскрывается, бумажки падают на стойку, а поверх всего твоя карточка - прямо перед ним. Рюкзачок при этом тоже падает - на пол, очень негигиенично, но что ж поделать. Я естественно всплескиваю руками, сползаю со стула, поднимаю его и обдуваю со всех сторон, а когда вновь усаживаюсь и поднимаю глаза - замочек-то уже и щелкнул: уставился твой дружок прямо на фото, глядит и не отводит взора. Готово, думаю, узнал, и осторожно так обращаю на себя внимание - ну я и растяпа, говорю, опять все из рук, давайте мол телефончик, готова записывать. Да, да, отвечает, пожалуйста, пожалуйста, а кстати, что это у вас - вы его тоже ретушировали? Это? - спрашиваю, - ну нет, это совсем другое... И делаю задумчивое лицо, и карточку забираю, и отворачиваюсь прочь, оберегая как бы - то ли тайну, то ли свою чуткую душу".

Миа вздохнула и сказала грустно: "Аж расчувствовалась. Погоди-ка, я закурю". "Ты не устала? - спросил я, - Прямо целая пьеса". "Ничуть, - отрезала она, - слушай дальше, тут самое интересное. Отворачиваюсь я значит прочь..."

Дальнейший ход событий Миа пересказала так же подробно, не скрывая собственной гордости за успех содеянного. Юлиан сразу сознался, что знает человека на фото еще со стародавних времен. "Какое совпадение!" - воскликнула она, потом понизила голос и сообщила под страшным секретом, что нас с нею связывает вовсе не профессиональный интерес, а некий романтический эпизод, к сожалению завершившийся недавно, но оставивший в ее сердце столь заметный след, что она никак не решится изъять фотографию с видного места и засунуть ее куда-нибудь в дальний угол. В соответствии с инструкциями Миа изобразила себя жертвой мужской бесчувственности, несправедливо забытой в угоду непонятным "делам", что для мужчин, увы, так часто оказываются первостепеннее чистых душевных порывов. Упомянула она и о каких-то "серьезных связях", о которых я как-то обмолвился вскользь, и, не смущаясь эпитетами, намекнула на перспективы, что вот-вот должны передо мной открыться, если только уже не открылись.

"Он очень внимательно слушал, - говорила Миа, - слушал, и глазки у него делались все острее. А я гадала - хватит или нет, вдруг сорвется с крючка, - но потом наконец решила: хватит, переиграю, - и замолчала, только ресницами поморгала, будто от избытка чувств. Сижу, молчу, коктейль свой потягиваю отрешенно и думаю про себя - а вдруг сейчас расплатится и уйдет, а все мои старания - даром. Но нет, Юлианчик твой покашлял, покряхтел неловко и выдает - да мол, совпадение презабавное, кто бы мог подумать... А потом наклоняется ко мне поближе и спрашивает тихо, чуть не шепчет - а он, то есть ты, все еще в городе или нет, извиняюсь мол за нескромный вопрос? В городе, в городе, отвечаю я, пригорюнившись, но для меня бедной уже все равно что и нет. Понятно, понятно, говорит он тогда, а потом интересуется кстати, не знаю ли я случайно, где б он мог своего старого приятеля, тебя то есть, разыскать на досуге? Ну там поболтать, потрепаться - о прошлом, о том, о сем... Не знаю, пожимаю я плечами с гордым таким, равнодушным видом, раньше в Аркаде жил, наверное и теперь там живет, хочешь мол - а мы уже на ты перешли - позвони спроси. Только пожалуйста, хватаю его за рукав, по-жа-луй-ста, ни за что на свете про меня не упоминай - обещай прямо тут и сейчас, а то не отпущу...

Ну, в общем договорились. Я тут же разговор на другое, но смотрю - Юлианчик заскучал и на часы поглядывать начал. Мне тоже пора - ты, думаю, уже ждешь там, волнуешься - только интересно, клеиться-то будет ко мне или нет? Записываю я его телефон, у тебя он кстати есть в той бумажке, я запомнила и по памяти сверила, а потом говорю, невинно склонив головку - ну что, пока, спасибо за приятную компанию? Пока, пока, отвечает рассеянно, даже и глазом не сверкнув, рад был познакомиться, звоните мол, если надумаете взять заказ на ретушировку. Фу, думаю, тюфяк, а не мужчина, хоть мне он конечно нужен, как позавчерашний снег, - и все, упорхнула я оттуда и скорее к телефону, тебе звонить, дорогой, доложить, что сделала все возможное..."

Она оборвала фразу на середине, и та повисла, беспомощно раскачиваясь, как цирковая трапеция. Вот и ниточка рвется, подумал я. Пусть самая тонкая, но это еще жальче - ее податливость пугает, как пугает намек на бренность. Так или иначе, номер был закончен, летучие тени спустились из-под купола на арену и выстроились у барьера, ожидая аплодисмента.

"Не расстраивайся, Миа, твоя притягательность не вызывает сомнений, - сказал я ей угрюмо, - просто Юлиан стесняется высоких женщин. Тут мы с ним непохожи, как впрочем и во всем другом... В общем, - я задумался на секунду, - в общем, ты героическая личность. Тебе - благодарности, тебе - поцелуи..." "Ах, брось ты", - засмущалась Миа, потом вдруг замолчала, и в телефонной трубке вновь повисла тишина. Лишь потрескивали электрические разряды, да слышалось наше дыхание, не попадающее в такт. Оба понимали, что больше говорить не о чем, и что это уже навсегда - вселенная расширяется, и расстояние растет с каждой секундой, а через несколько дней уже пролягут тысячи миль, даже память сдастся, перевирая некоторые из подробностей, и лицо, увиденное в толпе, покажется чужим за вуалью неизвестных тебе забот.

"Прощай, Миа", - сказал я хрипло и быстро положил трубку на рычаг. Чего уж, в конце концов - лучше дернуть, и все. Оторвать сразу, а не отдирать по миллиметру. Мысль о том, что меня подло обманули, что мир подстроил пакость и показал истинную гримасу, побаловав, подразнив и тут же отобрав назад, была невыносима, но ее приходилось выносить, и я знал, что сживусь с ней, как и со всеми прочими мыслями. "Юлиан, Юлиан", - пробормотал я вслух обычное свое заклинание, торопясь почувствовать почву под ногами - единственный фундамент, неподвижный и прочный, встав на который можно воспринимать окружающее с точки зрения наблюдателя, вооруженного мощной оптикой, а не беспомощной щепки, болтающейся в потоке. Сейчас это помогало не очень - любая формула не всесильна - но было лучше, чем ничего, и вскоре я успокоился, примирившись, и думал о Мие, что была тут со мной еще несколько часов назад, без сжимающей сердце тоски, но с привычною грустью путника, знающего цену потерям. А потом мысли смешались вовсе, и я уснул, отрекаясь от сновидений, стоявших наготове с мягкими опахалами, словно хитрые слуги, которых всегда подозреваешь во лжи.

	contents

© Vadim Babenko.
All rights reserved.