The Black Pelican Part II Chapters 15-16

contents

Когда я поднялся, отряхиваясь и озираясь, день уже клонился к вечеру. Юлиана пропал и след, ни точек, ни грозных знаков тоже не было в поле зрения. Ничто не нарушало безлюдья, волны мерно накатывали на берег, и ветер посвистывал заунывно, гоня мелкую рябь вдаль, к горизонту. Было холодно, я ощутимо промерз и, стараясь согреться, пошел по мокрому песку торопливым шагом, иногда даже переходя на бег.

Мысли мелькали обрывками и кружились беспорядочно, как клочки разорванных писем. Я не был рад и не был горд, знал, что "свершение" произошло, но понимал твердо, что это не меняет ничего - ни во мне, ни вокруг. Лишь в Юлиане могут быть перемены, и они будут, о да, но мне-то что до них, мне что за дело? Никакой выгоды, и даже не удастся подсмотреть продолжение - ни подсмотреть, ни расспросить кого-нибудь потом. На что я рассчитывал вообще?..

Тут же невидимые голоса шептали, ободряя: все еще впереди. Не напрасно? - спрашивал я их, но они замолкали - клочья, клочья - и я договаривал за них: нет-нет, отнюдь - но уже с какой-то вялостью, без напора. Может нет, а может и да - как же трудно в чем-то разобраться самому, разобраться одному. Я даже готов был выругать себя за этакую бестолковость, за неумение разложить все по полочкам в мгновение ока, но тут же чувствовал, что злости в душе нет ни капли, а есть там усталость и какая-то новая уязвимость, а еще - ощущенье незавершенности, как бывает, когда точку пытаются ставить слишком рано или комкают финал, не исполнив требуемое до конца. Отчего это? - гадал я и морщился, не находя ответа, а потом даже повернулся к океану, достал из сумки свой верный, но так и не пригодившийся кольт и зашвырнул его далеко в волны, словно пытаясь воздвигнуть еще один барьер между собой и былым секретом, но и это не помогло - кольта сразу же стало жаль, а ощущенье преждевременно поставленной точки так и бередило сознание, будто незаслуженная обида.

Назад в деревню я добрался уже в полной темноте. На заставе все прошло гладко, да я и не ждал от Фантика никаких неожиданностей - ему теперь явно было не до меня. "Один? - спросил он с удивлением, вглядываясь мне в лицо и дальше, за меня, словно пытаясь рассмотреть какие-то ускользающие тени, потом скривил рот и открыл обе калитки, махнув рукой, - Ладно, проходи". "Ясно, что пройду, - буркнул я для острастки, - ты тут начальника из себя не строй. Где собака-то?" "Сбежала, - пожал Фантик плечами, - как Каспар уехал, так и делась куда-то. А куда тут сбежишь?.. Так что оставили меня даже и без собаки..." - завел он прежнюю шарманку, и я поспешил прочь, равнодушный к его жалобам.

Дом Марии темнел угловатым силуэтом, сквозь ставни на кухне пробивался свет. Я потоптался около в некотором сомнении, но потом признал, что ехать ночью вдоль дюн по едва знакомой дороге у меня нет ни малейшей охоты, и решительно постучал. Мария открыла не скоро и не обрадовалась мне ничуть. "Приехал, - констатировала она с неудовольствием и посторонилась, пропуская внутрь, - на ночь глядя приехал и стучит, будто все его только ждать и должны. То уедет, то приедет, никакого покоя..." "Не ворчи, Мария, - попросил я, - мне только переночевать, я заплачу, конечно. Надеюсь, у тебя нет гостей - я никого сейчас не хочу видеть..."

Мне и вправду была невыносима мысль о любом человеческом обществе. Почти любом - к Марии это не относилось, с ней было легко всегда, тем более, что она скоро оттаяла и накормила меня яичницей с картошкой и салом, рассказав, пока я ел, что Паркеры видно болеют или обиделись на нее за что-то и перестали заходить, а вот Арчибальд, которого она называла "твой пьяница горький", напротив забредал аж два раза и справлялся обо мне, на что ему, понятно, было строго указано, что обращается он не по адресу. Я слушал и кивал, изредка похмыкивая в ответ, но право же деревенские новости не трогали меня вовсе, я думал о странных точках на фоне свинцовых туч и о недруге, все более невнятном, как фигурка, кочуящая с холста на холст, пока ее не станет совсем уже невозможно узнать.

"Разбуди меня пораньше, Мария, мне нужно уехать чуть свет", - сказал я ей, поблагодарив за яичницу, и она повела меня, вздыхая, в ту самую комнату, где я прожил памятные недели. Я бросился в постель и мгновенно уснул, а утром с аппетитом съел груду горячих лепешек и уехал прочь из деревни, так и не повстречав никого к большому своему облегчению. Мария наотрез отказалась брать с меня деньги, но я успел незаметно сунуть одну из бумажек под старый подсвечник в гостиной.

Дорога к городу оказалась нетрудной - я уверенно сворачивал на развилках, размышляя о том, что запросто начертил бы подробную схему местности для любого, кто пожелает. Таковых однако не имелось в наличии - разве что Джереми мог бы проявить интерес, подумал я мстительно, тут же о нем позабыв. Алчный приказчик остался в прошлом, как случайный вспомогательный инструмент, а я не хотел ворошить никакое прошлое - мне не было теперь дела до потраченных денег или бесследно и необъяснимо исчезнувшего проводника, и я лишь посетовал мельком, что никогда уже больше не захочу остановиться в "Аркаде", в которой, что ни говори, мне было комфортно вполне.

Мысль об "Аркаде" вернула меня к Юлиану и нашему с ним последнему ужину, а потом и к прочим деталям исполненного замысла - вплоть до расставания с любимым револьвером. Я вдруг почувствовал еще острей, чем вчера, что план не доведен до конца, и никакие уговоры не помогают увериться в обратном. Я искал в себе освобожденья и не находил, зная подспудно, что необходим еще один шаг, еще какое-то действо для того, чтобы содеянное оказалось наконец завершено. Раздумья эти не давали покоя, навевая уныние и тоску, и я поддался было им и впал даже в некоторую растерянность, но потом в голове сверкнуло яркой вспышкой: ну конечно же - Гиббс! Как я мог позабыть, все ж было решено еще позавчера. Расскажу и тогда осмыслю, разделаюсь и с плеч долой, повторял я себе, не умея объяснить, почему это должно быть именно так, но и не испытывая сомнений, понимая отчего-то, что секрет должен перестать быть секретом, и тогда все прояснится каким-то своевольным образом.

На душе полегчало, сознание, словно устав от извечного бега по кругу, споткнулось и застыло на месте, осматриваясь несколько заполошно. Наверное, это было ненадолго, но что с того - едва ли надолго бывает хоть что-то, даже и отметина на щеке рано или поздно может обратиться подлогом, как бы кто ни пытался оценивать лишь по ней. Оценивать - и ошибаться, ошибаться - и попадать впросак, я-то знаю теперь, что попасть впросак может всякий, иные очень даже легко и с готовностью неодолимой. Знаю и готов не закрывать глаза, хоть и чувствую, что хочется покоя, и еще - хочется все бросить и заняться другим, может быть даже уехать отсюда прямо сейчас, как из давно осточертевшего места, но я не поддаюсь порыву и прислушиваюсь еще и еще, и заглядываю поглубже в непроглядную тьму - что там, кто там, о чем вы? Как это говорил Пиолин - вместо X находишь Y и только тогда понимаешь, что тебе был нужен Z... И еще он подмечал, помнится - думаешь, что ищешь Юлиана, а найдешь какого-нибудь Гиббса - и вот, так оно и получается, и тогда выходит, что этот самый Z и есть я сам. Что ж, оказаться таковым у меня вполне достанет сил - Z так Z, могу быть и ZZ, еще лучше звучит, и даже ZZZ, выглядит совсем уж солидно, и кстати, если о Пиолине, так ему и карты в руки, почему бы не заявиться к нему в гостиницу и не поискать Гиббса прямо там? Очень все сходится - и ресторан, и начало, и конец, вот только сам Пиолин конечно злодей из злодеев, но боюсь ли я его? - пожалуй нет, не боюсь.

Поиграв с этой мыслью еще немного, я все же отложил решение на потом, несмотря на то, что за окном уже мелькали городские кварталы. Подождем с серьезностями - прежде всего мне хотелось заняться одним нечаянным капризом, забавной шарадой, мысль о которой посетила вдруг вчера на пустынном океанском берегу. Быть может забавного в ней было не так уж много, если разобраться, но когда что-то свербит внутри, то куда легче поддаться бездумно, чем перебирать разумные доводы наперекор. Каприз так каприз, пусть и не слишком достойный былых высокопарных потуг - уступим наконец простым человеческим слабостям вроде желания покуражиться перед самим собой, посмаковать свое знание, когда другие не могут даже и предположить, веря всей душой, что ты все тот же прежний, и тебя не стоит принимать всерьез. Звучит по-ребячески, но - свербящий мотив, что поделать, к тому же и удовольствие можно выторговать нешуточное, особенно если чуть пофантазировать и дополнить.

Я направился прямиком к центральной площади, обратился к полицейскому, скучавшему у перекрестка, и вскоре уже выруливал на неприметную улицу в восточной части города. Дом, где жил Юлиан, ничем не отличался от прочих многоэтажек густо заселенного микрорайона. Я припарковался неподалеку у скромного кафе, зашел внутрь и попросил разрешения позвонить. Телефон долго не отвечал к изрядной моей досаде - торчать тут весь день вовсе не улыбалось, пусть даже и в угоду собственным капризам - но потом трубку наконец сняли, и женский голос откликнулся чуть запыхавшимся и трогательно узнаваемым "алло".

Да, в этом были и глупость, и риск - позвонить Вере, вынырнув из вовсе незнакомой жизни, чтобы вторгнуться мимолетно в ее совершенно незнакомую жизнь - но именно они и привлекали более всего. Она наверное чувствовала то же самое и не скрывала легкого раздражения, перемешанного с удивлением и неизбежным любопытством, на которое я только и делал ставку. Оно в конце концов победило, и Вера согласилась спуститься в кафе, предупредив, что ей нужно время на приведение себя в порядок - она валялась в постели все утро, и мой звонок вытащил ее из ванной.

На приведение в порядок ушло немало - я успел съездить на ближайшую заправку, вернуться, перекусить и основательно заскучать. Мелькнула даже мысль, не исчезнуть ли теперь, когда первая, самая будоражащая часть была позади, а продолжение вполне могло оказаться унылым разочарованием. Но тут Вера появилась-таки в дверях - по-прежнему порывистая, чуть надменная, но и все же изменившаяся неуловимо, словно панцирь ее стал более прочен и утерял прозрачность, а движениям недоставало прежней расточительной щедрости. "Привет, - легко произнесла она и уселась за мой столик, не снимая плаща, - мне пожалуйста кофе без молока и какие-нибудь тосты..."

Я, нацепив на себя маску учтивого угодника, с интересом разглядывал ее вблизи. Она не подурнела, даже напротив, но на весьма миловидные, классические ее черты будто накинули тончайшую паутинку, выделившую чуть грубовато именно то, что лучше было бы скрыть. Возможно, я был пристрастен чересчур и несколько несправедлив, ничуть не стремясь к объективности, но и что с того - все равно ни грим, ни благосклонный взгляд не скроют той патины морщинок, в которой угадываются недоверие и упрямство, и следы обиды на весь мир. Я смотрел украдкой и отмечал про себя деловито, а потом бросил - все это было ни к чему.

По крайней мере, у меня в душе не шевельнулось ни былых чувств, ни воспоминаний, что требовалось отметить перед тем, как окончательно позабыть. Не скажу, что это обрадовало или вообушевило, но и не удивило никак, так же как и на Веру не произвела впечатления моя обезьянья лапка. "Что это у тебя? Надо замазать", - сказала она вскользь - и только. Я начал было ерничать и пустился в путаные разъяснения, но она махнула рукой досадливо - "ах, перестань" - и тут же перескочила на что-то другое.

Вообще разговор не клеился, хоть Вера болтала довольно бойко. "Я сама не знаю, зачем я это делаю - то есть встречаюсь тут с тобой, - сразу сообщила она. - Что было, то прошло, ты и сам наверное понимаешь, ну а я понимаю это очень хорошо, и Юлика в этом убеждаю, когда он вдруг начинает нести всякие глупости - о прошлом там и вообще, вы, мужчины, очень неумны в таких вещах, хотя, надо признать, теперь уже и он почти об этом не говорит. Как я выгляжу? - Ах, спасибо, спасибо, ты мне льстишь, я тут подурнела вдали от общества, даже парикмахерской не найти приличной, просто какая-то дикость. Один раз я даже сказала Юлику - вот мол, увидел бы меня кто-нибудь из старых знакомых, хоть Витусик например, то-то поразился бы перемене и постыдил сатрапа, заточившего меня здесь в темнице, словно белокрылую лебедь. Очень ему не понравилось - но не из-за темницы, а, думаю, из-за Витусика, это тебе маленький комплимент".

Мне не понравилось тоже - и тоже из-за "Витусика", дурацкое, давно позабытое прозвище чувствительно резануло слух. "Меня зовут Витус, Вера, - не Витусик, а Витус, - сказал я ей довольно-таки холодно, отбросив учтивость за ненадобностью. Она так и замерла с чашкой в руке, а потом протянула удивленно: "А-а, ну если так..." Да, так, хотелось мне сказать, а еще хотелось добавить, что она может звать меня ZZZ, если ей понравится больше, или обычный Витус чем-то не устроит, но не стал, ибо на понимание рассчитывать не приходилось, а объяснять было бы долго и лень. Этот эпизод явно сбил ее с толку, она никак не могла решить, какой же со мной взять тон, и все тискала свои длинные красивые пальцы, которые я помнил столь игривыми, начиная фразы и тут же бросая, не закончив, спрашивая что-то и рассеянно отмахиваясь от ответов, хмурясь и беспричинно усмехаясь. Наконец она замолчала, закурила сигарету и задумалась о чем-то, отвернувшись в сторону, а потом вдруг спросила требовательно и серьезно: "Ну и зачем же ты меня сюда позвал?"

"В каком смысле?" - удивился я притворно. "В смысле, чего ты хочешь? - деловито уточнила она. - Хватит ходить вокруг да около, что-то не верю я в твою невинную сентиментальность. И глаза у тебя странные, и какая-то гадость на щеке... Вообще, ты изменился, Витус", - добавила Вера с нарочитым ударением на последнем слове.

"Мы все меняемся", - согласно пробурчал я ей в тон. Хотеть мне от нее было нечего - даже если в забытом прошлом я и собирался стрелять в Юлиана, то касательно его женщины у меня не было никаких планов, пусть даже эта женщина когда-то принадлежала мне. Теперь-то она явно не моя - достаточно одного взгляда, чтобы убедиться - и пусть он разбирается с ней сам, если хочет, а мне уже довольно. Тем более, что и любопытство удовлетворено - вновь все тоже: "Витусик, Витусик" и цепкие лакированные коготки. Повадки пантеры, но может ли она быть хищницей? Это вопрос, все-таки несколько трусовата. Хотя чего, казалось бы, ей страшиться?

"Веришь, не веришь, но как раз сентиментальность и есть, - признался я, вздохнув. - Именно невиннейшая - просто захотелось на тебя посмотреть. Воспользовавшись, так сказать, случаем и стечением обстоятельств. Так что вот потревожил, не обессудь". Вера вскинула головку и надула было губки разочарованно, но потом вдруг улыбнулась мне не без некоторой жеманности. "Воспользовавшись случаем... - повторила она за мной, - Это каким же таким случаем?" "Да так, - ответил я небрежно, - телефон юлиановский под руку попался. По чистой случайности - не ломай голову. Вот и решил проверить..." - я еще раз вздохнул и сделал чуть удрученное лицо.

"Ну как, проверил? - насмешливо спросила Вера. - Не ври, ты и так все знал, зачем тебе проверять. И не кривляйся..." Она вынула зеркальце и стала поправлять волосы, а затем попросила с тем же неуловимым жеманством: "Закажи мне пожалуйста еще кофе. Можно с коньяком". "Коньяк - не рановато ли?" - поднял я брови. "Плевать, - отрезала Вера и убрала зеркальце в сумочку, сердито ее защелкнув, - тут не до приличий. Все сгодится, лишь бы не сдохнуть от безделья". Я сделал жест официанту и подумал с некоторым уже раздражением, что она явно не собирается уходить.

Коньяк Вера выпила сразу, после чего раскраснелась и еще похорошела. "Вообще-то, я делаю это редко, - сообщила она мне, - вот это все - коньяк с утра или легкую травку - но иногда делаю и не стесняюсь. И что тут такого? - она посмотрела на меня с вызовом, - Я тоже личность, мне нужна свобода. У меня тоже порывы - и молодость, не забывай". "Ну да, ну да", - поддакивал я ей, переживая, что зря теряю время, и продумывая сценарий скорого исчезновения, но Вера вдруг перегнулась через стол и взяла мою руку в свою.

"Мне нужна свобода, - повторила она тихо, но с нажимом, - мне нужны эмоции и страсти. Я хочу парить, хочу летать - знаешь, как страшно, когда кажется, что крылья уже обрезаны навсегда. Отчего-то... - она чуть запнулась и заглянула мне в глаза, - Отчего-то я часто вспоминала о тебе в последний месяц. Что было, то прошло, я понимаю, не думай, но даже и старое оборачивается порой новыми красками. И вот - так неожиданно... Скажи, ты надолго в этом городе?"

"Нет, ненадолго..." - помотал я головой в некотором ошеломлении и замолчал, не зная, что сказать дальше. Вера кивнула ободряюще и погладила мне ладонь. Все это было уже слишком, обращалось абсурдом, гротеском. Я ожидал чего угодно, но только не намеков на банальную интрижку. Да, Юлиан, твоя Вера хочет спать с другими со скуки и готова даже вернуться к брошенному любовнику - повезло тебе, нечего сказать. Что ж весь мир и в самом деле достоин лишь презренья, вы не шутите со мной? Я был прав, или я был глуп?

Меня вдруг пронзило острое чувство обиды. Даже к забавным шарадам подходят оказывается только лишь примитивные ответы. Исчерканная бездумным штрихом, искаженная мелкой рябью, картина мироздания разочаровывала на глазах. Казалось, в ней вовсе пропадали очертанья - линии и контуры, определяющие устойчивые формы. Везде профанация, думал я удрученно, все стоит копейки - особенно если шляться по трущобам и разбазаривать среди неимущих...

"Нет, ненадолго", - сказал я снова и сжал ей руку в ответ, чувствуя, как мои губы кривятся в недоброй усмешке и что-то щекочет в гортани. Просто удивительно, как Вера всегда была способна вывести меня из равновесия - качнув в любую сторону, какую ни возьми. Спокойнее, прикрикнул я на себя, отставить эмоции и усмешку прочь. Это - всего лишь курьез, экспонат в кунсткамере, ты сам купил билет за гроши. Отчего бы и тебе не пошутить в ответ - абсурд так абсурд, ты тоже горазд на курьезы.

Усилием воли я расслабил лицевые мускулы и попытался выдавить из себя обольстительную улыбку. Курьез сотворить легко, особенно на столь незатейливый вкус, который мне, признаться, претит. Но аудитория не жаждет большего - что ж, пусть будет как вам угодно, согласно духу и букве. Посмотрим еще, что выйдет подделкой, а что чистой монетой - и у кого.

Я набрал в грудь воздуха и вновь сжал ей пальцы. Они были податливы и подрагивали, как чуткие сенсоры. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, а потом я заговорил - чуть неловко, но проникновенно и горячо.

"Мне нельзя остаться надолго, - убеждал я ее, не отводя взгляда, - я уеду скоро, но это ведь не препятствие, как раз напротив. Ты права тысячу раз: старое новыми красками - снова, снова... Я могу признаться теперь: мне хочется сказать тебе лишь одно - брось все, поехали со мной, это честнее, и в этом есть решенье. Решайся, ты еще молода, еще искрометна и способна на безумства..."

Вера застыла в явной оторопи. Рука ее напряглась в моей и сделалась будто неживой, а ресницы и брови взлетели вверх, как испуганные стрекозы. "Это легче легкого, если не сомневаться понапрасну, сначала только боязно представить, - бормотал я, не давая ей вставить слово. - Я многое передумал за это время и вспоминал о тебе постоянно - да впрочем и не забывал никогда. Мысли путались, картины путались, но потом все стало на места: я понял, что готов на все ради женщины, остальное, право же, ничего не значит. Признаюсь тебе - я здесь для того лишь, чтоб освободить тебя, чтоб вызволить из темницы и увезти прочь".

Получалось чересчур по-книжному, и я был недоволен собой, но на Веру произвело впечатление, даже и несмотря на искусственность слога. "Но..." - нерешительно произнесла она, быстро моргнув несколько раз. "Подожди, подожди, - воскликнул я, перебивая, - я знаю, что ты скажешь, но поверь - я уже не такой, как прежде. Я изменился - да, изменился до неузнаваемости, узнав цену очень многим вещам. Я даже научился зарабатывать деньги - что еще требуют от мужчины, если прочее в нем есть и так?.. Теперь я знаю, что тебе нужно, может быть лучше тебя самой. Подумай, ты ведь губишь себя и увядаешь, и теряешь годы. Со мною ты обретешь и любовь, и страсть, я окружу тебя заботой и буду охранять твой сон. Я готов потакать капризам, когда ты будешь капризна, я стану сильнее всех, когда тебе захочется побыть слабой, обращусь гигантом, титаном, возвышусь каменной глыбой, на которую можно взгромоздить все..."

Вера глядела на меня, не отрываясь, чуть сузив глаза. Она явно была сбита с толку, я будто слышал пощелкивание счетных машинок в ее хорошенькой головке, которые трудились вовсю, сопоставляя, отбрасывая, пытаясь угадать наверняка. Их мощь была хорошо известна, отпущенная мне фора стремительно сокращалась, и где-то впереди уже маячило разоблачение.

"Я буду рядом, когда тебе будет плохо, - заспешил я скороговоркой, понизив голос и добавив в него мягкой хрипотцы, - я буду ждать тебя, если ты захочешь исчезнуть - ждать долго, пусть даже и всю жизнь. Я не попрекну тебя ни словом и не оскорблю ни единой жалобой, я буду с тобой всегда и буду ласков с тобой всегда, какие бы кошки ни скребли у тебя на душе. Я огражу тебя надежной стеной от всех напастей и от всех обид, я..."

Голос мой дрогнул предательски, я кашлянул, и Вера сразу забрала руку, выпрямив спину и надменно подняв подбородок. Что-то изменилось в ее лице - наверное машинки сосчитали наконец и выдали ответ. "Мы будем всегда..." - начал было я снова, но тут же сбился и замолчал, будто разом вдруг потеряв все слова.

"Ну хватит! - резко сказала Вера. - Что ты из себя строишь, кто тебе поверит? Как был, так и остался пустомелей, только и горазд насмехаться над другими, - добавила она в сердцах, потом открыла сумочку, убрала сигареты и резко ее защелкнула. - Заплати пожалуйста за кофе, мне пора. И запомни, - ее голос еще похолодел, и в нем появилось что-то похожее на угрозу, - запомни - развлекайся, как умеешь, но не трогай серьезных вещей, о которых попусту не говорят. Тебе самому отольется рано или поздно, хоть для тебя и нет ничего святого".

Ну вот, подумал я, еще только советов мне не хватало. Всезнающая Кассандра... Не трудись, я не из вашего курятника, чуть было не произнес я вслух, но вовремя прикусил язык - недоставало лишь ввязаться в препирательства, как в старые времена. И без того я злился на себя чрезвычайно - устроил бездарную демонстрацию и перед кем? Просто шутовство какое-то, шутовство и фарс.

Нужно было уходить немедля, но я сидел, будто приклеенный к стулу. Глупейшее упрямство заставляло огрызнуться в ответ, что-то доказать и козырнуть чем-то, оставляя за собой последнее слово. Обидно было уже не за Юлиана, бог с ним, с Юлианом, пусть сам разбирается, как хочет. Мне было жаль своего собственного воспоминания, светлого и щемящего, внезапного и грозного как тайфун, жаль той Веры, что бередила душу, возвращаясь в случайных женщинах, в незнакомых местах, а заодно - мансарды у стадиона, больших шмелей, прилетавших в мае, всей моей навсегда ушедшей юности. Ничто не вернется - одно это способно обидеть до слез, а теперь и память становилась отравлена новым ядом, от которого не уколоться никаким шприцем.

"Мы будем всегда вместе, - сказал я холодно, твердо глядя ей в глаза, - вместе, не сомневаясь друг в друге и не помышляя о предательстве. Это с другими мы могли хитрить и ловчить, обманывать и замышлять измены. Нам было тоскливо с другими - мы искали разнообразия, а найдя его, страдали сами - не то, не то. Но теперь будет то - все то, о чем мы мечтали - и мы переменимся враз - не так ли? Мы очистимся душой и оставим мелкие помыслы, преисполнимся благородства и отринем ложь. Нам просто мешали негодные спутники, но мы избавились от спутников - посмотри, ради тебя я заманил в ловушку последнего из них. Он исчез на два дня, но два дня обратятся в вечность, стоит лишь захотеть. Нет преград желаниям - обстоятельства пасуют перед ними..."

Я хотел добавить еще что-то, даже и замечая, что меня заносит не туда, но у Веры вдруг расширились зрачки, и она вновь напряглась, стремительно додумывая что-то. "В ловушку... На два дня... - повторила она за мной, - Так это ты..." Я замолчал, поняв наконец, что сболтнул совсем уже лишнее, а она продолжала негромко: "Так ведь и знала, чувствовала прямо. Говорила же - не езжай, не нужно... Как же я разрешила?"

"Брось, дело не во мне", - начал было я, но Вера не смотрела на меня и не слышала моих слов, всецело занятая своим каким-то собственным лихорадочным раздумьем. Я пожал плечами и отвернулся от нее, пытаясь привлечь внимание официанта, что кружил неподалеку. Недовольство собой достигло крайней степени, все получалось не так, вкривь и вкось, и поделать с этим ничего уже было нельзя.

Официант наконец кивнул и неторопливо направился к нам, я положил деньги на край стола, поднял глаза и наткнулся на холодный ненавидящий взгляд. "Ты хоть понимаешь, что ты всегда все портишь? - спросила Вера с неприкрытой злобой. - Ты замечал хоть раз, что стоит тебе прикоснуться к чему-нибудь, как сразу оно становится изгажено - сначала чуть-чуть, почти незаметно, но потом все больше и больше? Ты просто болен, ты не находишь? Болен и может быть даже заразен - для тех дураков, что готовы пялить глаза и развешивать уши на всякую чушь... И чего тебя сюда занесло? Да и Юлик тоже хорош - уж он-то всегда был нормальным, не чета тебе..."

Она покачивала головой и говорила будто сама с собою, хоть и обращаясь ко мне, но явно не признавая моего присутствия. Лицо ее постарело вдруг, легчайшая паутинка обратилась тканью жесткой фактуры, и пальцы сплелись в тугой беспощадный узел. Я же не ощущал больше ничего, даже и стороннего любопытства, терпеливо дожидаясь развязки - будничной или по-театральному эффектной - и отмечая бесстрастно, что в душе остаются лишь мелкий сор и фаянсовые осколки, а секрета и океанского берега будто и не было никогда.

"Ведь прожила же спокойно почти целый год, - бормотала Вера, зло вглядываясь в невидимое, - тоже ведь сбил с толку тогда и с мужем меня поссорил, но ничего отвязался, когда Юлик подоспел очень кстати. Все, думаю, отдохну теперь душой - и отдохнула, и успокоилась, и совсем уже поверила, что нашла наконец... Пусть не в полной мере, не как мечталось, но что поделать - жизнь есть жизнь, романтизмом девченочьим прорех не залатаешь. И все складывалось одно к одному, только здесь бы отсидели, и стало б вовсе как надо - и женился бы он на мне, никуда б не делся, и вверх бы пошел, пора ему уже, и обстановку сменили бы на что-нибудь приличное. Скучно тут - ну да, скучно, и мне скучно, хоть вой, так ведь не повод, чтоб бросаться куда ни попадя. Как чувствовала, главное: чуть он заикнулся, так и поняла - что-то не то. Прямо всей кожей - и вот, здрасьте вам, оказывается и этот тут как тут, герой-одиночка. Теперь уж понятно - добром не кончится, уж с ним-то все не слава богу..."

Вера вдруг вновь сфокусировала на мне острые суженные зрачки. "Знай, - прошипела она, - Юлик мой, я его не отдам, кто б ни сманивал и с толку ни сбивал. Не знаю, куда ты его спровадил, пусть даже и к девице какой, но вернется он, никуда не денется - тут все вещи его и одежда... Вернется и будет обо мне заботиться - по-настоящему, не как ты тут форсил. Будет содержать и работать будет - как милый. Я и так потратила целый год... Спасибо за кофе!" - она вскочила порывисто, в последний раз пронзила меня жгучими лучами и развернулась было, чтобы уйти, но вдруг наклонилась и сказала тихо и грозно, показав влажные резцы: "И ребенок... У меня будет ребенок. Он будет заботиться о моем ребенке..." - и зашагала прочь, уверенная и неприступная, с гордо поднятой головой, обращая на себя все взгляды.

Официант принес сдачу, я вежливо поблагодарил и сидел еще некоторое время, ухмыляясь задумчиво. Вот вам, воители за идею, вот вам идея, попытайтесь-ка сразиться. Особенно на противоположной стороне... Да, Юлиану не подфартило, но он ее выгонит однако ж. Не то чтоб я злобствую или желаю ей зла, но выгонит непременно - иначе, надеюсь, и быть не может. Хотя впрочем откуда мне знать, как вообще может быть? И кто теперь подметет у меня в душе осколки и мусор?

Казалось, настроение испорчено надолго, но через несколько минут я заметил вдруг, что и раздражение, и злость на себя развеиваются стремительно, и им на смену приходит даже какая-то озорная беспечность, как после трудного и опасного дела, что наконец-то осталось позади. Сама Вера в нынешнем ее обличье тоже как-то сразу стерлась из памяти, словно и не сидела тут передо мной еще совсем недавно - я не смог бы сейчас наверное описать ее лицо и мимику, и жесты. Сохранилось только ощущение чего-то вязкого и душного, сосредоточенного и упорного, прошелестевшего в метре от меня, но не задевшего по счастью и теперь благополучно удаляющегося прочь. Я понял вдруг, что моя жизнь могла быть другой - на время или навсегда - понял и ужаснулся запоздало, тут же и перестав об этом думать, как о нечаянной опасности, что удачно миновала сама собой.

В кафе ввалилась большая компания, стало неуютно и шумно. Пора было ехать на поиски Гиббса - все прочее осталось позади, за окном темнело, а сам город М., никак не возбуждая более, уже ощутимо тяготил. Ничего, осталось немного, успокоил я себя, потер обезьянью лапку и побрел к машине, кивнув напоследок бармену, поглядывавшему на меня исподтишка с профессиональным интересом.

Найти гостиницу Пиолина оказалось непросто, но в конце концов удалось и это. Все тот же пожилой клерк скучал за стойкой, в гулком холле не было ни души. Он не узнал меня или сделал вид, что не узнал, и это отчего-то неприятно задело. Отели, отели, чужие дома, комнаты, в которых никто не ждет, шептал я угрюмо, поднимаясь в лифте. Хотелось брюзжать самому с собой, а говорить с кем-то еще, и с Пиолином в особенности, не хотелось вовсе. Передохну пожалуй, решил я про себя, войдя в номер, швырнул в угол сумку и плащ, щелкнул тумблером телевизора и расположился в кресле напротив.

Экран поморгал, потом засветился ровным светом, и на нем замелькали кадры боевика. Герой, обаятельный и отважный, влюбив в себя дочку гангстера, распутывал нити коварных замыслов. Ему хорошо - сценарий написан кем-то хитроумным, и все ловушки заранее помечены крестиками. Знай себе, порхай неслышной тенью, постреливая из-за угла - финал все равно предопределен. Кого-то осудят, иные, глядишь, пойдут под венец, а на большее не хватит пленки... Нет уж, переключим дальше, вот еще один фильм - старый, черно-белый... Может быть интересно - пожалуй вернусь попозже, а вот из жизни больших кошек - сразу вспоминается шофер по имени Кью. Кошки красивы, слов нет, но мне они не по нраву, а Кью конечно отъявленный неудачник, что с него взять...

Я рассеянно перепрыгивал с канала на канал, пока не набрел на выпуск городских новостей. Ведущий беседовал с важным типом в костюме-тройке, которого вскоре сменил полицейский чин с хроникой происшествий за истекшие сутки. Я слушал в полуха - угоны автомобилей, пьяная драка, пожар на пригородном складе; тут же мелькали фотоснимки каких-то трущоб, в которых наверное каждый день происходят страшные вещи. Жизнь, что ни говори, может быть весьма рискованной штукой, об этом следует помнить, думал я, потягиваясь и с удовольствием ощущая собственную безопасность здесь, за прочными гостиничными стенами. Я даже повертел головой и обозрел каждую из них в отдельности, задержавшись с надменной гримасой на окне, закрытом гардинами, сквозь которые не проникнуть ничьему любопытствующему взгляду.

"...операции, проведенной в рамках... захвачена группа дилеров... короткая перестрелка... главарь злоумышленников по всей видимости убит..." - бурчал монотонный голос. Я снова повернулся к телевизору и вдруг застыл, будто окаменев - весь экран занимало большое фото Гиббса. Это было как удар, которого не ждешь и не можешь отвести; воздух наполнился множеством острых иголок, что-то оборвалось внутри и рухнуло на бетонные плиты, разлетевшись на тысячу частей. "...давно разыскиваемый по делу... под псевдонимами... двое полицейских тяжело ранены..." - не смолкал голос, на экране быстро сменилось несколько новых кадров, а потом опять появился Гиббс, и бесстрастный комментатор провозгласил, не меняя тона: "...по свидетельству очевидцев, убит наповал... официального подтверждения... тело не обнаружено..." Я не хотел верить глазам, жмурился и тер их ладонью, но не верить было нельзя, как нельзя было спутать ни с каким другим лицо на фотоснимке, половина которого все еще ухмылялась чуть презрительно, очевидно не ведая, сколь скоротечна эта ухмылка. Потом фото убрали, и диктор перешел на другое, а я, не двигаясь с места, будто продолжал видеть перед собой все тот же мертвый взгляд, который, если не знать, можно было бы принять за живой. Но я будто знал уже - знал и не умел себя обмануть, постигая с каждой секундой, что случилось непоправимое, такое, что не сравнишь ни с чем, не отвергнешь и не отодвинешь прочь. И это было по-настоящему жутко - так, как не расскажешь никогда и никому - и давешний хищник, вытолкнутый за пределы сознания, наверное выл от ужаса, топорща шерсть и взрывая землю всеми четырьмя лапами, но вой его не был слышен здесь, в глухих стенах, еще мгновение назад радовавших своей прочностью, а теперь обступивших со всех сторон, надвинувшись вплотную, словно в темнице, из которой не вызволят, как ни молоти кулаками в дверь.

Прошли минуты, а может быть и часы. Я сидел, уставившись в грязно-серый экран и пытался осознать случившееся - собрать вместе растрепанные клочья и приглушить бессвязные крики. Фото Гиббса давно уже исчезло, и чин из полиции уступил место разбитной девице, щебечущей что-то о надвигающемся циклоне, а у меня по щекам текли слезы, и я не мог даже поднять руку, чтобы утереться, раздавленный, высушенный под мощной лампой и приколотый булавкой к листу картона вместе с тем, кого извлекли из долгого ящика, припомнив наконец и наскоро перечтя заслуги - извлекли, чтобы убедиться в собственной правоте, а убедившись, поставили последнюю печать, ярлык, что нельзя смыть, даже если он и не верен вовсе.

Что-то бессвязное трепетало в моем мозгу - словно живые картины в зыбучих песках. Гиббс и Кристоферы, два зловредных паяца, Гиббс и сумашедший хозяин мотеля, Гиббс в моей комнате в доме у Марии... Образы не сменялись поочередно, они будто наплывали все сразу - накатывали мутными волнами, наскакивали друг на друга и смешивались в одно, так что уже было не разобрать ни очертаний, ни красок, а потом отступали, бледнели и покидали раскаленную камеру, не оставляя ничего, кроме пустоты - слепого вакуума, в котором не бывает ни света, ни звука, и ни одной мысли не под силу проникнуть туда, чтобы утвердить хоть слабый след присутствия - пусть не меня, но моего чуть видного отражения. А потом на зрачки, глядящие внутрь, вновь набегала фиолетовая муть, возобновляя мельтешение бесплотных силуэтов, пропадающих один в другом, и опять я видел Гиббса, заносчивого и хмурого, насмешливого и жесткого, как тугая пружина - видел и не видел, знал, что он тут, перед глазами, и помнил каждый миг, что все враки - нельзя видеть не существующих более и нельзя уцепиться за то, чего больше нет.

Я мог признаться себе теперь, что он один мог бы стать моим другом - если бы захотел, хоть он бы наверное не захотел. Я мог признаться себе и в том, что он имел право судить меня и обо мне - но что толку в признаниях, даже когда их и выпускают на волю по бессрочным ордерам. Между нами высилась остроконечная тень, которую не смутишь потерянной половиной лица, не обманешь на на миг жалкой меткой, не собьешь с толку ни историями, цепляющимися друг за друга, ни торопливыми формулами зыбких слов, что силятся проникнуть за пределы обыденного, но пасуют на дальних подступах к главной тайне. Жаловаться некому и даже не стоит сожалеть, сожаления остаются глупцам; можно лишь цепенеть от отчаяния и покорно ждать, пока оно схлынет - и оно схлынет, не сомневайтесь, будучи недолгим, как недолго и все остальное, будучи обреченным на окончание, как и все прочее на него обречено.

На судьбу грешить негоже -

к вам бредет одно и тоже,

по тропе за пустырем

громыхая костылем.

В колпаке из черной сажи

к вам придет одна и та же,

сосчитав, как казначей,

палачей и рифмачей...

Я обращался неизвестно к кому, бормоча будто про себя, а может и вслух, выкрикивая неслышным криком смазливой девице с телеэкрана, никого кроме которой не было поблизости. Имя этим строчкам было бессилие, и по другому не могло быть - я чувствовал себя бессильным сейчас, как самая ничтожная тварь. Но и ничтожной твари хочется делиться с кем-то, особенно в отчаянии, как будто его можно заболтать хриплой скороговоркой, и я торопливо составлял заклинания, рифмуя начерно и - шепча, шепча, шепча.

На судьбу не стоит злиться -

эта песня не продлится,

подпоем на посошок -

вот и кончился стишок.

Смейся, клоун-кукарача,

от толпы лица не пряча,

позабавься от души

и на плаху поспеши...

И тут я снова вспомнил Гиббса, взирающего на меня с безучастного экрана, и застонал негромко от прокравшейся-таки жалости к себе самому. Я был один теперь, и как наивны казались все прежние одиночества, цена которым -горстка иллюзий, оттеняющих истинный сумрак подобно радужным мыльным пузырям. Дунь и разлетится, разлетится и лопнет; метка на щеке - то, что выделяют в остаток, но и эта алгебра не способна утешить... Что еще остается, за что уцепиться мне, за что удержаться?

Я поднялся неловко и стал бродить по тесному номеру из конца в конец, от стены к стене. Губы мои шевелились - сначала беззвучно, потом - бормоча ругательства и проклятья, а потом - вышептывая хрипло беспорядочные строки, десятки строк, приходящих на ум и тут же исчезающих в безвестии - не запоминаясь, не излечивая страданий и не оставляя будто никакого следа. Никакого и не единого, так казалось сначала, но и это было не совсем верно - что-то все же накапливалось в пространстве, отпечатки неуловимых слов, пойманных мною, пусть хоть на мгновение, создавали свою материю, эфемерную и неощутимую, прочнейшую, бесконечную, простирающуюся туда, куда непосвященным не дотянуться не только взглядом, но и самой мыслью, если даже они и осмелятся на подобную мысль. Мир менялся, даже и не меняясь вовсе, его очертанья облекались в цепочки знаков, в рифмы и ритмы, представлялись мне, воссоздавались мной, становились вещественны и реальны, и я знал, что все это есть где-то, даже если и не может быть на сторонний несведущий взгляд. Там жила гармония и жила красота - и попавший туда мог прикоснуться к ним душой, словно ощутить вечность; там двигались фигурки в замысловатом танце на ста сорока четырех полях, утверждая немыслимые сочетанья, которые еще предстоит разгадать добравшимся до них когда-то; там же брали свое начало и росчерки черной туши над океанским прибоем, и лунные блики в зыбучих песках - все, чему только достанет простора, чтобы воплотиться наяву, на что достанет усилия, чтобы дотянуться, узнать, поверить...

В пику вам, не приемлющим усложнений, - обращался я к аудитории посторонних, чуждых мне и буквою, и убогим духом, для которых и сам я был непримиримо чужим, - в пику вам или просто не замечая вас, не принимая в расчет, потому что в формулах моего расчета существуют вещи, которые нельзя потрогать руками, на которые, если хотите, нельзя наложить вашу алчную руку - тут же ускользнет сквозь пальцы, растворится, как мираж, как призрак. Что это, ничего и не было вовсе? - спросит любой, и окружающие лишь пожмут плечами в недоуменьи, чувствуя однако ж, хоть и не желая признать: это было и это есть. Как назвать? - не отстанут дотошные, немногие из них - и тут же самые ретивые станут соваться с прозвищами одно плоше другого, упорно подгоняя под свои мерки, но и это напрасный труд - не стоит даже и стараться зазря.

Спросите хоть у тех, кто и без вас вопрошает сам себя денно и ношно, - продолжал я запальчиво, - спросите хоть у Арчибальда Белого, если уж не верите мне, и он лишь усмехнется вам в лицо. Чтобы прикоснуться к тайне, нужно быть достойным ее, а вам, ленивым душой, увы, откажут у первой же двери. Но таинство от того не становится ущербней, оно не нуждается в вас - и это главная истина, до которой, право, так легко дойти, если иметь привычку размышлять хоть изредка - а вот вы, вы нуждаетесь в нем сильней, чем в чем-либо другом, сильней, чем во всех убогих правилах бытия, сотворенных с такой натугой за тысячи лет, сильней даже, чем в сытости и утехах, о которых вы только и способны сосредоточенно думать. Ютясь в малой части, не просто выглянуть за границы, лишь единицам это под силу - тем, к которым вы беспощадны - но границы от этого не пропадают, отнюдь, и то, что за ними, остается как было, видите вы его или нет. Оно есть, объемлющее больше, чем можно себе представить, и есть тот обман, которым вы успокаиваете сами себя, чтобы не трястись в ужасе каждый час, вспоминая о неизбежности смерти, и Гиббс есть где-то - тело не обнаружено, слышите вы, неверящие, он живее вас всех. У них наверное была лодка - и Стелла ведь что-то говорила про лодку - вот и разгадка, ищи-свищи, а те, кто не понимают, пусть качают головами. Долой траур, пусть даже и в моем только мире. Если найти хоть один намек, то и за него можно уцепиться железной хваткой - уцепиться и размотать весь клубок до последней нити...

Я застыл посреди номера и всплеснул руками - я глупец, я теряю время! Хватит шептать бессмысленно, нужно засучить рукава и исполнять, что хотел. У тебя есть план - вот и действуй по своему плану. Кое-что придется изменить на ходу - ничего, изменим, перестроим, подправим...

Я бросился к столу, схватил конверт и написал на нем крупно: "Пиолину для Гиббса. От Витуса. Просьба передать". Ничего, ничего, еще посмотрим. Убит наповал... Как бы не так. Официального подтверждения не было, сами признались. У них была лодка, любому ясно, кто понимает...

Я выгреб из ящика всю припасенную там бумагу и вывел вверху первого листа: "Уважаемый Гиббс!" Потом отступил немного, написал первую фразу: "Я и сейчас хорошо помню свое появление в городе М." - подумал с минуту и стал строчить, не поднимая головы, покрывая ровными строчками белоснежную поверхность, описывая все, все, что я хотел и не хотел сказать ему, в чем мог и не мог, умел и не умел признаться. Это вам не в мусорную корзину, приговаривал я про себя, это я не порву. У меня есть адресат, и я отправлю адресату, я передам, и пусть оно ждет хоть целую вечность. Это дождется, я верю, что дождется, а те, кто не верят, они мне не указ.

Торопясь и чуть сбиваясь с одного на другое, я излагал хронологию своего секрета, ничего не приукрашивая и не стараясь казаться дальновиднее, чем я был, хоть сейчас, задним числом, многое выглядело до смешного наивно. Умолчал я лишь про Веру, все ж остальное - и карьера, и солнечное утро, и решение, принятое столь внезапно, и конечно черный кольт, с которым пришлось бесславно расстаться - все нашло свое место и свой черед. Упомянул я и про игру Джан, и даже Любомир Любомиров высунул нос из-за угла, а потом, когда повествование вновь перенеслось в город М., добравшись до нашего совместного похода, то я будто опять услыхал шорох ящериц в песке и крик океанской совы, представил воочию ландшафты ночных дюн и бесконечный угрюмый берег. События наплывали и строились в замкнутые ряды, образы и картины, краски и звуки были послушны мне теперь - я владел ими и направлял по местам властной рукой, будто глядя с той высоты, где ничто уже не мешает глазу.

Наконец, пришло время вспомнить о самом главном, если не сказать странном или страшном, и тут я помедлил минуту или две с нетерпеливо замершим в воздухе пером, но затем написал лишь: "...и вы, Гиббс, сами знаете, о чем я", - почему-то понимая твердо, что не только само названье, не произносимое вслух, но даже и стыдливый эвфемизм выйдут здесь неуместны. Он и впрямь знал сам, и я знал сам; ни мне, ни ему не было дела до посторонних суждений, и не стоило об этом говорить, хоть я и добавил одну ненужную фразу в горячечном стремлении объяснить необъяснимое.

"Я знаю теперь - во мне есть нечто; я со всеми вместе гнал его прочь. Я был недостоин себя, но стал другим", - написал я и тут же тщательно зачеркнул написанное, и даже скомкал для верности весь лист, возвещавший об остатках слабости или скрытого позерства, о которых всегда свидетельствуют лишние слова. "Я добрел до деревни на юге и был болен, но потом оправился вполне", - сообщил я сухо на новой странице, избегая сантиментов, перечитал, остался доволен и поспешил дальше, вновь набирая и набирая темп, будто скатываясь с крутого холма. Перо скрипело и царапало бумагу, плечи и шея давно затекли и ныли, болела закушенная губа, но я писал, не замечая ничего, лишь следя, словно со стороны, как в цветном калейдоскопе мельтешат, сменяя друг друга, лица и ландшафты, человеческие фигурки и интерьеры замкнутых пространств. Там мелькали и менялись местами Паркеры и доктор Немо, две Марии и картины Аричибальда, Миа, Джереми, круглый, как мячик... Это было забавно, я играл в них, как в игрушки, а потом вновь объявился Юлиан, уже воочию, а не за кадром, и я поведал о нем скупо, как и подобало, намекнув лишь, а не выпалив напрямую, что, где и как с ним сталось. "Я не знаю, что сделалось с ним, - признавался я, - и не узнаю никогда. В том быть может и прелесть, в том быть может и секрет. А вы, Гиббс..."

Я задумался над последней фразой, потом ухмыльнулся и оставил ее как есть, оборвав на многоточии - милосердном символе всех возможных окончаний. Их, всевозможные, лучше додумать после - не раз и не два, переиначивая и представляя по-иному - а он, если захочет, сам разыщет меня, чтобы договориться о самом верном.

Я потянулся и протер слезящиеся глаза, потом аккуратно собрал листки, разбросанные по столу, с трудом засунул их в конверт и заклеил, не перечитывая. На улице уже светало - ночь подходила к концу. Что-то погрохатывало невдалеке, и в самом здании зарождались предутренние звуки - изредка шумели трубы, доносились торопливые шаги горничных, какие-то позвякиванья и скрипы. Я сидел, размышляя, не уехать ли прямо сейчас, до рассвета, потом решил прилечь на минуту, не раздеваясь, и мгновенно уснул крепчайшим сном, в котором не было ничего - ни образов, ни мыслей.

Разбудили меня солнечные лучи - было поздно, я проспал все утро. Конверт белел на столе, плащ и неразобранная сумка так и валялись в углу со вчерашнего вечера. "Ехать! Ехать!" - скомандовал я, вскакивая поспешно и чувствуя себя бодрым, как никогда. Ничто не держало здесь больше, мне нечего было делать в этом городе, дорога и верная машина манили и торопили в путь. Я спустился вниз, быстро расправился с обильным завтраком и вскоре уже стоял у регистрационной стойки с ключами и конвертом в руках.

"Это для Пиолина, - холодно сказал я портье, протягивая конверт, - он ведь по-прежнему заведует тут у вас?.." "Да, да", - проговорил тот, скользнул взглядом по крупным печатным буквам и поднял на меня глаза. "Новости полицейские изволили слышать?" - осведомился он негромко, помолчав секунду или две, и неуверенно моргнул. "Слышал, слышал, - сказал я еще суше, - вы конверт передайте, как там указано, а о прочем не беспокойтесь". "Будет сделано", - наклонил голову портье, и я кивнул ему в ответ, потом быстро расплатился и через минуту уже катил по полупустому проспекту в направлении единственной асфальтированной дороги, уводящей из города М. вглубь материка.

Было легко, хоть и была печаль. Здания неаккуратной архитектуры, провожая меня прочь, поглядывали всеми своими окнами без интереса, но с ответной грустью. Мы знали, что больше не увидим друг друга, но сохраняли вполне беспечный вид, будто следуя правилу или привычке. Я добился здесь всего, чего хотел, и город оставил в себе все, что не желал отдавать, упрятав под надежный замок. Мы были квиты, и все же печаль не отпускала - быть может оттого лишь, что дни ушли безвозвратно, я стал старше, хоть и на ничтожный миг, и каждый фасад обветшал еще на малость, добавив потертостей и трещин. "Держитесь", - шептал я порой, обращаясь к молчаливым домам, и дергал рычаг скоростей чуть резче, чем нужно, но в остальном не отличался от сотен других приезжих, завершивших недолгий визит и спешащих прочь.

Спешить, правда, мне было некуда, и дальнейший маршрут все еще представлял собой загадку. Пока я просто ехал наугад, имея в виду не "куда", но лишь "откуда", не желая задаваться никакими целями. Осознание отказа от стремлений уже есть немалое стремление само по себе - мне хватало на настоящий момент. Что-то блеснуло сбоку - ну да, позолоченная арка, памятник сами знаем кому - значит город уже позади. Немного жаль, но впрочем уже почти и нет. Вот громада недостроенного Мемориала, из которой торчат железные прутья, а сразу за нею - покосившийся щит с традиционным пожеланием. Что ж, и вам того же, хоть вы и не едете никуда.

Краем глаза я заметил человеческую фигуру на обочине справа, сразу за дорожным щитом. Пожилой уже мужчина стоял, приподняв руку и голосуя мчащимся мимо машинам. Повинуясь внезапному импульсу, я резко затормозил, съехал с дорожной полосы и дал задний ход, подскакивая на обочинных рытвинах и ругаясь сквозь зубы на себя самого за совершенно необъяснимую блажь.

Голосующий, казалось, был удивлен до чрезвычайности. Он нерешительно подошел, помедлил, прежде чем заглянуть в кабину, а потом проговорил резким высоким голосом с некоторым даже вызовом: "Мне далеко - миль двадцать отсюда, если не больше, хоть и прямо по этой дороге. И мне нечем платить, у меня украли бумажник". Закончив фразу, которая удалась ему с трудом, он тут же отвел взгляд и не увидел, как я кивком пригласил его внутрь. "Ох, простите, добрый день, я с этого должен был начать", - добавил он вдруг, спохватившись и снова глянув на меня своими странными круглыми глазами без ресниц. "Садитесь, садитесь, - сказал я ему, стараясь звучать приветливо и сдерживая ухмылку, - мне по пути". Незнакомец еще поглядел недоверчиво, потом повторил: "Но мне нечем платить", - и, видя, что я не реагирую никак, пожал плечами и уселся наконец на пассажирское сиденье. Я заметил, что у него не было поклажи, и одет он был слишком легко для этого времени года.

"Вы не подумайте, - сказал он сердито через несколько минут, отвернувшись от меня и глядя в окно, - я бы с удовольствием заплатил вам или, скорее, просто воспользовался автобусом, но у меня действительно украли и нет просто ни гроша". "Да я и не думаю", - откликнулся я равнодушно. "Я не проходимец какой-нибудь, и у меня нет привычки врать, - продолжал он. - Просто здесь странная история, я угодил, и там, куда мы едем, я тоже на птичьих правах. А вообще, у меня степень по астрофизике, но вы не верите конечно и конечно правы..."

"Нет, почему же, - я поглядел на него с интересом, - верю и даже очень охотно. Скажите, можно спросить?.. Дело в том... В общем, я давно хотел узнать у кого-то - это правда, что все летит прочь друг от друга - прочь и с огромными скоростями?.. Я имею в виду - расширяющаяся вселенная и подобное тому, или же это все враки? Вы извините, что я так, по-дилетантски, но очень интересно, а сам я далек..."

Незнакомец подумал секунду, глядя вперед на дорогу, потом сказал все тем же своим резковатым дискантом: "Нет, отчего же, это вполне правомерный вопрос..." - и принялся рассуждать о гипотезе большого взрыва и спорах, бушующих вокруг. Глаза его разгорелись, лицо собралось мягкими складками, а руки сновали в воздухе туда-сюда, вычерчивая стремительные кривые, будто дирижируя сотнями одновременных мыслей.

"Взрыв был, и все прочь - да, похоже, - говорил он, поблескивая зрачками, - но был ли только один? В этом наиважнейший смысл, и никто пока не дал ответа. Потому стоит допустить, и тогда - вовсе не только от, должно быть и к, в, а там - столкновение, толчок, новый катаклизм. Хороши принципы, если видно лишь на малую малость, а что если в бесконечность - почему обязана быть только одна? Представьте - много, или нет, пусть только два для простоты - два больших взрыва, и когда-нибудь осколки долетят, смешаются, встретятся - это что, расширение? Нет и еще раз нет, нужно не лениться, глядеть с каждой стороны, только тогда - вся картина. Быть может есть кластеры, фрагменты, разрозненные пятна, и мы - лишь внутри одного, принимая за полноту по слепоте. А вы говорите - довод..."

Он оборачивался ко мне, будто искал моей поддержки, жестикулировал и волновался, повторял некоторые вещи по нескольку раз, спрашивал сам себя и соглашался сам с собой. Я же, вслушиваясь напряженно и боясь пропустить хоть слово, был полон сочувствия к какой-то его тревожной страсти, что была отстраненней и неизбежней всех, известных мне, но знал, что никогда не смогу облечь ни в образы, ни в звуки даже и часть этого сочувствия, даже и крупицу понимания, легчайший намек на собственную тревогу, которую ни выразить, ни объяснить. Пусть и кластеры, пусть сгустки материи, но даже и внутри все разнесено на безмерные дали, как же решиться и охватить взглядом? - думал я, отвечая попутчику невнятными междометиями и стараясь запомнить хоть часть сказанного, чтобы потом поразмыслить над ним без помех. - Так и должно быть, раз нигде не бывает по-другому, но ведь и нет средств, чтобы доподлинно убедиться... Или нужно принять, как есть, и не удивляться более?..

"Вообще, скажу я вам, - продолжал незнакомец, усмехаясь доверительно, - вообще все устроено по-своему, и нет причин гордиться излишней гипотезой - или стыдиться ее, если уж на то пошло. Мироздание не знает устали в разнообразии - у каждого явления своя суть, у каждого предмета, у каждой души. Возьмите хоть нейтринные потоки - вечное дыхание вселенной, задающее ритм и размер, а вот циклично ли оно - это вопрос, и вообще, есть ли у него начало и конец? Или например большие звезды - вы знаете, что у любой своя особая судьба?.. О, это очень интересно и поучительно в каком-то смысле. Одни медленно гаснут, хоть и притягивая на себя все, что вокруг, догорают долгие миллиарды лет, пожирают свои планеты, холодно меркнут. А другие взрываются, не выдержав собственной мощи - и это совсем другое дело, представляете, какое безумство, сколько динамики и движенья, энергии и обломков, какие разные формы... Вот тогда-то все летит прочь, это да, пусть нам отсюда заметно не слишком. Мы и говорим с академической скукой - ну вот, еще одна туманность, несколько десятков галактик, плевое дело по вселенским меркам, - но ведь если отступить на те же миллиарды лет, то какая же яркая была вспышка!.. Нет, нам слишком часто не хватает страсти, - прибавил он, - я думал об этом весь прошедший год - и дома, и в больнице. Я вобще много болел весь прошедший год... Стойте, - воскликнул он вдруг, - мы проехали поворот. Это я виноват - заговорился и пропустил. Я дойду пешком..."

Мы развернулись, хоть незнакомец и пытался возражать, и я высадил его у непроезжей колеи, почти тропы, теряющейся в придорожном кустарнике. "Спасибо вам", - сказал он мне. "Спасибо вам", - откликнулся я послушным эхом и, отъехав, увидел в боковом зеркале, что он стоит и смотрит мне вслед.

Я не спросил его имени, но не корил себя за это. Он ответил на мой вопрос, и это было больше, чем следовало ждать. Что мне имя - оно забудется, как любое слово, как человек, соприкоснувшийся с тобой ненадолго. Траектории пересекутся в точке, будут близки потом в окрестности, незначимой и малой - или хотя бы покажутся близки. Даже мысли найдут моментальную общность, но отдаленья не избежать, как не угадать, когда разомкнутся взгляды - почти все кривые слишком сложны даже для вдумчивых предсказаний, что уж говорить о предсказаниях скороспелых, которыми и пробавляются чаще всего. Разойдутся желанья или импульсы переживаний попадут не в такт - какая разница, когда все на одну мельницу. Надо лишь отдавать себе отчет и не хитрить понапрасну, а что никто не утруждается и не отдает - так мало ли вообще несовершенств.

Пока же отклик какого-то созвучья - ощущение невысказываемого свойства - все еще жил внутри, умиротворяя сознание аккордом фантомных клавиш. Я чувствовал, как что-то отступило прочь, а что-то другое, звенящее, невесомое, напротив вернулось на свое место, покинутое некогда в оторопи и смятении. Звезды, звезды, у каждой своя судьба. Пусть и они не бессмертны, но к чему еще тянуться душой?

Я понял, что жизнь длинна, что я не перешел еще и за половину, хоть печаль осталась во мне, замерев где-то в углу сводчатого зала согбенной фигурой на скамье у колонны. Ей было о чем напомнить при случае, но я видел теперь, что сводчатый зал огромен, и множество звуков витает под потолком, отражаясь от стен и мозаичного пола, перемешиваясь друг с другом, противореча, рассыпаясь, сливаясь в одно. Мир расширился вдруг - да, соглашался я послушно, он не так уж мал, быть может и вовсе не имеет границ, бдительные сигналы-разведчики, рассылаемые во все стороны, не возвращаются обратно - очевидно, не встречая преград. Они несутся, мчатся, не замедляя хода, подобно сгусткам материи, освобожденной взрывом, перекликаясь все тише и тише, а потом и вовсе теряясь каждый в своем пространстве...

Или в своем измерении, прикидывал я тут же, будто вертя перед глазами многогранный кристалл - сколько их, измерений, неужто все были неправы, ограничиваясь расхожими числами? Это завораживало, я будто вновь переживал позабытые предвкушения, и вопросительные знаки почти уже мерещились там и тут. Ни желанья, ни сожаленья, ни сомнения, ни надежды не замыкались более в ограниченный круг вещей, не стягивались обреченно к слову, человеку или месту, выбранным почти что наугад. Юлиан исчез, отодвинувшись в прошедшее, исчезли и прочие лица - растворившись, отмерев, освободив во мне больше, чем было. Я понял, что такой и приходит победа - когда больше не на что пенять, а еще - что свобода моя абсолютна, и пусть доброхоты прикладывают ладонь ко лбу, замечая сочувственно: ты нездоров. Я лишь рассмеюсь - что вы, что вы, это у вас горячка - и мы останемся при своих, но я-то буду точно знать, где припрятаны богатства, а им, прочим, так и будет невдомек до самого конца.

Асфальт негромко шуршал под колесами, дворники смахивали со стекол заморосивший дождь, все было размеренно, упорядоченно и строго. Нечастый миг, я запомню его и отложу в долгий ящик - время покоя, грубоватое приближение безупречности. Жаль, что не разделишь ни с кем - слишком много деталей, и для каждого хоть чуть-чуть, но свои; упростив, выхолостишь суть и сведешь к банальному, которое удручает и без того. Почему и книги полны банальностей? Что это - слабость духа и извечный страх?

"Я за себя", - проговорил я вслух. В этом было множество сущностей, так утверждал Гиббс, и так теперь говорю я, но никто не обвинит, что повторяю за ним. Пусть звучит похоже, но доподлинно не знаешь никогда, и в этом благо, а иначе, право, так легко заскучать. Мне же не до скуки - я раскрыл было рот, чтобы пояснить, почему, но тут же одернул расшалившееся сознание: нет-нет, не нужно болтать лишнего, высказался и хватит. Прикуси язык, помни: о главном - молчок.

Впереди показалась развилка, и я, не размышляя, повернул направо, к выезду на столичную автостраду. Герой возвращается, пусть никто и не встречает героя. Как вы посвежели, просто другой человек. Что это у вас на щеке? - Ничего не говорит...

Потому что больше нечего добавить, признаюсь я с простодушной ухмылкой и тут же поправляюсь - добавить такого, чтобы другие стали слушать. Слова имеют страшную силу, но и равнодушие непробиваемо на редкость - достойная схватка, подтвердит любой, а я не воюю сейчас, мне не нужно сломанных копий. Даже если сбросить шоры или очистить от шелухи, то интересно будет не многим - может быть, лишь мне одному.

Но иногда бывает довольно и единственного собеседника, потому - шелуху прочь:

День долог, говорю я, день долог, и моя машина послушна, как резвый зверь.

Каменные ступени ведут вниз, и скатиться с них - невеликое счастье, но и оно не каждому под силу.

Гиббс не умер - у него была лодка.

Я знаю, у меня теперь нет секрета, но я больше не стыжусь себя.

	contents

© Vadim Babenko.
All rights reserved.