The Black Pelican Part II Chapters 12-14

contents

Юлиан позвонил на следующий день, вскоре после полудня. Я знал, что это он, еще до того, как услышал голос - почуяв врага посредством невидимого магнетизма, вздыбив шерсть и послав в кровь мощную дозу адреналина. Все утро, валяясь в постели, я настраивал себя на нужный тон, то и дело сбиваясь при этом на воспоминание о Мие или еще на что-нибудь притягательное и вовсе не относящееся к делу. Потом пристыженные мысли строились во фрунт и маршировали шеренгами по исхоженному плацу, но через минуту снова разбредались кто куда - до следующей грозной команды.

Все это было в общем ни к чему - я и так знал, что не ударю лицом в грязь, хоть конечно бдительность терять не стоило - первое впечатление определяет чуть не половину грядущих итогов, и его никак не дозволялось смазать. Отчего-то меня не покидала уверенность, что звонок будет непременно и не далее как сегодня, хоть разум и пытался встрять с возможными мотивами задержки или и вовсе отсутствия Юлиановской инициативы, словно готовясь заранее к любому развитию событий, чтобы потом не переживать понапрасну, если ничего так и не произойдет. Разум разумом, но шестое чувство тоже не дремало - его голос был слышнее, хоть, прямо скажем, куда непонятней, и мне не приходилось напрягаться чересчур, чтоб направлять чуткие радары на этот зашифрованный сигнал. Чуть продребезжал телефонный зуммер, и по телу прошла горячая волна, сигнализируя, что мишень вышла на связь, я разом выбросил из головы сторонние раздумья, перечеркнув и стерев с листа, а прежде чем прервать заливающуюся трель, остановился на секунду посреди комнаты и представил себя большим тигром, устремившим немигающий взгляд на жертву, застывшую неподалеку - ощутив мгновенно солоноватый вкус во рту и будто даже узнав торжествующую щекотку звериного рыка, поднимающегося от живота. "Слушаю", - сказал я равнодушно и остался доволен собой: ситуация была под контролем, мой секрет выбирался из полумрака на свет мягкой поступью хищника, привыкшего к победам.

Юлиан, не подозревавший ни о чем, представлял собою радушие и открытость. "Узнал? - вопросил он с ходу, предвкушая нечаянный сюрприз, и тут же затараторил напористо, утверждая догадку: - Ну да, ну да - мир, как видишь, тесен, что ни город, то очередное доказательство. Я и сам, признаться, опешил, услыхав тут про тебя, и звонить решил тут же, не медля - пусть, думаю, старый приятель опешит со мной на пару... Где услыхал? - Ну, не все ж тебе так прямо и расскажи, у каждого, знаешь, свои каналы - и я тоже не сижу на месте, не имею такой привычки. По случаю упомянули, обронили имя... Сказать не могу, но поверь, про тебя судачат серьезные люди - это приятно, я порадовался искренне, хоть конечно по другому быть и не могло, мы с тобой все же птицы столичные, не частые гости в этой дыре..."

Он и дальше распинался в таком же духе, неся какую-то чушь про старые времена и несколько навязчиво напирая на сомнительное "мы". Его доброжелательность не угасала, сдабривая каждую фразу, и только мой опытный слух мог уловить в ней едва различимый автоматизм повадки, отсутствие реальной вовлеченности, словно в металлическом смехе. "Да, это он", - убедился я про себя и успокоился совсем, как в конце трудного пути, когда за поворотом вдруг открывается привычный вид, и понимаешь - почти пришли, теперь с дороги не сбиться.

Я отвечал ему, не усердствуя чересчур и не выказывая особого удивления. Да мол, всегда приятно услышать знакомый голос - и здесь, вдали от благ просвещенности, когда звонит кто-то из старых знакомых, это не может не радовать, как любое разнообразие. Да, я тут уже несколько месяцев, чуть одичал, но не слишком, а про него - нет, не знал, как-то закрутился, и было недосуг спросить. А все же, если не секрет, как он меня разыскал? Ну, если секрет, то тогда оставим, забудем - просто я имею дело с разными людьми, и хотелось бы знать, где пересекаются наши сферы. Ну, ладно, ладно, не хочешь - не отвечай, скажи-ка лучше - сам-то ты здесь надолго?..

И в том же ключе, понемногу будто бы теряя интерес к разговору, несмотря на горячительное воздействие Юлиановских сантиментов, запас которых впрочем тоже был ограничен и вскоре подошел к концу. Я даже позволил себе зевнуть слегка, демонстрируя пресыщенность прелюдией и ожидание дальнейшего развития действа. Конечно была опасность, что он просто закруглит беседу и даст отбой, после чего придется звонить самому, изобретая предлоги и заходя в позицию, полную изначальных слабостей, но уверенность немигающего хищника не покидала меня - я будто знал, что он знает, что у меня есть что-то за душой, большее, чем у него, и оно действительно было, как же иначе, и не только было, но и крепло с каждой секундой. Я словно двигался по кругу, наматывая виток за витком - от тайного плана к живому собеседнику, от него обратно к плану - усиливая с каждым разом ощущение того и другого, находя все больше подтверждений их принадлежности чему-то весомому, крупному, грозному. А в центре этого чего-то располагался я сам - чем не хищник, терпеливо ожидающий удобного момента - и даже радушия не требовалось, чтобы Юлиан сам тянулся ко мне и не желал ускользнуть. Невидимый магнетизм действовал в обе стороны - его силовые линии преодолевали пространство без помех и опутывали паутиной манящего любопытства, с которой трудно тягаться прочностью и в которую всегда так и норовишь попасться по собственной воле.

"Ну что, - сказал он наконец со смешком, решив очевидно перейти к истинной цели своего звонка, - признавайся, делись - ты-то здесь какою судьбой? От нас тебя послать не могли - я сам все списки видел, да и потом я уж знаю, что ты, так сказать, выпал из рядов - заявленьеце черкнул, исчез и никому ни слова. Признаюсь, сразу подумал - что-то не так, что-то задумал наш Витус, таинственная душа, но - никто ни слухом, ни духом, пришлось даже как-то и подзабыть. А теперь вот вижу - не так все просто, прав я был. Признавайся - прав, да?"

"Прав, не прав - это категории относительные, - откликнулся я с легкой иронией, сделав паузу, будто отмеривая слова на воображаемых весах. Бахвалиться раньше времени не стоило, но и занижать себе цену тоже было не с руки. - Относительные в том смысле, что зависят от твоего к ним отношения. Какое у тебя к ним отношение, Юлиан? Небось предвзятое, как и раньше? Тогда ты по всем статьям получаешься прав, и вовсе нечего тебе возразить... Ну ладно, ладно, - добавил я, услышав, что он обиженно засопел, - шучу. В духе старого приятельства, как ты сам обозначил минуту назад. По сути же вопроса имею сказать лишь одно: да, у меня многое на уме, можешь считать это фактом, не подлежащим сомнению. И на уме, и уже почти что в руках - даже может в руках чуть больше. Не скажу, что я сбросил старую кожу, но вот новой-то точно оброс в здешнем благодатном водухе, чему премного рад и чем сдержанно, но твердо горжусь. А насчет таинственной души - это ты зря, это наверное, Юлиан, ты начитался книжек. Не таинственная душа имеет место быть, а новая шкура - понимаешь?"

"Ну да, ну да", - поддакнул мне Юлиан. Не понимаешь, подумал я с удовольствием, и не поймешь. "Ну да, - снова сказал он, потом кашлянул и спросил бодро, как ни в чем ни бывало: - Так ты здесь что - выходит, не от наших? Просто сам по себе?" "Именно так, - спокойно ответил я, - зачем мне наши, то есть ваши? Мешают только". Юлиан довольно хмыкнул, будто разгадав трудную загадку и брякнул напрямик: "Если наши тебе мешают, то значит здесь какие-то помогают. Признавайся - что-то интересное есть? Денежное? С перспективой?"

Вот-вот, сказал я себе, можно и признаться, но тебе вряд ли покажется занятным. Хоть и с перспективой... Ничего, узнаешь - но только в свое время. И приманку мы тебе подсунем, раз сам напрашиваешься - но тоже не сейчас. Все, что требовалось, давно было у меня заготовлено, но я не собирался вываливать это на Юлиана в первом же телефонном разговоре. И вообще по телефону не хотелось - следовало по крайней мере глянуть на него теперешнего и соотнести свое намерение с теми токами и флюидами, что потекут между нами нынче. Они должны оказаться не чета прежним - сейчас-то мне нет резона задираться понапрасну. Да и убеждать, если придется, куда сподручнее с глазу на глаз, нежели посредством колебаний холодной механической мембраны. К тому же я давно наметил себе последовательность действий, а там за пунктом один, "звонок", следовало вторым номером не что иное как "встреча" и только потом, а никак не до, решительное "обман", и мне вовсе не хотелось отступать от задуманного, даже и при том, что всегда надо быть готовым на некоторую гибкость.

"Интересное, Юлиан, есть везде, - сказал я назидательно, вспоминая Арчибальда и его поднятый вверх указательный палец, - только видно оно не всем и не всегда". "Это точно, - радостно согласился Юлиан, - это я и сам всегда говорил. Так значит ты тут раскопал-таки кое-что - даже и со столицей расстался, и словом никому не обмолвился. Ну хитер, хитер..." Я хохотнул вместе с ним и спросил в тон: "Ну а если и раскопал, то что? Почему ты думаешь, что тебе-то обмолвлюсь?"

"Как почему, - удивился Юлиан, - полагаю, я спросил первый - из старых знакомых, имеется в виду. Первый спросил - мне и ответ, нельзя ж так - никогда и никому... Ну и потом, ты ведь неплохо меня знаешь, - спешил он, развивая успех, - я никогда не болтаю лишнего, и осмотрительности мне не занимать. А вот подсказать кое-что могу - я тут к твоему сведению тоже не просто так - и помочь могу, если что, у меня, как ты должен помнить, очень крепкая хватка".

Сам лезет, подумал я, еще и за язык не тянули как следует, а он уже тут как тут - что-то это мне напоминает... Чистейший образчик, ничего не скажешь - что и требовалось доказать. То есть нет, доказано давно, хватит уже с доказательствами - надо делать решительный шаг и не медлить на полпути. Я вздохнул и сказал протяжно, будто понемногу сдаваясь: "Ну... Подсказки мне положим не нужны, но одну картинку я тебе пожалуй показал бы. И историей бы поделился - к картинкам, знаешь, часто прилагаются истории. Но все это, учти, довольно длинно и конечно не телефонный разговор".

"Безусловно, не телефонный, - с жаром воскликнул Юлиан, - даже и не беря в расчет твою картинку. Вон не виделись сколько, чуть не полгода, а ты к тому же еще и с новой кожей - или в новой шкуре... Категорически нужно посмотреть друг на друга, я и сам уже порывался сказать. Посмотреть и побеседовать - без всякой спешки и, я полагаю, без жен. Забыл, кстати, спросить, ты как обустроен по части семейного быта?"

Ну вот, этого еще не хватало, поморщился я про себя и ответил спокойно, игнорируя вопрос о быте: "Что ж, побеседовать, так побеседовать - давай планировать встречу. Тем более, что сейчас и не разберешь, где дела, а где дружеская пьянка - почему бы и нам не совместить одно с другим... Согласен? Ну вот мы и совместим. Значит так, - вдруг снова перешел я в наступление, перехватывая инициативу, - дай-ка я гляну. Вот: завтра могу, потом не могу, потом через неделю два вечера свободны, потом... У тебя вообще как с расписанием?" "Да в общем неплохо, не знаю даже... - засуетился Юлиан, - У меня не очень-то занято. Давай завтра что ли?" Я быстро согласился, предложив с некоторым напором ресторан в "Аркаде", для того лишь, чтобы последнее решение осталось за мной, и распрощался с ним по-деловому, не вспоминая более о совместном прошлом и даже не скрывая, что уже несколько спешу.

Спешить мне конечно было некуда, тем более, что протокол предстоящей встречи был готов и не нуждался в корректировке. Положив трубку, я перевел дух и ухмыльнулся молчащему телефону. Все складывалось неплохо - хищник выдвигался в позицию для решающего прыжка, сфокусировав желтый глаз на беспечной жертве. Только не нужно резких движений, напомнил я себе, спугнуть легко, а потом уж и не нагонишь... Резкие движения, надо признать, были слабым местом, быть может слабейшим из всех, но сетовать на слабости сейчас не стоило - куда лучше было проникнуться осознанием успеха и признать, что в первом разговоре я добился чего хотел.

Теперь предстояло сделать следующий важный шаг. Подсунув Юлиану тряпичную наживку, я пробудил его интерес, но интерес этот нужно было углубить и обратить в неодолимую силу - так, чтобы он сам сунулся в мои сети, чтобы попался на крючок, не распознав, что на нем - лишь блестки и мишура. Необходимые средства были мною припасены - и пресловутая картинка, и какая-никакая история, а с ними - самодовольство, болтовня и обман, фальшивые миры и дутая латунь там, где должно блестеть настоящее золото. Все, как в том самом сообществе, из которого имярек происходит родом, целый ворох придуманных обстоятельств, выстроенных так, чтобы направить объект прямиком в нужную точку, ограничив свободу перемещения и, в идеале, вовсе исключив внезапное ренегатство. Наворотить предстояло немало, но результат оправдывал средства, а если кто и усомнился бы в целесообразности столь громоздкого усилия, то мне до этих сомнений не было совершенно никакого дела. Конечно, можно придумать пути попроще - пригласить, скажем, Юлиана на совместную прогулку к океану, или что-то вроде того - но все простые методы предполагают наличие у него доброй воли, а то и ответной инициативы, что в данном случае не подходит никак. Во-первых, доброй воли может и не оказаться в достатке - что тогда, расписаться в поражении? - а во-вторых, решение должно принадлежать мне, а не ему, это я должен заставить, убедить, склонить, не оставив никакого выбора. Это мой секрет и мой план, и я хочу выступать ведущим, а не ведомым, тем более, что ведомым мне уже приходилось бывать, и не раз...

Хватит, хватит, сказал я себе, сделав несколько глубоких выдохов и вдохов. Адреналин все еще не растворился до конца, лицо пылало, и сознание требовало действий. Сейчас бы в Джан партию-другую, подумалось с грустью, хоть я и знал, что это невозможно - нет ни партнеров, ни даже подходящей доски. Я попробовал было разыграть в уме нехитрую позицию, но скоро потерял нить и загнал сам себя в совершенно бесперспективное построение, развивать которое дальше не имело смысла. Тогда, чтобы отвлечься, я принялся размышлять о Мие и ее разноцветном рюкзачке, затем перекинулся на Джереми и представил их двоих в качестве семейной пары, признавая против воли, что полученная картинка не лишена гармонии. Откуда-то сбоку взялся еще и Арнольд Остракер, да и доктор Немо тоже казалось вплетал свой голосок, то и дело сбиваясь на тонкий дискант, и не было сил отвязаться от них от всех, даже призвав на помощь каких-нибудь эфемерных стражей. Так и прошел остаток дня - в утомительном бездельи и фантазиях, переплетенных вместе, что будоражили, не оставляя следа, как вязкое воспоминание, к которому не подберешь названья.

Утром я спустился к киоску неподалеку и притащил целую кипу свежих газет - с банальною целью как-нибудь занять время. Они быстро набили оскомину - все фразы были похожи друг на друга, а преувеличенная бодрость слов смешила, как чья-то глупость, неловко выставленная напоказ. К тому же, мысли мои витали где-то в ином месте - я сам был себе сейчас и новостью, и занимательным сюжетом; то, что происходило со всеми прочими, волновало меня не слишком. Но часы, оставшиеся до вечера, нужно было как-то убить, и я рассеянно просматривал сводки происшествий и курсы далеких бирж, занудные политические дискуссии и прогнозы погоды на предстоящий сезон, отнюдь не блещущие оптимизмом. По всему выходило, что городу М. не стоит надеяться на улучшение климата, а как следствие и на обретение статуса настоящего курорта, на что сетовали многочисленные авторы, упорно замалчивая тот факт, что сюда и без того валят толпы туристов, привлеченных совсем другими вещами. Забавно, что это пересекалось в каком-то смысле с содержанием обмана, заготовленного мною, но газеты смотрели на проблему будто бы с совершенно противоположной стороны. Я только посмеивался над журналистской склонностью закрывать глаза на главное, упорно пережевывая при этом второстепенные темы, как вдруг что-то сверкнуло, как яркая вспышка, и я впился в небольшую статью, жадно вчитываясь и возвращаясь к некоторым абзацам по нескольку раз.

Какой-то интеллектуал полемизировал по поводу маленьких синих птиц, и этого я никак не мог пропустить, хоть чуть было и не пропустил поначалу, лишь случайно уцепившись зрачком. Конечно, подобная заметка не представляла чего-то особенного по здешним меркам и могла даже быть отнесена к проявлениям дурных манер. "Миф о маленьких синих птицах, занимая особое место в ряду легенд города М., почему-то неохотно вспоминается коренными жителями", - писал автор, сразу задавая брюзжащий тон, и это брюзжание вызывало охоту нагрубить в ответ, что я и сделал бы непременно, попадись он мне где-нибудь на улице. "Но, право, что вы хотите от этих наших жителей?" - вопрошала следующая фраза, и с нею я не мог не согласиться, а дальше следовало упрощенное изложение самого мифа, известного любому, пусть и в интерпретациях, весьма далеких друг от друга.

Пусть для кого-то дурные манеры, но для меня приятный сюрприз - я будто переживал заново давние времена, когда мои сверстники еще казались способными на многое, и все мы пестовали в воображении какие-то особенные судьбы, ждущие нас за ближайшим углом. Маленькие синие птицы наряду с прочими символами, измышленными или вычитанными где-то, служили нам тогда свидетельством романтической сущности мироздания - в противовес сущности прагматической, от которой наши незрелые умы и особенно души почитали за правило откреститься при каждом удобном случае. Свидетельство, признаем, было не очень веским, но молодость предпочитает закрывать глаза на изъяны логики в угоду благородным порывам - и мы старательно обходили стороной скучные въедливые вопросы конкретоманов, вызывающие один за другим все больше и больше сомнений вплоть до отрицания всего явления целиком. Те, кто не верил, не допускались в эфемерный круг - круг беспечных и бесстрашных, от которого теперь не осталось ровным счетом ничего - допущенные же знали цену вещам, непонятным прочим и пробуждающим смутные подозрения, что мир все же не так сер, как его хотят видеть претендующие на правоту. Конечно же потом многие и многие из нас примыкали к той самой правоте, становясь хулителями былой наивности, указывая обличительным перстом в слабые места прежних заблуждений - их и впрямь было предостаточно, но в них ли суть? Нет, суть лишь в том, что очень скоро к правоте перебежали практически все, а оставшиеся единицы ошеломленно вертели головами, чувствуя, что пространство вокруг стало разреженным настолько, что и друг до друга уже не докричаться. Суть лишь только в том, что это произошло в мгновение ока, и все особенные судьбы обратились одинаковыми записями в толстенном томе, который можно даже и не листать - ничего нового там не сыщешь. И еще в том, что от этого на душе глухая тоска, но - "о главном - молчок", а вот Юлиан ответит за все, пусть и не понимая толком, в чем заключается вина.

Что ни говори, а есть знак в упоминании о символе дальней юности, посланном мне случайно накануне решающих действий, думал я про себя, ухмыляясь чему-то и вглядываясь в изложение, будто пытаясь различить в нем чьи-то лица. Если кто-то думает о них, то уже не отмести и не махнуть рукой, и куда труднее закрыть глаза, а мироздание оказывается-таки хоть чуть-чуть загадочнее, чем его пытаются представить те, кому загадочное не по нутру. Приятно, пусть даже и помогает не слишком - имея в виду, что соратников все равно не прибавится. Вот примкнувших к правоте объединяет многое, там соратников хоть отбавляй, а в загадки каждый верит по-своему, еще и зачастую презирая один другого. Но и то, я ищу не помощи, а любого сигнала - подскажите мне, что я все же не один в пустыне - и лишь обмениваюсь сам с собой кривоватой ухмылкой, когда вдруг улавливаю его негаданно, порою в самых неподходящих для этого местах...

Версия брюзгливого интеллектуала почти дословно совпадала с той, которую и я слышал когда-то, еще проживая в столице и не помышляя ни о каких секретах. В соответствии с нею, около двух веков назад неприметный город М., прозябавший в нищете и открытый грозным океанским ветрам, посетила болотная лихорадка неизвестной ранее формы. Вначале к ней отнеслись беспечно, как это бывает всегда с предвестиями крупных бед. Лишь сумашедшие на папертях лопотали порою что-то о конце света, но их никто не принимал всерьез, а первые случаи заболевания, пришедшиеся на ремесленные окраины, остались незамеченными на фоне постоянных россказней о странностях одна страшнее другой, что подстерегают любого достопочтенного горожанина в пустошах за чертой города и даже на тех же окраинах, вплотную прилегающих к ним. Эпидемия однако распространялась быстро, и вскоре лекари забили тревогу, сбиваясь с ног и ожесточаясь от бессилия, а вслед за ними и общественность подхватила слух о подступившем бедствии, с готовностью поддаваясь панике, которую тщетно пытались обуздать призывы и увещевания властей.

Властям не верили, и с полными на то основаниями - по всему было видно, что они владеют ситуацией не лучше, чем любой лавочник или скорняк, а загнутые кверху усы и толстые животы жандармов не свидетельствуют более о твердости градоначальнической руки, как это казалось еще какие-нибудь месяцы назад - все знали, что господин градоначальник устроил безобразную сцену одному из уважаемых докторов, топая ногами и заикаясь от страха, а в его доме будто бы уже тоже есть один или даже двое заболевших. Затем и жандармы стали исчезать с улиц, и листки официальных указов, расклеиваемые в переулках каждую среду, все чаще появлялись на стенах с опозданием, а потом и вовсе перестали сменяться, а те, что уже были вывешены, скоро покрылись непристойными надписями и гнусными стишками.

В конце концов город понял, что надвигается настоящая катастрофа. На заставе вывесили черный флаг для предупреждения неосторожных путников, а горожане старались не выходить из домов без нужды, затаившись в себе и мрачно ожидая страшных симптомов. В церкви то и дело служили молебны, но первоначальный энтузиазм ощутимо поиссяк и там ввиду отсутствия каких-либо сдвигов к лучшему. Один фармацевт объявил было во всеуслышанье, что он-де нашел чудесное средство, превозмогающее напасть, и у аптеки тут же образовалась чудовищная давка, в которой барахтались вместе и бедняки, и уважаемые чиновники. Но уже через два дня со всех сторон поползли слухи, порочащие шарлатанское снадобье, а еще через сутки возмущенная толпа разнесла вдребезги аптекарскую лавку, а ее хозяина, успевшего удрать через черный ход, нашли-таки в доме у родственников, вытащили на свет и затоптали ногами прямо перед крыльцом.

Свою лепту в состояние общей растерянности вносила и необычность признаков болезни. У страждущих наблюдался озноб и желудочный зуд - и это было знакомо, никого не удивляя - их бросало в жар и в холод, они обливались горячим потом, а через минуту покрывались ледяной испариной - и этому согласно кивали врачи и старухи-сиделки, повидавшие немало случаев лихорадки на своем веку. Но наряду с привычным на этот раз творилось и нечто нелепое: больные будто подвигались рассудком во время частых приступов - в безумии шарили зрачками по лицам близких, не признавая их и пугаясь любого голоса, выказывали непонимание человеческой речи и сами не могли связать двух слов, лишь невнятно бормоча что-то про синий цвет, что мерещился им в предметах и людях, запахах и звуках. Синие губы, кричали они в ужасе и отчаянии, синие стены, синий воздух - уберите, перекрасьте, занавесьте... Люди сбивались с ног и пугались друг друга, кое-где даже и здоровым стали мерещиться странные видения, и трудно было распознать, кто уже попал под власть непонятной болезни, а кто еще только ждет своего часа. Казалось, весь город мало помалу сходит с ума; запертые здания будто готовы были вот-вот рассыпаться в прах, на улицах жалобно выли собаки, и в каждом знаке чудилось что-то необъяснимо зловещее. Мучения больных не ослабевали, а лишь усиливались день ото дня, но при этом лихорадка уносила совсем немного жизней, от чего тоже веяло жутковатой необычностью. Умирали лишь совсем уж старые и слабые, число больных неумолимо росло, и все чаще раздавались голоса, что напасти нет и не будет конца, раз даже и смерти не под силу совладать с нею.

Вскоре все окончательно потеряли покой, на каждой улице из открытых окон слышались крики несчастных, клянущих ненавидимый цвет, на окраине случился стихийный бунт, направленный не то на врачей, будто бы разносящих заразу, не то на служителей церкви, бессильных объяснить происходящее. Все понимали, что еще чуть-чуть и бунт повторится с большей силой, обращаясь уже в настоящий хаос, в который выплеснется весь ужас перед неведомым, по какой-то причине избравшим М. для своих чудовищных шалостей. Тогда-то, в шаткий и трагичный миг, в городе появились маленькие синие птицы. Вначале казалось, что с востока надвигаются низкие облака, но потом стало ясно, что это огромные стаи пернатых неизвестного вида, мельтешащих в воздухе подобно быстрым мазкам ультрамариновой кисти. Они влетали в город со всех сторон, кружили над центральной площадью и пустырем перед ратушей, а потом разлетались кто куда, облюбовывая места для временного пристанища. Их было множество, чуть ли не больше, чем жителей, оцепенело задиравших головы и бормотавших проклятия, и к вечеру вся округа стихла, охваченная новым страхом - будто к каждому прилетел его собственный ангел синей смерти, и ни бежать, ни протестовать уже не имело смысла. Люди не говорили ни слова, даже больные умолкли и только беззвучно тряслись под пропотевшими одеялами, а нежданные посланцы щебетали беспечно, рассевшись на кустах и деревьях. Никто не чаял дожить до утра, не говоря уже про следующий долгий день, но ночь прошла, не принеся ни одного смертельного исхода, а с восходом солнца вся крылатая армия снялась с гостеприимных ветвей, сделала над городом несколько кругов и унеслась прочь в направлении океанского берега.

Больше никто никогда их не видел. Эпидемия болотной лихорадки пошла на убыль, страшный синий цвет уже не мерещился более в бредовых кошмарах, а горожане пришли понемногу в себя, предпочитая впрочем всячески избегать упоминаний о случившемся, как о тайном позоре, который к счастью остался позади. Миф однако же передавался шепотом из поколения в поколение, да и не только шепотом - однажды неизвестные сожгли мастерскую живописца, изобразившего маслом что-то похожее на синюю птичку, а в кабаках не раз избивали болтунов, позволявших себе двусмысленные намеки на прошлые дела. Понемногу история обрастала разноречивыми деталями, становясь все более и более безобидной, пока наконец не приобрела форму забавной небылицы, не представляющей угрозы состоянию общественной морали. Тогда ее растиражировали в виде легенды и стали считать достаточно благопристойной, а потом и вовсе выделили в особую статью, вознамерясь возвести безобидных пернатых, или скорее предание о них, в ранг одного из городских символов. Это привело к появлению уродливого монумента на подъезде к городу, на чем пыл сам собою сошел на нет и вскоре уступил место прежней настороженности, так что о маленьких синих птицах до сих пор весьма неохотно заводят речь, особенно в общественных местах, и это легко проверить на собственном опыте, рискуя правда нарваться на неприятности.

Почему? - вопрошал автор-интеллектуал и пускался затем в многословные мудрствования, которые я читал уже по инерции, подавляя зевоту. Право же, комментарии на полях почти всегда бывают излишни, а зачастую - смешны и жалки, как попытки отставшего пассажира запрыгнуть в давно ушедший поезд. Мне захотелось даже поделиться возмущением с кем-нибудь - например с Любомиром Любомировым, который конечно не упустил бы лакомого кусочка и приложил бы умника по всем статьям, но Любомир Любомиров был далеко, и все были далеко - один лишь Джереми обретался под боком, но с ним, боюсь, не получилось бы достойного разговора.

"Наша социальная среда поспудно отторгает историческую память о вмещательстве со стороны, пусть даже и с благими целями, подозревая к тому же, что мотивы и средства вмешательства не были осознанны должным образом. Попытки же осознать их заново отчего-то не удаются", - витийствовал автор, явно завороженный собственным красноречием. Не в силах более сдерживать раздражение, я громко фыркнул и швырнул газету в угол. Да, усложнения разъединяют, сразу думаешь, что дураки - это редкостная напасть, почище болотной лихорадки. И никто ведь не прилетит, чтоб от них избавить - попытки избавиться "отчего-то не удаются", как некоторые тут уже выражались выше. А маленьких синих птиц я люблю всей душой, и какая мне разница, были ли они на самом деле, и кто и почему боится упоминания о них.

Жаль конечно, что каждый, кому не лень, лезет туда же со своим мнением, думал я, успокаиваясь понемногу, но все же и от них можно отгородиться - вот и я обособился кирпичными стенами, арендовав их у Аркады по доступной цене. Лежу и размышляю о чем хочу - хоть о старых мифах, хоть о Юлиане, наворачивая загадочностей и усложнений сколько угодно душе и готовясь палить изо всех своих пушек по кустам, безобидным для прочих. Быть может кое-что достойно лучшего применения, но кто осудит за то, что разбазариваю зря? Никто, ибо никто не знает, знает только Миа, но она не выдаст, потому что она за меня. Кивнув сам себе, я тяжело вздохнул, глянул с неприязнью на газетные листы в углу и поплелся в душ, чтобы освежить пылающую голову и сосредоточиться на встрече с Юлианом, до которой оставалось не так уж много времени.

Ресторан гостиницы "Аркада" ничуть не походил на внушительное заведение Гиббса, в котором я столкнулся впервые с местными жителями и их нравами. Впрочем Пиолин мог наврать, и те несколько залов, быть может, не имеют к Гиббсу никакого отношения, но мне легче согласиться, что имеют - по крайней мере, воспоминание тогда естественным образом опирается на материальный объект, и дальнейшие траектории расходятся именно от него. Место же нашего с Юлианом рандеву оказалось столь невыразительным, что едва ли могло претендовать на роль вещественной вехи или хотя бы ее фасада - на роль чего-то, что само выскакивает на первый план при малейшем напряжении памяти, спеша сообщить горящими буквами - вот: здесь они встретились вновь.

Я опоздал на пять минут и увидел Юлиана уже сидящим за неудобным столиком у центральной колонны. Он стал серьезнее, и бородка придавала ему ненатуральный облик, но не узнать его было нельзя - фото, предоставленное Джереми, оказалось мне ни к чему. Юлиан же глянул на меня с некоторым замешательством - наверное все же мои недавние скитания наложили какой-то след, или может достигла своей цели маленькая шалость с одеждой - незадолго до встречи я, осененный вдруг внезапной идеей, бросился в магазин готового платья и приобрел щегольский костюм из тонкой английской шерсти, севший очень даже неплохо. Наверное до того он не видел меня ни в чем, кроме простецких брюк со свитерами, и перемена явно произвела на него впечатление. Я довольно ухмыльнулся про себя и тут же, подозвав метрдотеля, устроил тому небольшой выговор, утверждая, что заказывал стол у окна в углу зала, куда нас в конце концов и препроводили, извиняясь за непонятливость.

"Н-да, - сказал Юлиан, глядя на меня задумчиво и покачивая головой, и прибавил бодро: - А ты совсем не изменился", - не желая как видно признавать обратное. "Вот видишь, - легко откликнулся я, - время идет, а мы не стареем. Хоть ты, прямо скажем, какой-то стал другой. И эта бородка... Или мне кажется только?"

Ничего "другого" в нем, право, не просматривалось. Тот же взгляд, исполненный добропорядочного нахальства, те же правильные черты с несколько полноватыми щеками и волевым подбородком, наверняка привлекающим женщин, та же всегдашняя улыбчивость, что, помнится, вызывала у меня желание нагрубить без всякого повода. Только морщины наметились чуть резче и слегка опустились углы губ - но это вполне можно было и не заметить, а заметив, списать на усталость или недостаток сна.

Мы спокойно разглядывали друг друга, обмениваясь фразами, не значащими ничего, потом долго обсуждали скудное меню и несколько раз посылали официанта на кухню для уточнения деталей. Наконец со всей предварительной суетой было покончено, и над столом повисло неловкое молчание - наступало время переходить к чему-то существенному, но оба медлили с этим, предоставляя собеседнику право начать первым.

Первым начал Юлиан и сделал это довольно-таки неожиданным для меня образом. "Что ж, - проговорил он, едва заметно вздохнув, - не знаю, какие до тебя доходили сплетни, но нужно наверное сразу сказать, чтобы покончить и забыть: да, мы живем вместе, и здесь я тоже с ней, хоть, признаться, происходит это нелегко - работу она найти не может и скучает ужасно". Он сложил руки на груди и посмотрел на меня с важным видом, готовый будто проявить и твердость, и выдержку, какое бы впечатление ни произвело на меня это известие. "С кем это, с ней?" - спросил я рассеянно, словно размышляя о чем-то постороннем, хоть конечно же сразу понял, что речь идет о Вере и ни о ком другом. Я даже чуть было не расхохотался, вновь, как и в разговоре с Джереми, удивляясь про себя полному своему равнодушию по поводу ожившего призрака, еще недавно казавшегося столь грозным.

"Ну как, с кем, - протянул Юлиан чуть разочарованно, - Вера Гуттенбергер, неужели не помнишь?" "Ах Гуттенбергер..." - я выпятил губы и направил взгляд куда-то в туманную даль с выражением мрачной задумчивости, наполовину ожидая, что внутри и впрямь всколыхнется что-то и обожжет, как хлыстом. Ничего не произошло, даже ни одной картинки не мелькнуло перед глазами, и я вяло закончил, разочарованный не меньше его: "Да, теперь вспоминаю. Был у нас с ней эмоциональный эпизод. Эмоциональный, но весьма уже давний..." Тут нам очень кстати принесли вино, и мы занялись дегустацией, а когда официант ушел, я спросил Юлиана как ни в чем не бывало: "Так она теперь с тобой? Вот умора - а как же муж?"

Юлиан, взглянув на меня недоверчиво, стал рассказывать про себя и Веру, а я лишь посматривал в ответ весело и открыто и пошучивал порой, искренне забавляясь ситуацией. Вот еще бы и ее сюда, фрау урожденную Гуттенбергер, теперь по-видимому снова ставшую фряйлин, то-то был бы полный комплект для пошловатого анекдота, а то и романа. Трое из треугольника (многоугольника, стоило бы сказать по правде) встретились в изгнании и поминают минувшие дни. Впрочем она бы конечно же перетянула внимание на себя, нарушая хрупкий баланс, и все кончилось бы заурядной ссорой. Экая скука. А Юлиан хорош - и разглагольствует будто всерьез. Или все же притворяется?

"Да, это было тяжело - и для нее, и, признаюсь, для меня, - говорил тем временем Юлиан, доверительно подавшись вперед, - но муж исчез - то есть это она исчезла, потому что он, между нами говоря, оказался редкостной свиньей. Конечно, понять его можно: в такой-то ситуации - кому понравится? Сначала она ему про тебя - неожиданный взрыв страстей, ослепление чувством и т.п., ты и сам помнишь наверное - он и терпел себе втихомолку, а потом оказалось, что еще и одно кончиться не успело, как другое началось, - Юлиан смущенно хихикнул, - не в обиду будет сказано - дело прошлое, как ты сам заметил, что уж теперь обижаться. Тогда-то он терпение потерял и стал по-своему так бузить - то сцены ей устраивать по вечерам, обзываться там и все прочее, то на разговор вызывать серьезный, в смысле значит определиться на будущее. Надоел ужасно. Ну а Вера наша..."

"Твоя, - заметил я ему аккуратно, - твоя, не наша". Призрак призраком, пусть и неживой, но чрезмерная вольность манипуляций, даже и с его тенью, все одно коробит, как ни крути. "Ну да, - неохотно согласился Юлиан, - извиняюсь за неточность". Он отпил вина и повертел бокал в руках, будто раздумывая, стоит ли продолжать. Я ободрил его кивком, и он снова заговорил, теперь уже старательно избегая местоимений.

"Так вот, Вера, она тоже, знаешь, не железная. Как-то раз случилась у них беседа по душам, и он все ей объяснил: и кто она была, и кем он ее сделал - в общество ввел и платьев накупил, и отличать научил настоящие вещи от всякой дешевки - и на чьи деньги она живет припеваючи, позволяя себе неожиданные взрывы один за другим. Тоже прав в каком-то смысле, - Юлиан покривился, - но слушать такое никому не по душе, так что она взбрыкнула, как норовистая лошадка, и заявилась ко мне на ночь глядя, вся в слезах - все, говорит, не могу больше, что он себе позволяет, жалкий писака детских книжонок, что он может понять про чужую жизнь и чужие страсти? Да, соглашаюсь, ничего, а сам чувствую - тут-то моей свободе и конец, но не выгонять же ее назад, некрасиво как-то. Таким вот толком все и разрешилось - на другой день она перевезла вещи, и стали мы жить вместе, по обоюдному как бы решению, хоть я и не понимаю, в какой момент меня об этом спросили. Я все ждал, что супруг образумится и затребует ее назад, а там глядишь опять пойдет по-старому, но он ни в какую - ни звонков, ни писем - напереживался наверное крепко, так и не отошел. А потом вскоре завертелась эта история с командировкой - очень все хитро, с этим стажем, знаешь, новая должность может светить, а без него трудновато - ну и конечно желающих набилось больше, чем нужно, пришлось покрутиться, не упускать же, а за всем этим на личные дела и сил не осталось - пусть, думаю, идет как идет. В результате и в командировку поехал, и Веру с собой потащил - она так вцепилась, что не очень-то и оторвешь, а теперь вот на стенку лезет от скуки, потому что заняться нечем. Но это ничего - еще пару месяцев и назад, а там-то мы посмотрим, как дальше... Но ты не подумай, - воскликнул он вдруг встревоженно, - я на самом деле не жалею совсем. Вера - она знаешь какая? Красавица и вообще... Ого-го. Ну ты сам должен помнить, чего я тебе буду..."

"Помню, помню", - поддакнул я ему великодушно, прикидывая про себя, насколько меня самого обрадовало бы внезапное вторжение любовницы, неверной моей Веры, предмета страсти истинной и жаркой. Сейчас по крайней мере я не испытывал к Юлиану никакой зависти, даже и непонятное сочувствие шевельнулось внутри, но я тут же изгнал его прочь, прикрикнув грозно - не до сочувствий, перед тобой враг. В любом случае, нужно отметить как плюс будничное окончание драмы - всегда приятно знать развязку, тем более что я вовсе не считал себя оставшимся в дураках. Интересно, как было бы раньше, если б слухи дошли еще в столице? Впрочем все равно, а чтобы разобраться до конца, нужно бы глянуть на фрау-фряйлин Гуттенбергер нынешними глазами... Жаль, что этого нет в моем плане.

Словно читая мои мысли, Юлиан спросил сердито: "Ты может хочешь увидеться с ней? Так, потолковать о житье-бытье?" Я лишь покачал головой, глядя на него без улыбки. "Ну да, ну да", - покивал он понимающе и, будто удрученный собственным монологом, сморщил лоб и стал торопливо поглощать закуску. Я последовал его примеру, и какое-то время мы молчали, раздумывая каждый о своем. Юлиан впрочем быстро пришел в себя и стал расспрашивать теперь уже о моей личной жизни с простоватой настойчивостью друга детства, каковым он мне вовсе не являлся, и я, чтобы закрыть эту тему, сообщил ему небрежно, что конечно встречаюсь тут с весьма привлекательной девицей - с одной и той же, и уже довольно долго - но не стал вдаваться ни в какие детали, так что ему пришлось волей-неволей от меня отстать.

Вскоре все было съедено, и мы откинулись на спинки стульев. На улице сделалось совсем темно, наши профили отражались в оконном стекле, обесцвеченные тусклым электричеством фонарей. С кухни потянуло горелым, и пожилая дама за соседним столом тут же фыркнула возмущенно, оглядываясь по сторонам в поисках кого-нибудь из прислуги. Мы встретились с нею глазами и обменялись сочувственными гримасами.

"Что с карьерой? - поинтересовался я, вновь разворачиваясь к Юлиану, - Ты, как всегда, удачлив и перспективен?" Тот ухмыльнулся с показной скромностью и начал обстоятельный рассказ о служебных делах, нити которого я скоро потерял, даже и не пытаясь вникать в их вязкие хитросплетения. Кто-то предлагал прожекты, собирая вокруг себя легковерных сторонников, другие выступали со своим, ссорясь и строя козни, иногда в верхах вдруг раздавался некий "звонок", о котором Юлиан говорил с почтительной важностью, понижая голос, и после этого все перемешивалось вновь - прожекты отменялись, сторонники разочарованно разбегались в стороны, готовые примкнуть к соседнему организующему началу, и тут же возникали новые веяния и новые планы, на гребне которых выдвигались очередные временные герои. Иногда случалось настоящее событие сродни сдвигу ледниковых пластов, кто-то поднимался выше, а другого или других безжалостная среда выдавливала прочь или запирала намертво в глухом тупике, из которого, все знали, уже не было хода дальше. Таковые метаморфозы снова мутили подводное царство, переписывая невидимые списки и перетряхивая формуляры - окружающие чихали от пыли и замирали, слушая шелест страниц, а протерев слезящиеся глаза, приглядывались к ландшафту, и все начиналось вновь. Я конечно же хорошо помнил, как это действо выглядит изнутри, но взгляд Юлиана был куда более целеустремлен и потому узок и нечуток, так что его интерпретация карьерных перепитий казалась мне плохим пересказом и без того малограмотной пьесы. Он однако находил в ней содержание, скрытое от моего расслабленного зрачка, и порою вдруг делал заключения, поражавшие своей неочевидностью, как драматическая пауза в неподходящий для нее момент. Но, без сомнения, ему было виднее - он сообщал мне с гордостью, что расчеты оправдывались один за другим, а замышляемые комбинации по большей части приводили к маленьким промежуточным успехам. Где-то впереди маячил и успех настоящий, ради которого и затевались локальные схватки, и командировка в город М. - большой кстати секрет, в который не посвящали кого попало вроде меня - тоже должна была стать частью грядущей картины, но что это представляло из себя на самом деле, он сообщить отказался, будто бы из суеверия, да и мне, право, было безразлично вполне.

Через какое-то время я стал поглядывать в сторону и перестал поддерживать разговор, так что Юлиан понемногу сник и потерял большую часть куража. Он по-прежнему важничал, напускал тумана и показывал изо всех сил, что ему-то есть, что скрывать и чем гордиться втайне или на виду, но за внешней бравадой замаячили будто иные мысли, на которые его сознанию приходилось отвлекаться вольно или невольно. Один раз он даже споткнулся на какой-то фразе и перескочил невпопад с одного на другое, глянув на меня с неудовольствием, будто это я его сбил, но я никого не сбивал и обвинить ему меня было не в чем.

Потом нам наконец принесли горячее - острый венгерский гуляш, приготовленный без всякой изюминки - и Юлиан окончательно увял, словно почуяв мое пренебрежение к событиям далекой жизни, которую я оставил без сожалений, явно отыскав что-то иное взамен. Я знал, что рано или поздно он сам проявит интерес к этому иному - за тем и пришел, и не уйдет, пока не выпытает все что сможет - и ждал терпеливо, настраивая себя на трудную роль обманщика, чей обман никак не должен быть раскрыт. Главное было не в словах, словам всегда поверят, если произнести их как нужно, но вот именно к этому "как нужно" следовало отнестись со всей серьезностью, ибо во лжи, правдоподобной до слез, выстрел дается только один, и цель должна быть поражена в самую середину.

Покончив с гуляшом и запив его как следует терпким вином, чтобы охладить горящие рты, мы закурили и вновь уставились друг на друга. Я видел, как Юлиан борется с любопытством, изо всех сил скрывая нетерпение и прикидываясь самодовольно-беспечным и уверенным в собственной значимости. "Знаешь... - сказал я ему с нажимом, просто из желания немного подразнить, и наклонился вперед по его же примеру, будто подчеркивая важность предстоящего признания, - Знаешь, моя подруга отправила бы это блюдо в помойку после первой же пробы. Удивительно небрежно приготовлено, ты не находишь? Она вообще у меня славянка, а они знают толк, если что-нибудь из мяса..." "А, да-да", - откликнулся насторожившийся было Юлиан, отвернулся в сторону разочарованно и стал ковырять во рту зубочисткой, прикрыв ладонью нижнюю половину лица. Я заметил, что его бородка подстрижена с одной стороны чуть неровно и удивился про себя - раньше за ним такого не водилось, уж к чему, к чему, а к собственной внешности он относился с чрезвычайным вниманием. То ли провинция так действует, то ли постоянное проживание с Верой Гуттенбергер, подумал я, но дальше гадать не стал - к делу это не относилось. По крайней мере, до поры.

"Так что вот, трудимся помаленьку, - скучно произнес Юлиан и зевнул, - растем, так сказать, а для того и лишения терпим - навроде этой дыры. Тут, как ты правильно заметил, и накормить не могут по-человечески, а про остальное - что уж говорить..." Он поерзал на стуле, взял новую зубочистку и стал вдруг жаловаться на город М., расписывая с неприкрытой горечью, как ему тут неуютно, и с какою радостью он убрался бы отсюда при первой возможности.

"Нет, ты скажи, - спрашивал он меня, злобно поблескивая глазами, - скажи, чего они тут пыжатся, все как на подбор? Им бы сидеть и помалкивать - дыра, она и есть дыра - но они не молчат, а если молчат, то хорохорятся и явно что-то такое думают про себя. Незаметно так, тихой сапой, этаким неслышным шепотком - но потешаются, ропщут, осуждают за спиной - а с чего? Чем у них тут намазано? Я никак не пойму".

Юлиан закурил сигарету и посмотрел на меня, наверное ожидая поддержки. Никто однако не собирался ему поддакивать, тем более, что такие настроения вовсе не входили в мой план и даже в чем-то ему перечили. Поэтому я лишь усмехнулся многозначительно и спросил будто в полушутку: "Ну и чем же тебя обидели? Обозвали как-нибудь или еще что?"

"Скажешь тоже, - хмыкнул Юлиан, - если бы обозвали, я бы ответил. Нет, со мной все вежливы и смотрят с почтением - ну я же разбираюсь кое в чем, не просто так, - он непроизвольно выпятил грудь. - Но как-то чувствую, все себе на уме... Не схожусь я с ними, нет у меня подхода, хоть я всегда умею найти подход. Почему каждое усилие зря? Мне непонятно... Непонятно мне!" - повторил он, упрямо надув губы, и уставился в пространство.

Я все так же, с полуухмылкой, глядел ему в лицо. Забытая сигарета тлела в пепельнице, дым поднимался вверх, разделяя нас двоих, словно невесомый занавес. "И еще ведь в столице все уши прожужжали, - продолжил Юлиан, вновь не дождавшись от меня сочувствия, - одни-то прямо говорили - завянешь ты там, а другие будто даже и завидовали - ах, чудеса, ах, легенды... Ну почитал я в книжках про легенды - занятно, да, хоть и глупость по-моему - а где чудеса, так я не заметил что-то, наверное придумано все. И еще - ах, дюны, дюны... А этих дюн я и в глаза не видел, все как-то недосуг, да и потом, что там такого может быть в дюнах, о чем вразумительно написать нельзя? Вот и я думаю, что ничего не может, - кивнул он, заметив, как я неопределенно пожал плечами, - а тут-то все такое из себя строят, будто и впрямь что-то есть. Но спроси кого - так, в открытую - ничего тебе не скажут, только посмотрят, как на слабоумного, и будто улыбнутся про себя, а ты гадай... Или взять хотя бы это, про синих птиц - им памятник стоит, а за что памятник, знает хоть кто-то? Думаю, никто не знает - я пару раз интересовался, так от меня отвернулись просто, словно я неприличное что сделал - ну не дикари? Ничего ведь не сделал, просто спросил, что уж и ответить нельзя?.."

Он продолжал обиженно бубнить, пока к нам не подошли с вопросом о десерте, и говорил еще что-то после того, словно поддерживая разговор на холостом ходу и не имея представления, куда двигаться дальше. Пора действовать, решил я, жертва раскрылась и выказала слабость, хоть никто ее к этому не подстрекал. Я опять представил себя тигром, сужающим круги, и еще потрогал метку на щеке, чтобы настроиться на нужный тон. А Юлиан хорош... Все-таки он изменился за эти полгода - терпения поубавилось, а когда любопытство гложет, то готов наверное смотреть снизу вверх. Зазорно ему, не зазорно - даже и не разберешь.

"Послушай-ка, - сказал я твердо, и он тут же встрепенулся и навострил уши, - ты вот жалуешься и сетуешь, но все это пустое, эмоции одни - даже странно, что ты им так подвержен... К тому же, если хочешь знать, не так тут все и плохо, просто ты чувствителен чересчур и недостаточно настойчив".

"Я чувствителен? Я не настойчив? - изумился Юлиан, и я с удовольствием глянул в его озадаченное лицо, понимая, как непривычно ему слышать такое от меня, - Ну ты скажешь..." Он покрутил головой, а я лишь подтвердил спокойно: "Ну разумеется", - и тут же заговорил убедительно и горячо, будто пришла моя очередь делиться откровениями, так и рвущимися на язык.

"Город М. не так уж и мал, - повторял я то же, что слышал когда-то от Пиолина, - его не обозреть так просто и так быстро в нем не разобраться. Зная тебя немного, полагаю, что ты и тут тороплив в суждениях, но иногда никак нельзя без пауз - чтобы созерцать неспешно, будто ничто тебя не гонит. Иначе, поверь, тебе не откроется многое, то, что не бросается в глаза и ускользает прочь, хоть и кажется через месяц, что весь город - вот он, как на ладони. Даже если изучить карту - а у меня есть очень хорошие карты - то нельзя не отметить хотя бы одно-два странных места, в которые так и тянет забрести или заехать на досуге, потакая какому-то неясному зуду. А есть еще и другие странности, что даже и на картах не обозначены никак - к ним так легко не подберешься, надо постараться и поискать ходы или встретить нужных людей, которые быть может поначалу даже и не захотят с тобой говорить..."

Юлиан глядел с недоверием, но я твердо гнул свое. "Понятно, ты не из тех, кто падок на странности и доверчив, как дитя, - внушал я ему, старательно выговаривая каждое слово, - но и тебе придется признать, глянув попристальнее, что тут идут свои игры, которым не навяжешь правила извне, и в которые тебя не берут, потому что здешние правила ты боишься даже и пробовать. А зря, скажу я тебе, очень зря - они конечно не многим по нраву, но зато те, кто решаются, в накладе не остаются... Торопливость применима не всегда, поспешность выводов порою заводит в тупик и выставляет на смех - ты ж наверное не хочешь, чтоб над тобой смеялись, чуть не показывая пальцем? Так не спеши выводить следствия, Юлиан - хоть даже про тех же, как ты выражаешься, синих птиц. Я слышал о них куда больше твоего и могу, если хочешь, рассказать при случае, но и то не берусь судить о монументе, который ты так легко обзываешь памятником - да и то, ведь и памятники понапрасну не ставят, нам вот с тобой никто не удосужился изваять даже по завалящему камешку. А ты - дикари, дикари... У любых дикарей, знаешь ли, может водиться свое языческое золотишко, которым не разбрасываются попусту, если можно наложить руку..."

Я покачал головой, глянул на молчащего Юлиана с упреком и сказал с некоторой даже обидой: "А про дюны - это уж и вовсе зря, если в них не был, то лучше понапрасну не молоть языком. Дюны - это особая песня, поверь, я был и в них самих, и в деревнях у южного края; чудеса, не чудеса, но там своя жизнь и власть тоже своя. Не очень-то и померяешься. Многие, между прочим, на этом сломали зубы - потому и вслух про дюны говорить не любят, редко-редко кто-нибудь упомянет, но и то лишь намеком - попробуй пойми..."

"Вообще, если приглядеться - непочатый край, - добавил я задумчиво. - Ты думаешь, тебе это не нужно - может и не нужно, если преуспеешь в чем-то другом, но ты, я гляжу, не очень-то пока преуспел - да, не очень-то, не кривись, будем уж откровенны - так стоит ли проходить мимо, как и многие из тех, что так хотят сюда, а потом сдаются, даже и не попытавшись как следует? Не мне тебе советовать, но я скажу, даже и не советуя: так легко порой пройти мимо - но ведь потом ни в какую уже не вернуться назад. Столица, карьера... Знаешь, что тут творится сейчас с океанским камнем? - Вот, а есть люди, которые знают доподлинно и используют себе во благо. Есть и другие, что расчерчивают пресловутые дюны на равные куски, квадрат за квадратом, а потом проходят один за другим и заклеивают на схеме липкой бумагой. Думаешь, бессмыслица? - Ан нет, каждый квадратик стоит звонкой монеты. Есть еще северные женщины поразительной красоты, стосковавшиеся по теплым странам и ни за что не желающие отсюда прочь - это тебе не Вера Гуттенбегер, что сама не может себя занять. И наконец... - я сделал короткую паузу и набрал в грудь воздуха, вновь тронув для верности обезьянью лапку, - и наконец тут есть то, что ждет на обещанной картинке - перспективная стратегическая магистраль, не больше и не меньше - и она одна быть может стоит остального, о чем я тебе наговорил, но - всему свой черед, сейчас и до нее дойдем без спешки".

Главные слова были произнесены, следовало теперь дать время на их осмысление. Я отвернулся, подозвал официанта и попросил любезно: "Принесите-ка нам еще бутылочку, да и фруктов каких-нибудь посвежее". Потом побарабанил пальцами по подлокотнику, отломил кусочек хлебной палочки из корзины посреди стола, сунул его в рот и одарил Юлиана открытой улыбкой. Тот все еще был настороже и пощипывал свою бородку, но глаза у него поблескивали, да и поза выдавала безусловный интерес. Вялость его исчезла без следа, и он больше не походил на легкую мишень, придавленную обстоятельствами и готовую раскрыть все свои слабости. Жалобы были забыты и сомнения отброшены в сторону - он будто тоже теперь караулил добычу, которую боялся спугнуть. На секунду я задумался об этом - как мы оба выступали ловцами, а не жертвами в наших собственных мирах, и кто же тогда жертва на самом деле - но вновь одернул себя, отвлеченные размышления были неуместны. Не терять концентрации, приказал я мысленно, разливая вино, и подмигнул Юлиану, подняв свой бокал.

"Еще раз за встречу", - я сделал глоток и тут же, не медля, полез во внутренний карман своего новенького костюма, достал лист бумаги, сложенный вчетверо, развернул и положил перед Юлианом. Тот немедленно уставился в него, не меняя при этом позы и лишь скосив острый прищур. "Вот и картинка, - объявил я торжественно, - а на ней - все, что нужно для дальнейшего понимания. Конечно, так сразу не разберешь, но картинка не одинока. К ней еще прилагается рассказ, как ко всякой стоящей вещи, особенно нарисованной или вылепленной с натуры. Эта не с натуры, хотя кое-что можно и узнать - пусть лишь схематично, как на чертеже, но и голая схема зачастую чрезвычайно помогает делу, хотя бы просто фиксируя на предмете блуждающий глаз. А за ним и блуждающий ум, блуждающую мысль - ибо нет ничего опаснее для любого дела, чем заплутать мыслью и очутиться внезапно вовсе не там. Вот смотри..." - и я стал водить пальцем по листку, разъясняя несколько оторопевшему Юлиану, как на нем представлена местность: город М. неровным пятном, океанский берег волнистым контуром, между ними - сыпучее месиво мелких точек, обозначающее дюны, и над точками - широкое полотно, бетон и сталь, гордость моей фантазии, бесстрашно выпущенной на волю.

"Вот она, магистраль, - говорил я с некоторым даже восторгом, - магистраль стратегической важности и стоимости соответствующей, а я - ее главный магистр и стратег, а возможно еще и тактик, но это - впереди. Пока же обойдемся сугубо предварительными допущеньями - вот дюны и берег, вот город, окруженный болотами, вот ровная полоса, соединяющая две точки - и от них пойдем дальше - посредством истории, что была обещана в том же наборе. Обещана, заметим, неизбежно, иначе и быть не могло - история и картинка тоже как две точки, два отстоящих ракурса, и от них идут отдельные лучи, в перекрестьях которых и восседают те, кто способен понять ситуацию на все сто. Например я, - я скромно потупился, подумав мельком, что доктор Немо мог бы и обидеться на неприкрытый плагиат, - но и не только я, и не один, и вот с тобой хочу поделиться тоже, кое-что предполагая впереди... Но - потом, потом, сначала выпьем", - я вновь схватил бокал, отхлебнул торопливо и, глядя теперь на Юлиана в упор, стал выкладывать заготовленный сюжет, которому и сам уже верил, настолько он стал для меня привычен и даже похож на правду.

"Представь себе скитальца, что въезжает в город М., не имея ни планов, ни отчетливых целей, - говорил я, постукивая пальцами в такт словам. - Он бездомен, он безработен, мосты сожжены и связи обрублены одним махом. Почему так случилось? Не будем углубляться в незначимое, согласимся на том, что захотелось стать другим, и некому было остановить, так что - порыв, смятение, побег. Заявление на стол, как напомнил сегодня ты сам, прощание наспех, и ничьих безутешных слез. Таким вот образом объявляется он в этом городе, о котором знает исключительно понаслышке и не имеет в знакомцах ни одной живой души, и начинает обживаться, не представляя пока что, для чего ему город, и для чего городу он. Весьма безрадостное начало, впереди маячат тупики и безденежье, и надежды никакой. Того и гляди все кончится бесславным возвращением и новым витком неудач, но вдруг скитальцу улыбается судьба - той самой своей нечаянной улыбкой, которую все ждут денно и ношно -улыбается очень скоро, чуть ли не на следующий же день, и самым к тому же неожиданным образом..."

"Представь себе: вечер, людное кафе, - продолжал я вальяжно, - я сижу и потягиваю коньяк, наслаждаясь одиночеством, которое вот-вот уже, чувствую, начнет приедаться. Все вокруг спокойно и мирно, провинциально и скучно, но вдруг - нате вам, безобразная сцена. Откуда-то появляются молодчики в черных куртках - трое или четверо, я даже не разобрал - столик рядом со мной опрокидывается в момент, двое мужчин пятятся к стене, ну и - крики, ругательства, первая кровь... Как-то все завертелось, и я чуть ли не в самой гуще, а потом - вижу, как в замедленной съемке: кто-то в черном тащит из кармана железную цепь, а перед ним, спиной, один из тех, на которых собственно нападают, занятый кем-то другим и не замечающий, что вот-вот может стать трупом. Тут что-то меня подбросило, как пружина - очень наверное было эффектно со стороны: я вскакиваю, хватаю свой стул, швыряю его в черную куртку, что-то ору... Ну, меня тут же пинают в бок, потом гаснет свет, в темноте уже вовсе ничего не разобрать, а кончилось все очень даже прозаично: явилась полиция, молодчиков увели, а меня те двое чуть не насильно усадили с собой за вновь накрытый стол для вынесения благодарностей и распития успокоительного. Тут-то все и началось..."

Я отпил из бокала и поискал глазами сигареты. Руки у меня слегка дрожали - драка в ресторане Пиолина будто вновь пронеслась перед глазами вся до последнего кадра, как ускоренное кино. Юлиан протянул мне открытую пачку с некоторой поспешностью, что было хорошим знаком, я закурил и повторил, покачав головой: "Да, все и началось".

"Один из них оказался королем здешних архитекторов, и мы с ним нашли общий язык, - вещал я дальше, наблюдая, как растет его нетерпение. - Мне конечно же пришлось приврать, чтобы несколько изменить свой профиль, но все сошло с рук и никаких подозрений не вызвало. Так я и не понял, кто на них нападал и за что, по-моему, все из-за его спутника, который кстати тоже был непрост, хоть и по другому ведомству, но это не суть - главное, что на следующее утро я очутился у архитектора в гостях, а там - планы, макеты, и понятно, что меня приглашают влезть со своим мнением, что я и сделал и очень удачно. Это была случайность, но именно из случайностей слагается успех, по крайней мере, начинается точно с них - ко мне тогда пригляделись уже всерьез и предложили поучаствовать кое в чем, так, развлечения ради, пока отдыхаю от столичных трудов. Еще у нового знакомого оказалась дочка - очень интересная особа, она хоть и уехала теперь куда-то, но тоже сыграла свою роль, понравился я ей, не скрою - и в общем довольно скоро стали меня водить по кабинетам здешних шишек для разъяснений им всяческих "что к чему", а потом тропа вдруг сама собой привела и к совсем уж солидным лицам - точнее к одному лицу и только один раз, но и этого шанса хватило - потому что я совершенно твердо вознамерился его не упустить. До того все было как игра, а тут уж нет, думаю, не игрушки - и подготовился со всей тщательностью, оделся как подобает, подделал рекомендательное письмо на всякий случай и заготовил одну фантазию, один странный-престранный проектик, который однако бил в самую точку, прямо в больное место - а о здешних больных местах я к тому времени очень даже был осведомлен".

Я помолчал, будто раздумывая, а потом признался доверительно: "Я ведь, Юлиан, настоящий специалист, у меня, знаешь, очень наметанный глаз". Юлиан веско подтвердил, что да, специалист, известно всем, и предложил за это, то есть за меня, сию минуту выпить, что мы и проделали, чокнувшись дешевыми бокалами, после чего он тут же налил еще, причем мне досталось куда больше, чем ему самому. Уж не хочет ли он меня подпоить, мелькнула мысль и тут же вслед за ней - дурачливое решение: а почему бы и нет, отчего бы и не представиться основательно подвыпившим для пущего правдоподобия? Нужды в этом не было никакой, но я хотел следовать всем порывам собственного вдохновения, пусть лишь из чистого озорства, а потому быстро сделал еще один глоток и продолжил уже чуть заплетающимся языком.

"Большое лицо приняло меня один на один, - сообщил я и утвердительно кивнул сам себе. - Поначалу беседа не задалась, но потом я разошелся, и очень кстати оказалось, что из столицы и с письмом. В общем, довольно скоро мы были уже на дружеской ноге, и тут он заявляет этак небрежно, что мол все это, да, хорошо, но мелочи, не многого стоит, а если по крупному говорить, то хочется ему меня использовать совсем в другом деле. И поведал, понизив голос, что затевается тут очень большое строительство с объектами по моей части, будто удивить хотел, но я не удивился, потому что знал об этом уже и до него. Но удивленье разыграл конечно и тут же сунул ему свой проектик - тот, который в самую точку - сунул, но смотрю, реакция слабая или вовсе, можно сказать, реакции нет никакой. Большое лицо только губами пожевало и говорит - это мол ничего себе, да, но как-то все-таки не то. Не подашь мол его как должно, так чтоб все облизнулись в порыве, да глазами захлопали оторопело - и уже, смотрю, на мою персону взирают с сомнением, но тут меня осенило в самый нужный момент. Знаю, кричу, понял - в точности знаю, как сделать, чтобы было то: назвать нужно по-другому и сразу повернется другой стороной... Тут-то и выдал я ему про стратегическую свою магистраль, прямо там родилось, и нарисовал на бумажке, додумывая на лету - так что сразу лицо оживилось, и пошел у нас разговор всерьез. Пошел, пошел, на другой день продолжился - и завертелось. Конечно понабежали тут же и другие умники, каждому хотелось впрыгнуть на ходу, и архитекторский король оказался, между нами говоря, порядочной сволочью, да еще и эта его дочка путалась под ногами некстати, но мало-помалу все утряслось, остался я до поры в главных стратегах, если уж не в тактиках, и от всего пирога получил заранее вполне убедительную дольку - выделили мне здешние толстосумы солидный такой пакетик новеньких акций. Не за жалованье же стараться, в самом деле, за жалованье да почет я уже потрудился, покорно благодарим, а пакетик - это уже кое-что и даже может быть ого-го, что-то, но тут заранее не предскажешь, можно только скрестить пальцы и терпеливо ожидать".

Я старательно скрестил пальцы перед носом у Юлиана, тот посмотрел на меня цепким взглядом и немедленно налил мне полный бокал. Потом он извинился и отправился в уборную, а я развалился на стуле, пуская дым в потолок, и расслабился на минуту, отчего-то перекинувшись мыслями на Арчибальда Белого с доктором Немо и размышляя отстраненно, стали бы они мне верить, расскажи я им нечто подобное.

Поверить-то может и поверили бы, а вот стали бы слушать? - задался я следующим вопросом, но тут голос Юлиана, неслышно подошедшего сзади, вывел меня из раздумья. "Удивительно неуютный здесь сортир, - пожаловался он, усаживаясь на свое место, - выпьем?" Мы выпили и налили еще. Подошедший официант повертелся возле и исчез, словно почувствовав себя лишним. Нужно было продолжать игру, не тратя времени зря, и я сказал строго: "Ну а теперь - к сути", - и снова подался вперед, опершись локтями о стол.

"Представь, - втолковывал я Юлиану, все теребившему свою бородку, - представь себе тех, что сидят на золотой жиле и не могут копнуть даже на метр оттого, что у них связаны руки. Или тех, у которых перед носом болтают морковкой, а они не сдвинутся никак - повозка увязла намертво в глубокой трясине... Что мешает городу М. стать вторым Акапулько, спрашивают себя здешние богачи, у которых давно раззявлены рты на туристские денежки, и отвечают себе: будто и ничего, но не становится, хоть убей. Уникальное место, а пропадает по большей части зря. Что климат здесь нехорош - вранье, климат в самый раз, это уж от отчаяния пытаются объяснить хоть чем-то; что океан беспокойный - так он беспокойный везде, за то и любят, а иначе - плескайся себе в озерце, бассейне или луже и горя не знай; а уж песок на всей береговой линии - высший сорт, первая категория качества, такого песка еще поискать - и вряд ли где найдешь. Так в чем же дело, спросит уже любой за богачами вслед, и получит ответ в два счета - город М. вместе со своим океаном, рыбацкими деревнями и прочей атрибутикой может быть чем угодно, но не модным курортом, потому что в нем - иная суть. Нет в М. открытой светлой праздничности, он непрозрачен, как вещь в себе. Даже когда светит солнце, где-то вдали видна дымка - то ли болотные испарения, то ли невесть откуда взявшийся туман - и в голову вместо приятных мыслей лезет всякая чушь, так что любой праздник рискует быть безнадежно испорчен. Вот и навези сюда целыми семьями розовощеких идиотов, настроив для них отелей в сто этажей, ресторанов и клубов, дансингов и казино, вот и предложи им здешнюю атмосферу как призыв расслабиться душой - мигом прогоришь и выставишь себя дураком. Сюда едут только те, что купились на загадочное да необычное, едут за тайною и за тайным смыслом. Да, и они не прочь искупаться и позагорать, и в сезон, говорят, тут бывает куда многолюдней, чем например сейчас, а на океанском берегу есть и пляжи и несколько гостиниц попроще, но это ж не сравнить... На тайнах не делают денег, это ж просто курам на смех, а не туристический бум, это и близко не походит на паломничество розовощеких и толстозадых, каковое кстати можно наблюдать в каких-нибудь двухстах милях к северу, где и вода холоднее, и песчаные пляжи куда более убоги..."

Слова и фразы рождались легко, вдохновение влекло меня, как на крыльях. Казалось, я вижу перед собой наяву все, о чем говорю, и лишь срисовываю с натуры, не боясь потому ни солгать неумело, ни ошибиться подробностью. "Парадокс? - вопрошал я Юлиана и сам же отвечал: - Нет, не парадокс. Туманная сущность и непрозрачный покров, сквозь который не ткнешь пальцем, отпугивают, как сероводородный выхлоп, ибо несут в себе разъединяющее начало, дразнят непонятным и мешают организовать массу в сплоченную туристическую толпу. Не чувствуется, понимаешь, широкого русла, куда может хлынуть основной поток, чудятся все кривые тропинки, по которым разбредется даже и многочисленный отряд - разбредется и заплутает по одному. Тревожно тут, говоря короче, тревожно и невнятно, неясно и сумрачно на душе. Так что розовощеким сразу становится не по себе, и они норовят сбежать прочь, увозя с собою свои кредитки, и индустрия, в отличие от более благополучных мест, не растет, словно гриб или пузырь, как ни прыскай вокруг колдовским зельем, как ни пришептывай и ни тряси амулетами..."

"Да, да, - встрял тут Юлиан, кивая мне серьезно, - я тоже что-то такое заметил, но вот объяснить не мог так гладко. Очень правильно излагаешь... Представь, - признался он вдруг, смущенно ухмыляясь, - я ведь и сам еще ни разу не был на океане..." "Не был, так побываешь, не беда", - отмахнулся я. Не лезь мол, речь не о тебе. И Юлиан тут же послушно замолчал, а я, отпив очередной глоток, сказал со значением: "Ну а теперь собственно о стратегической магистрали!"

Магистраль была основным номером и главным выигрышным призом. По всему выходило, что мы подошли к ней вплотную, и тянуть с разоблачением больше нельзя. "Вернемся к толстосумам, - начал я вкрадчиво. - Ты думаешь, они сидели сложа руки и наблюдали спокойно, как их денежки, так и не материализовавшись, уплывают в другие места? Нет, богатеи не так просты, они всему ищут причины, и тут причин тоже было найдено в избытке. Поработали над этим и местные головы, и привозные умы, которые наверное даже не подозревали, для чего нужны все их многотрудные расчеты, и картина сложилась ясная, корень всех зол обнаружился сам собой. Избыток, не избыток, а куда не кинь, все упиралось в одно - в пресловутые дюны, куда и забредать страшно, и о которых слухи ходят один непонятнее другого - а прочее все наверное и всерьез принимать не стоит, пока дюны таковы, как есть, и о них главный разговор.

Дюны так дюны, решили городские тузы, значит были дюны и не будет дюн, но потом пыл-то поостыл. На это многие до них замахивалась, но ничего хорошего не вышло - нехорошее вышло, это да, и примеры не воодушевляли ничуть. Тем не менее, за шустрыми проектировщиками дело не стало, полезли изо всех щелей, чуть только пронюхали, куда дует ветер, и давай сочинять, кто во что горазд. На все находились умники - и подчистую засыпать дюны гранитным щебнем, и закатать асфальтом, словно гигантский плац, а то и аммонитом взорвать, а в котлован - опять же асфальт или бетон, чтобы от прежних глупостей не осталось и следа. Мельтешили они, изгалялись друг перед другом, норовя угодить в главнейшие советчики, но не угодили, потому что угодил-то я, а не кто иной, и не с какой-нибудь глупостью, а с самой что ни на есть реальной вещью".

Я покачал головой, разлил остатки вина по бокалам и сказал веско: "Да, я придумал магистраль. Отошел, понимаешь, от стандартных схем, глянул с другой стороны, в архивах порылся, старые книжки почитал и понял - только в этом и выход, по-другому не получится никак. Необъяснимое не объяснить, и мистику так просто не изведешь. Не бороться нужно с ними, а оставить за бортом, не лезть напролом, а обойти стороной. Просто даже не обращать внимания - в этом суть и вся соль: пусть себе существуют отдельно, пусть копаются в них те, кому нужно и больше нечего делать, а основной поток - вокруг, поверх и, получится неизбежно, напрямую. К новой, так сказать жизни, мимо древних руин. Гениально по-моему, и я принимаю апплодисменты, хоть ты и не расположен апплодировать, потому что еще по-настоящему не вовлечен и прямых выгод само собой не видишь. Но те, кто вовлечены, те прониклись как надо, пусть и не сразу и не вдруг - но, опять же, идея была новехонькая и требовала некоторой привычки".

Я победительно посмотрел на Юлиана, и тот осклабился нарочито, будто радуясь за меня. Верит, мелькнула мысль, или притворяется, что верит - не суть важно. Скоро выясним доподлинно, уже немного осталось. Надо было что ли десерт заказать - а то я все треплюсь и треплюсь без перерыва...

"И что же было дальше? - поинтересовался Юлиан с напускной небрежностью, пригубив свой бокал и посмотрев искоса на мой, что давно уже был пуст. - Не заказать ли нам кстати еще вина? Или коньячку для разнообразия?" "Давай коньячку, - махнул я рукой, показывая всем видом, что уже несколько набрался, - в хорошей компании пьется легко. А дальше было так..."

В течение следующего получаса я рассказывал ему в деталях, как идея мужала в суровой борьбе, как соперники расставляли мне ловушки и пытались опорочить почем зря, как приходилось изворачиваться и лгать там, где на первый взгляд следовало сказать правду, потому что нельзя было допустить, чтобы мои покровители заскучали, а правда смотрелась куда скучнее лжи. Я собрал вместе все, что знал об искусстве лавирования среди остроконечных рифов в тех водах, где водятся большие деньги - собрал и беззастенчиво присвоил себе умения и выдержку, изворотливость и хитрую сноровку, что взращиваются многие годы, чтобы потом, подобно современному Сезаму, ввести своих обладателей в узкий круг. Я представил себя одним из семейства акульих и щелкнул отточенными зубами не раз и не два, и Юлиан согласился со мной и поверил в такого меня, потому что, хотелось мне думать, ему ничто не резануло слух, и все, что нужно, было на местах. Я мог бы легко насторожить его, сфальшивив и сорвавшись от напряжения на фальцет, но я не сфальшивил и не сорвался, да и напрягся не очень - будто и впрямь перевоплотившись и поменяв обличье по счастливо найденному рецепту.

Он кивал и кивал, а мне становилось все свободнее и проще. В какой-то момент я вновь вернулся к своей картинке, словно предлагая представить воочию замысловатый конструкторский изыск, дорисовав мысленно усеченную синусоиду перекрытий и параболы оградительных тросов с обеих сторон, услышать шорох шин по всем восьми полосам и даже различить рокот прибоя, встречающий и провожающий юркие автомобили, что кажутся игрушечными с высоты птичьего полета. Не моргнув глазом, я фантазировал о будто бы проделанной уже топографической разметке чуть ли не по всей длине предполагаемого строительства, о почти готовой смете и нетерпеливых подрядчиках с экскаваторными ковшами наготове. Я сравнивал бетонную полосу то с механической рукой, протянутой от ратуши и хватающей океан за ворот, то с гигантской мышцей, стягивающей вместе город и стихию, укрощенный камень и далекий горизонт. Из расплывчатого и рассеянного мир становился обозримым и очерченным жирной линией, как границей, вне которой нет места никаким безумствам. Магистраль, что ни говори, имела конечную длину, и город прочно стоял на своем месте, а океанский берег вообще представлял собой незыблемый инвариант, точку отсчета, которую не сдвинет ничто кроме космической катастрофы - итого, по всему выходило, что на легенды и мифы отведена существенно конечная часть пространства, которую к тому же можно обозреть из окна неспешно едущего авто, превратив тем самым из грозной силы в достопримечательность, еще и способную приносить посильную выгоду. Это ли не картина для желающих мыслить масштабно и по-крупному ворочать деньгами, - вопрошал я риторически, рассчитывая конечно, что Юлиану ничего не известно о прошлых попытках покорения дюн и возведения в них хоть даже обычных дорог, - это ли не резвый жеребец, на котором можно въехать туда, где раздают жирные куски?..

Да, соглашался он, поглядывая на меня теперь с нескрываемой завистью, да, это картинка на загляденье, убедительна на редкость. Что ж, он может только порадоваться за меня по-товарищески - чужая удача тоже бывает приятна, хоть и не всегда. Ну а меня он ценил по достоинству - с самого что ни на есть начала, кто бы что ни говорил, потому что говоруны, они везде находятся во множестве, а дело могут делать немногие, которых не очень-то и распознаешь, если не иметь наметанного глаза. С этими словами он пригорюнился и напустил на себя довольно-таки кислый вид, а я посмотрел на него исподлобья, залихватски опрокинул рюмку коньяка и подпер локтем будто бы существенно отяжелевшую голову.

"Порадоваться по-товарищески - это спасибо, - сказал я нетрезвым голосом, - но что ж ты - порадоваться и только?" Я сфокусировал взгляд на его лице и с удовлетворением отметил, что Юлиан вновь посерьезнел и напрягся. "Есть предложения?" - спросил он негромко, осторожно пригубливая свой коньяк. "Е-есть пре-едложения! - подтвердил я, чуть запинаясь, - Ты что ж думаешь, я просто так разглагольствовал тут, похвастаться? Не-ет, брат, я не за просто так... Потому что, хоть все и хорошо, да не все еще хорошо; и хоть все уже и решилось как бы, но есть еще вещи, которые нужно дорешить".

Юлиан тут же превратился в одно большое ухо, а я вновь облокотился на стол и понизил голос почти до шепота. Со стороны каждый сказал бы, что мы замышляем что-то - сказал и был бы неправ, замышлял только один из нас, второй же пребывал в полном неведении. Общей картине впрочем это ничуть не мешало.

"Понимаешь ли, - бормотал я, нахмурив лоб и неотрывно глядя Юлиану в глаза, - можно все, понимаешь ли, сделать одному, но удача тогда должна быть непомерной - иначе, прав ты или виноват, ошибаешься или нет, но все равно сожрут и не подавятся. Пока мне везло, не жалуюсь, но сколько его, везения, еще в запасе - наперед не решишь. Потому я и рыщу вокруг - кого бы мол еще, чтобы в одной упряжке и счастливые звезды сложить в общую кучу - рыщу и не могу найти, да и выбор тут небогат, если уж напрямоту. Одни шустры, но не в меру глупы, другие уж больно себе на уме - с провинциальной хитрецой, нипочем не угадаешь, когда вильнут и решат переметнуться. Был человек на примете, но очень уж оказался идейным: от денег отказывается, не знает своей выгоды, а идея вещь хлипкая - как такому верить? Прочие же не годятся и не подходят, как ни крути и ни прикладывай одно к другому: чужеродная кость, своячники, туземцы. К тому же еще и хотят больно много, того не стоя - не иначе, подведут. Короче, сплошные крайности, никакой золотой середины, потому-то, как только ты позвонил, у меня в голове сразу возникла мысль, понимаешь какая - это, думаю, получается прямо как нарочно. Ты-то у нас везунчик известный, да и выгоды своей не упустишь, не говоря уже, что у тебя имеется предметная смекалка - вместе работали, мне ли не знать. Так что, грешен, я сразу замыслил тебя привлечь, если только ты сам еще куда-нибудь не влез с головой, но что-то говорит мне, что пока не влез - так, не так?"

"В общем, где-то так, - замялся Юлиан, - я здорово занят, не подумай, но все же не то чтобы с головой... И вообще, от подробностей зависит... Ты как, о подробностях думал уже?"

"Думал! - кивнул я отрывисто, - Думал и кое-что придумал. Могу поделиться, если желаешь, но прежде извини и позволь отлучиться..."

Я направился в туалет, с некоторым удивлением замечая, что меня и в самом деле пошатывает, а когда вернулся, застал Юлиана беседующим с хмуро глядящим официантом. "Закрываем скоро, - пробурчал тот, увидев меня, - все вон уже ушли, нам убирать нужно". Я сделал надменное лицо, достал из брюк бумажник, а из него - средней величины купюру, небрежно помахал ею и бросил на стол. Официант мгновенно сменил позу и выразил собою знак безупречного внимания. "На чаек хочешь получить? - спросил я вальяжно и сморщился: - Не мычи, не мычи, сам знаю, что хочешь. Так ты уж объясни там своим, что у нас тут с товарищем разговор. Давно не виделись мы с товарищем и не говорили давно - объясни потолковее, глядишь, они поймут и в положение войдут, как и ты. А нам кофейку сообрази..." Я отвернулся и стал усаживаться, шумно отодвигая стул и возясь с салфеткой, а официант исчез, но через секунду объявился вновь и, приговаривая: "Салфеточку вот свежую пожалуйста", - сноровисто расстелил накрахмаленный прямоугольник у меня на коленях. Экий холуй, подумал я с отвращением, вздохнул и перевел взгляд на Юлиана.

Тот был серьезен, свеж и пребывал в предвкушении обещанных подробностей. "Так вот, - сказал я неторопливо, смахивая с пиджака невидимые пылинки, - раз уж столкнуло нас в самый подходящий момент, так грех, я считаю, не воспользоваться этим в полной мере. Ты у нас лицо независимое, а в столице числился еще и покрупнее меня, так лучше тебе таким и оставаться, тем более, что сейчас независимому лицу вовсе не трудно встрять в точности куда нужно". Я подмигнул ему, но он не улыбнулся, как делал это до того, прищурив веки и остро глядя мне в переносицу.

"Встрять не трудно, - продолжил я, - с людьми тебя сведем и трибуну для сольной речи предоставим, а кстати - и тема есть подходящая, на которую с той трибуны очень убедительно можно порассуждать. Убедительно и главное к месту, - погрозил я пальцем, - а еще главнее, что и мне это поможет, потому что я-то разорваться не могу и сам повсюду не успею, как какой-нибудь Фигаро или многоликий Янус. А успеть нужно, есть одна заковыка, чисто конструктивного плана, о которой никто почти не знает, но прознают обязательно, и никак ее кругом не обойти. Только можно в лоб разрешить - на место поехать и разрешить, что, по правде, не так уж сложно, но представь себе, за такой малостью и то послать некого. Все либо трусят по своему суеверию, либо не годны ни на что, как их не натаскивай. А ты у нас и не суеверен, раз, и тоже, как я, специалист, два, да еще к тому же именно по сыпучим субстанциям".

Я помолчал, покрутил головой будто в раздражении, потом закурил сигарету и сказал с чувством: "Ну почему у любой магистрали всегда два конца?! Не может она в воздухе висеть, хоть ты убей. И каждому концу на что-то опираться надо... Здесь-то, в городе, уже и площадь подобрали, укрепим все честь по чести; для опор промежуточных тоже наметили более-менее, хоть и не все точки, лишь первых несколько, но и на том спасибо. А вот с тем концом, что у океана, пока дела плохи - то есть не плохи, а вовсе никакие дела: ни замеров нет, ни рельефных срезов, ничего... Руки не дошли, а в архивах пусто - будто там никогда и не строили ничего. Впрочем может и не строили - место дикое, необжитое, да еще и древними слухами овеянное подобно заповеднику или гиблой пустоши, но ничего гиблого там нет, и заповедника тоже нет - это я выяснил сразу, а то б ведь и копать ничего не дали, заботясь о чуде природы. Так что с разрешениями все чисто, но без замеров, сам понимаешь, аргументов маловато и звучит несерьезно, напоминая профанацию или откровенный блеф. Я б на месте завистников первым делом в это ткнул, и они уже тыкали, не сомневайся, но я пока держу осаду. Из центрального бюро, говорю, скоро туда приедут и обмерят все как нужно, по моим мол старым связям. Вот и получается у нас само собой - и связи как бы, и центральное бюро..."

Юлиан все глядел неотрывно, вслушиваясь в каждое слово. "Всего-то и дел - разметить да померять, ну и - плотность, влажность как обычно, но не всю таблицу - так несколько образцов для пробы, - убеждал я его. - Некого послать, придурок на придурке, а сам не могу - дня три займет, отлучаться нельзя, да и странно смотреться будет - все что-то я сам да сам... Куда лучше, если независимый эксперт - на два голоса и споем... Сейчас-то только фотографии с вертолета, а как образцы представишь, да сложим все - никто носа не подточит, будь спокоен..." И наконец: "Так что повезло тебе, да, но если не хочешь или не уверен, то лучше сразу скажи, чтобы время не терять. Подумай конечно - пару дней, если нужно - и звони, не тяни. Мне медлить нельзя, отлагательства отнюдь не в мою пользу - не в нашу пользу, я бы сказал..."

Через час мы покончили с кофе и обговорили все, что можно было обговорить. Юлиан задал лишь два вопроса по существу - о деньгах и о географической точке своего экспертного участия - и получил два уклончивых ответа, также подготовленных заранее. Их впрочем было не отличить от ответов прямых, которым лишь чуть-чуть недостало деталей. "Направление и подряд мы тебе предоставим, не проблема, - пообещал я ему, когда мы уже направлялись к выходу, - ну а потом, по возвращении - знакомство со старожилами, контракт и все как положено - если конечно ты им придешься по душе..." Он поднял было на меня встревоженный взгляд, но я подмигнул ему ободряюще - не дрейфь мол, это я так, на всякий случай - и похлопал по спине, как старого друга, с которым позволена любая фамильярность.

Так или иначе, я сделал все, что мог, и чувствовал себя выжатым до последней капли - уже очень давно мне не доводилось так много работать языком. Юлиан же был бодр, но задумчив - я надеялся, что неспроста - и долго тряс мне руку у гостиничного крыльца прежде чем нырнуть в терпеливо ожидавшее такси. "До скорого", - бросил я ему на прощанье и отправился к себе мимо почтительно замершего швейцара, сделавшего стойку на мой парадный вид.

Поднявшись в номер, я, как был в костюме и ботинках, растянулся на кровати и закрыл глаза. В голове шумело, вкус плохого кофе все еще чувствовался во рту, а на душе было тоскливо и мерзко. Все, что я наплел Юлиану, представлялось теперь сомнительной фантазией или и вовсе очевидной чушью. Конечно, серьезные дела так не делаются, и он наверное должен это знать. Но, с другой стороны, поверить можно во что угодно, если захотеть самому, если глаза застит близкая выгода, а собеседник напирает без устали. На то и был расчет, ничего другого я все равно предложить не мог, оставалось лишь надеяться, что мой напор был достаточно красноречив, заполнив собою все логические пустоты или хотя бы их большую часть, а денег Юлиану хочется по-настоящему, денег и успеха, так что боязнь спугнуть крупный куш окажется сильнее разумных доводов. Все же, если он упрется и захочет прежде посмотреть на кого-нибудь из "толстосумов", мне нечем будет крыть, подумал я отстраненно. Весь план тогда насмарку, а другого нет. Ладно, не стоит теперь об этом, хватит уже Юлиана на сегодня...

Я неторопливо разделся, пошел в ванную и стал под холодный душ, потом резко сменил его горячим, таким, что едва были силы терпеть, и снова холодным - до дрожи и мурашек. Растершись полотенцем и облачившись в халат, я почувствовал себя гораздо бодрее. Было поздно, но спать не хотелось. Послонявшись по номеру, я остановился перед грудой прочитанных газет, поглядел на них в раздумьи, а потом вдруг уселся за стол и схватил лист бумаги с гостиничным орнаментом вверху, приговаривая - сейчас, сейчас я вам... Все смешалось у меня в голове - мерзкий привкус от собственного вранья и возмущение чужим самодовольством, воспоминания и легенды, ночная явь и давние грезы. Хитроумный план с благою целью - с благой ли собственно, к чему, зачем?.. Как-то опять недоставало опоры, и не хотелось даже трогать обезьянью лапку на щеке - вдруг и она не взаправду? Я вывел крупно посреди листа: "К вопросу о маленьких синих птицах, человеческой глупости и слепой душе", потом перевернул его и стал писать яростно, то и дело корябая безвинную бумагу, выплескивая неизвестно на кого всю досаду, что скопилась внутри, не имея выхода.

"Пусть до вас нельзя докричаться, - строчил я, закусив губу, - пусть вы слышите, но не желаете слышать, как сетовал бедный Паркер, хоть Паркер по сути ничем от вас не отличим, но это не значит, что вас оставят в покое и не будут, пусть нечасто, тыкать лицом во все то, чего, право, стоит стыдиться. Вы конечно не стыдитесь, хоть и подозреваете, что должно быть стыдно, но вас все равно - лицом и лицом, может когда-то что-то проснется. Да, каждая попытка - как звон разбитого стекла, а то и хрустального сосуда; да, у самых жарких порывов недостает сил на ничтожнейший сдвиг, но знайте, ваша твердолобость тоже не беспредельна, и что-то незваное проникает порою даже сквозь бряцающие латы, которыми так гордится любой, кто по-вашему повзрослел и влился. Влился в ряды: строен строй и бесшабашна песня, но в глубине все равно страх, ваше войско не имеет духа, способного победить самого ничтожного врага. Так говорил один мой знакомый, я вам его не выдам, так думаю и я сам - смешно не разглядеть: из страха вы сбиваетесь в кучу и цепляетесь друг за друга, не в силах отойти в сторону ни на шаг, из страха глядите все в одну точку, не умея повернуть головы или хотя бы чуть скосить зрачок. Веди нас, молите вы очередного вожака, что пролез вперед, лишь прыткостью отличаясь от прочих, и он ведет, послушный - но все отчего-то топчетесь вы на узком пятачке, словно и нет дорог, уводящих вширь, вдаль, прочь..."

"Но я не о том, - начинал я с новой строки уже на следующем листе, - что толку жонглировать словами, определяя и переопределяя давно названное до меня. Я о жарких порывах и безразличии ледника, о частицах гармонии и ржавых прутьях темниц, об отчаянном крике и злорадном смехе. О, вы умеете отталкивать сердито протянутое от чистого сердца, не замечать бесценных приношений, отданных мнимым пастырям на суд, но зато и любите отнимать последнее, с бессловесной мольбой прижатое к груди. Творящие для вас презираемы вами за то, что они не такие, как вы; обирающие вас уважаемы премного, ибо в них ваш тайный идеал. Возведя лицемерие на трон, вы проливаете лицемерную слезу, когда уже поздно и ничего не вернуть, и довольствуетесь лишь крохами от щедрых даров, ленясь и скучая, боясь сомнений и оглядываясь один на другого. Что ж, крохи - это лучше, чем ничего, даже они способны разбудить в вас что-то, пусть и кратко, и трудно, но когда смотришь, как вы бродите по пыльным тропам, наступая подошвами на добытое со всем трепетом души и оброненное вами беспечно, то так хочется взять вас за ворот и - лицом, лицом, чтобы стало неловко, хоть я и знаю, что не станет".

Я схватил очередной чистый лист и продолжил, уже спокойнее: "Не станет никогда. Но речь опять же не о том. Почему я сбиваюсь на вас, хоть вы и недостойны написанного слова, это вопрос из вопросов, но место ему не здесь. Лишь хочу спросить, обращались ли вы взглядом, затуманенным мишурой, хоть изредка к тем, у кого жаркие души и порывы бескорыстных страстей, задавались ли мыслью, каково им, неприкаянным и не имеющим ни пастырей, ни паствы? Что заставляет их выбирать пути, исполненные терний, и не бежать ни насмешек, ни бессонных мук, воссоздавая терпеливо, по ничтожным крупицам, линии и формы, близкие совершенству? Почему эта близость не дается им в руки? Что значит совершенство для них, и что значит для них остальное?.. О, вы ужаснулись бы даже и вопросам, если бы прониклись ими всерьез, а что до ответов, то они вам не грозят, не ждите. Знайте лишь, что те, на тернистых дорогах, они счастливее вас во многие сотни раз, как бы кому ни хотелось верить в обратное, и они сильнее, каждый своею силой, всех ваших силенок, сложенных в общий вектор, каким бы самодовольным смехом ни случалось вам смеяться над любым из них. И то - у них большие пространства, а у вас казематы и теснота, у них бесшумная вечность, а у вас хронометр, отсчитывающий секунды, и чем дальше, тем быстрей и быстрей. Вы хотите успеть, но успеть нельзя, потому что секрет не в том, а им в общем и некуда спешить, иные из них могут порхать беспечно в своих раскрашенных грезах, в мирах, видимых им вовсе не так, как пытаются представить в чертеже ваши злобные карандаши. Вам никогда не понять их и не дотянуться ни рукой, ни мыслью, даже если у вас и случится какая-нибудь нечаянная мысль. Так было и так будет дальше, вы не станете другими, даже если вас и ткнут носом в ваш собственный срам, во что я не верю, потому что это некому сделать - своим как бы и нет причин, а творящие и чужие, если и выдастся случай, отмахнутся в недоумении - что вы, недосуг. Я вот пытаюсь, но я слаб, пусть и чужой, а кто еще - даже и не пойму. Да, вам не повезло, вы никому не интересны - даже и друг другу, даже и прочим представителям вашего тучного семейства - вас можно рассмотреть лишь как явление, абстрагированное от частностей, не могу написать "от личностей" - понимаете, почему. И вот: явление, скопление естеств, усредненная материя, молекулярная протоплазма. Творящие и чужие, противные вам, могут взглянуть на нее попристальнее - ну как сверкнет что-то краткой вспышкой, натянется струной или забурчит, вспучится, лопнет... Вглядятся и создадут образ, что вберет в себя многое, и преподнесут вам же щедрым подаянием, а вы уроните в пыль, потом заметите случайно, отряхнете, посмотрите и ужаснетесь вдруг - аж волосы дыбом. Так-то будет, ваш собственный срам, не чей-то, но, впрочем, что вам с того, в общем и не привыкать - покрутите головой и побредете дальше, строен строй, бесшабашна песня, и я побреду поодаль пятой колонной, помеченный наспех вашими сторожами, весь озадаченный и неспокойный, весь встревоженный, весь в тягостном раздумьи. Вот что беспокоит и не дает заснуть, вот что тревожит и теребит, мучит и не отпускает: а зачем вообще вам дали способность мыслить? И еще: а дали ли вам ее на самом деле, или это еще одно из заблуждений, что я ношу в себе, сам не зная того?.."

Уф-ф... Я с удовольствием поставил жирный вопросительный знак и откинулся на спинку стула. Шутник ты однако, Витус, шутник и затейник. Исписанные листки лежали, радуя глаз, на душе было мирно и легко. В сортир что ли спустить, подумал я с ленцой, зная, что у сотворенного послания нет и не может быть адресата. Оно впрочем принесло свою пользу - я теперь чувствовал себя уставшим и опустошенным, а маленькие синие птицы были отомщены. Большего, согласимся, никто и не просил.

Я подошел к окну, раскрыл его и выглянул наружу. Город еще спал, но кое где уже лязгали засовы, и гудели моторы грузовиков. Ночная прохлада бодрила, я вдохнул полной грудью и шепнул в никуда еле слышный привет: знайте, я тут, если кому нужно. Потом постоял еще немного, ежась от холода и проникаясь ощущением выполненного долга, захлопнул ставни и неторопливо побрел к давно ожидавшей постели.

Утро началось плохо. За окном все было серо, и налетали порывы ветра, от которых жалобно дрожали двойные рамы, я переживал похмелье и страшный сон, случившийся незадолго до рассвета. Мне приснился Гиббс в обличье мертвеца, хоть и старавшийся казаться живым, и все кругом делали вид, будто ничего не происходит, но я-то видел, что жизни в нем больше нет, мне было жутко до испарины и озноба. Я знал, что все прочие злорадствуют про себя, радуясь, что ему уже не стать прежним - знал и ничего не мог поделать, потому что не понимал сути зловещего маскарада и этой последней гиббсовой затеи. Мог бы поделиться со мной, думал я сердито, в то же время холодея от страха, я ж небось заслужил хоть такой-то малости. Но ему явно было не до того, он быть может не замечал меня вовсе, занятый чем-то иным, если чем-то вообще, рассеянный в воздухе, но все еще при этом сохраняющий привычный силуэт, почти даже и непрозрачный, по крайней мере для всех прочих, и только я один замечал, что сквозь него уже начинают просвечивать другие предметы.

Сновидение оставило внутри зудящую пустоту, и о нем никак не получалось не думать, хоть я и старался сосредоточиться на чем-нибудь ином. Мир словно переполнился незнакомой тревогой, даже мой секрет представлялся теперь предприятием сомнительной значимости, каким он вероятно и был - суета с заманиванием Юлиана на океанский берег, равно как и я сам, нацепивший английский костюм и изображавший удачливого дельца, вспоминались с неловкостью и досадой. Тут же еще подвернулись и вчерашние исписанные листки, которые я терпеливо перечел, аккуратно порвал и выбросил в мусорную корзину. Что-то было не так во всей вселенной, что-то потеряло устойчивость, сдвинулось, поменялось. Я убеждал себя, как мог, что все это лишь результат излишней чувствительности, но мир никак не хотел становиться на место. С большим трудом я поборол искушение позвонить Джереми и попросить его немедленно разыскать Мию - она могла мне помочь, но это означало бы поддаться собственной слабости, а поддаваться мне никак было нельзя - несмотря на какие угодно сны.

Где-то после обеда я выбрался из отеля и долго бродил, не узнавая улиц, с удивлением заглядывая в витрины и наверное настораживая редких прохожих. Ветер то бил в лицо, то толкал в спину, кружил сор и листья на мостовой и поднимал их в воздух. Я не противился его сердитой силе и не роптал понапрасну, уйдя в себя и отключив органы чувств, словно создав воображаемый плотный буфер, сводящий на нет внешние наскоки и тычки. Беспомощный Гиббс в мертвой маске все не исчезал с задней части зрачка, возникая бесплотной тенью то на тротуаре слева, то впереди у перекрестка, прячась за фонарные столбы и перебегая проезжую часть перед автомобилями, не способными причинить ему вреда, оборачиваясь ко мне молча и вновь устремляясь от меня прочь легкой пружинистой походкой. Я знал, что гнаться за ним бесполезно, но все же следил исподтишка и преследовал, не признаваясь себе в этом, пока он не исчез вдруг, бросив меня посреди шумного проспекта в двух шагах от переулка, ведущего назад к гостинице.

Потом я шлялся еще где-то, заходил в закусочные и кафе, заговаривая там со случайными людьми, а вернувшись в номер, лежал на кровати без движения, уставившись в потолок. Трещины на нем не вели никуда, было ясно, что все лабиринты искусственны, и двигаться по ним, плутая и кружа, очень скоро становится бессмысленной затеей. Мое тело требовало покоя, а голова сделалась пустой и гулкой, как бездонный колодец. Лишь ближе к вечеру я пришел понемногу в себя, лениво поковырялся в тарелке с ужином и заставил приунывшее сознание вернуться к насущным делам, главное из которых собственно заключалось лишь в ожидании, и ожидаемое никак нельзя было поторопить.

Утренняя безысходность отступила на шаг, и тоска несколько притупилась, но весь мой план все еще казался суетной бессмыслицей, никак не желая вновь наполниться содержанием, что вчера еще представлялось незыблемым и стойким. Быть может оно и оставалось таковым, только я не чувствовал его как должно, словно задавшись некстати нелегким вопросом, который гнал от себя до того, несмотря на давно подошедший срок, а теперь застрял на нем, как на мели, не имея сил двинуться дальше. Я бродил по номеру, посматривая то в окно, то на старые газеты в углу, потом отыскал и перечел еще раз давешнюю статью, пытаясь вновь загореться, пусть хоть мщением, если уж не помогает ничто другое, но все это были полумеры, не годящиеся даже для самообмана. Я вовсе не ощущал себя мстителем и, даже вспоминая несуразное сновидение, не находил в нем повода подстегнуть собственную боевитость - тем более, что все страшное так и осталось грезой, а гиббсовы дела были несказанно далеки от моих. Да и потом, каждый сам расплачивается за свое - чем дальше, тем больше я проникался этой мыслью, еще и подчеркивая ее жирной линией, ограничивая круг действующих лиц лишь собственной драгоценной персоной. Это было нелегко - круг никак не желал сходиться в точку, обладая упругой твердостью, что быть может была мне и не по силам. Так ли легко отбросить и отрезать, утверждая браво единственность числа? Гиббсу-то небось легко, а мне, признаемся, все еще не очень, тем более, что своего у меня теперь - раз, два и обчелся. Может и раньше было не более, даже и с самого начала, но я во всяком случае об этом не знал. А потом - как лавина, открытие за открытием: дорогая Гретчен, ставшая чужой, ворох иллюзий, развеянный пеликаньим криком, Миа, которую отняли так скоро... Как там говаривал Арчибальд Белый - нет ни одного человека? С ударением на "человека", не просто так...

Я глядел в потолок и искал в нем подсказки, но подсказок не предлагали, и рассчитывать на них было глупо. Даже задремать не удавалось, минуты проходили в отвратительном бодрствовании, полном недовольства и сомнений. Наконец, я рассердился на себя всерьез, а рассердившись, вдруг вновь обрел утерянную решимость, отогнал подальше надоедливые "для чего" и "зачем", поманил пальцем оробевшее "как" и усадил его на почетное место, всучив в руки маршальский жезл. И то: хватит искать содержанье в еще и не сделанном вовсе. События должны следовать друг за другом, и каждому свой черед - и действию, и смыслу. В этом милосердие времени, единственное быть может, все остальное - лишь злостные подвохи, так что ж ты ропщешь вместо того, чтобы ценить?

Простая мысль оказалась целительной на редкость, и я вцепился в нее крепко, как только мог. Забудем одновременность, возрадуемся последовательной природе Хроноса. Пусть смыслы объявятся позже - придут или откроются, а может и не откроются, и не придут - а сейчас: в состоянии ли ты действовать и осуществлять задуманное? Да, отвечал я себе, могу и действовать, и осуществлять, все наготове и ничто не держит, так что и мучаться нечего, и нечего проявлять застарелую рефлексию по поводу причин и следствий.

Это все сон, тут же пришло оправдание, это все сон и Гиббс... Вспомнив Гиббса, я опять как-то разволновался, поймав себя на невнятном желании поделиться с ним всем передуманным в одиночку - передуманным и, будем надеяться, переделанным, но только когда весь план будет уже завершен. Как-то он посмотрит на мои деяния со стороны - отмахнется, как от мелочи, усмехнется презрительно или оценит и одобрит, а то - может еще и позавидует в чем? Ну, насчет позавидует - это вряд ли, но все равно занятно, есть тут некая лихость, и к тому же все поворачивается новой стороной - на исполнении уготовленного Юлиану дело быть может и не кончается вовсе...

Так, так, так, размышлял я быстро, Гиббс конечно с трудом уловим, но все возможно при известном старании, Джереми должен знать, как с ним связаться. Он мне скорее всего не обрадуется, но я ведь не напрашиваюсь в компанию, мне только поделиться и все. Найду и расскажу - без утайки и в деталях. Чуть навязчиво конечно и зазорно на первый взгляд, но, с другой стороны, кажется, что и не зазорно совсем, а где-то даже отважно и единственно верно, зависит от того, как посмотреть...

Ко мне понемногу возвращалась прежняя бодрость. Еще недавно на душе было так отвратно, и сил почти уже не было у души, но теперь мне снова не сиделось на месте, так что я даже вскочил с кровати и стал расхаживать по комнате взад-вперед. Все дело в ожидании - оно заставит нервничать кого угодно, убеждал и успокаивал я себя. К тому же, пожалуй, у меня не очень хорошо с терпением. Но все это глупости, важно лишь, что впереди вновь замаячила цель, цель конкрентная и ясная как день, для достижения которой даже и не важно, в выигрыше или в проигрыше я в конце концов окажусь. Конечно, если план провалится, то поражение налицо, хоть я этого и не боюсь - да и что вообще может испугать, кроме смерти и мерзких снов, но об этом больше думать нельзя, нужно жить жизнью и в ней изыскивать сущности или их ростки, заставляя себя верить всякий раз заново, что и в самом деле что-то там прорастает. Верить не просто, ибо как прорастет, так и отцветет, и исчезнет своим чередом - взять хоть мой секрет например. Поражение, не поражение, но все равно закончится и перестанет быть - придумывай тогда что-то другое, заполняй пустоты, сходи потихоньку с ума. Все философы подсмеивались над преходящим, хоть, прямо скажем, насмеяться заслуга невелика - сиди себе где-нибудь на камне, да знай подмечай сиюминутность событий. Всякий может, отрицать легко - а что взамен?

Я произнес вслух негромко: Юлиан, Юлиан, тщательно прислушавшись к себе - как звучит? В достатке ли куража, слышен ли звериный рык, не вплелось ли равнодушие сытой ноткой? Все вроде было в порядке, мне хотелось схватки, хоть пока еще и некому было поведать о ней, и мне хотелось победить, хоть я и доказывал себе только что, будто это ничего не изменит. Отчего каждому нужны победы - хорошо, пусть не каждому, пусть лишь тем, у кого что-то свербит внутри? В том числе и победы, за которые не гладят по головке и вообще ничего не дают? По крайней мере, вечность не усмехнется и скорей всего не отметит в регистре - наслышаны уже, ни для кого не откровенье - так в чем же дело, кто объяснит? Загадка из загадок, и что интересно - ни одна победа не проясняет ни на чуть-чуть. Или может проясняет, а мне еще рановато судить?

Я плутал в бессвязных раздумьях половину ночи и большую часть следующего дня, метаясь от одного к другому, восклицая вслух и возражая сам себе, а потом, едва стемнело, раздался телефонный звонок, и Юлиан сообщил, что принимает предложение, решившись-таки поучаствовать в "затее с магистралью", как он сам выразился с некоторой небрежностью, подчеркнув еще, что от затеи мол немного попахивает авантюрой, но авантюра эта чертовски привлекательна на слух. Он вообще был заметно горд собой, горд и важен, явно ощущая значимость собственного решения и, не иначе, ожидая, чтобы и я проникся тоже. Черта с два, решил я угрюмо, не будет тебе ни похвал, ни вздохов и ахов - и без того уже потрачено эмоций выше головы, пусть и показных по большей части. Забавно - как раз когда его роль в моем понимании абстрагировалась донельзя и даже перешла на второй план, превратившись в категорию отстраненного анализа и чуть ли не в сугубо теоретический вопрос, он лезет с выпячиванием собственной личности, как будто кому-то до нее есть дело. Все же человек слеп, вздохнул я про себя, и тут же запрятал свое раздражение глубоко внутрь, откликнувшись Юлиану приветливо и ровно. Тот еще попыхтел от важности и добавил, что взял уже недельный отпуск прямо-таки с послезавтрашнего дня и готов действовать немедля, а не тянуть резину и не откладывать в долгий ящик. Упоминание про долгий ящик рассмешило меня, и я даже хмыкнул, наверное удивив ничего не подозревающего подельника, но тут же взял себя в руки и перешел на деловой тон, соглашаясь как бы, что время конечно же терять нельзя.

Мы наскоро проговорили еще раз все детали похода, особенно той его части, в которой Юлиану предстояло странствовать одному. Это был непростой момент, и в свое время я изрядно поломал голову, размышляя, как бы обустроить все так, чтобы не запугать его чрезмерно с самого начала, но и не обнадежить чересчур, так что к реальным трудностям он окажется не готов. Гуманист, гуманист, ругал я себя, но никак не мог пообещать Юлиану комфортабельный приют или хотя бы крышу над головой, зная, что ему наверняка придется провести пару дней под открытым небом. Не сахарный конечно, не растает, успокаивал я себя, и это была правда, вот только насчет пары дней нельзя было судить наверняка - кто поручится за намеренья и расстоянья, как вообще угадать, что взбредет Юлиану в голову ПОСЛЕ? А расскажи я ему, что там можно заплутать не на шутку, так он пожалуй и вовсе откажется идти - к чему тогда весь гуманизм? Эти колебания изрядно походили на слюнтяйство, особенно если взять первоначальную версию секрета во всем ее недвусмысленном злодействе, но отчего-то, приняв однажды, что идея уничтожения не по мне, я теперь твердо стоял на пацифистских позициях. В конце концов, два дня без крыши прочно утвердились в моем сознании, и я предупредил Юлиана именно о них, добавив также, что неподалеку будет полицейский пост, а еще в нескольких милях - вполне обжитой населенный пункт. Предстоящие лишения не вызвали у него никаких возражений, а я не стал прояснять истинную цену всякого "неподалеку" там, в дюнах, где пространство почему-то отличается норовистой кривизной, да и со временем понятно далеко не все. Вспомнить хотя бы наше двухдневное путешествие под началом Гиббса и сравнить его с пустяковой поездкой в грузовике Кью, когда мы добрались до города за несколько часов...

Я вспомнил и тут же сморщился отчего-то, и перескочил на другое, а потом мы наскоро обсудили еще и профессиональную рутину - что и где мерять, а также чем и как. Это было пустой тратой времени, но Юлиан, не подозревая ни о чем, выспрашивал побробности со всем тщанием. К счастью, приборов требовалось совсем немного и особой сложностью они не отличались, так что не составляло труда раздобыть их в том самом заведении, куда он был прикомандирован в настоящий момент. Отметив с удовлетворением, что с научной экипировкой у нас все в порядке, я зачитал ему подробный перечень прочей необходимой поклажи, включая спальный мешок и всепогодный плащ, и мы обсудили некоторые пункты, даже и поспорив кое-где, что впрочем я быстро пресек, проявив изрядную авторитарность, которую Юлиан воспринял как должное, наверняка затаив при этом мысль, что все еще впереди, придет и его час. Я перечислял деловито - спички, фонарик, теплый свитер и т.д. - вспоминая, как когда-то слышал все это сам от Кристоферов, казавшихся такими комичными, с которыми, если подумать, все было вовсе не смешно. Не забудь консервы и галеты, и воду на пару дней, наставлял я Юлиана, и тот старательно скрипел карандашом, очевидно стараясь не упустить ни одной мелочи, выстраивая себе картину из этих мелочей и не имея понятия о ее несоответствии реалиям, столь трепетно им ценимым. "Будем на связи, - закончил я разговор, - о документах не волнуйся, я все подготовлю". "Так, а когда выезжаем? - засуетился Юлиан, - Ты не сказал, а мне нужно знать..." "У тебя отпуск с послезавтра? - перебил я его грубовато, - Вот послезавтра и выезжаем. До скорого", - и повесил трубку, не желая затягивать изрядно поднадоевший разговор.

Оставалось теперь произвести последние приготовления, для чего мне вновь был нужен Джереми. Я позвонил портье, тот как всегда выразил немедленную готовность помочь, и вскоре приказчик уже стоял посреди номера, поглядывая внимательно и цепко, хоть и с привычной почтительностью. "Джереми, - сказал я недовольно, отчего-то он вызывал у меня все большую неприязнь, - Джереми, мне нужно изготовить пару бумажек на солидных каких-нибудь бланках - вот макеты и текст. Посмотрите пожалуйста, как это - выполнимо?" Тот повертел в руках заготовленные мною наброски, протянул разочарованно: "А, ну так это просто письма..." - потом глянул на меня и спросил: - Или может вам подписи нужны взаправдашние?" "Нет, нет, - замахал я руками, - никаких подписей, просто внешний вид. Сделаете?" "Отчего ж не сделать, - буркнул Джереми, совершенно потеряв интерес, - завтра с утра вам занесут, в конвертике без опознавательных знаков", - он вдруг ухмыльнулся и панибратски подмигнул. "Вот и прекрасно, - подытожил я и глянул в сторону. Положительно, видеть его становилось невыносимым. - И еще, вы не подскажете мне дорогу в деревню на океане - знаете, на юге, где дюны кончаются, там еще добывают камень и рыбу ловят с давних времен? Я не знаю, как называется, но она одна наверное такая... Я оттуда приехал на грузовике..." Вопрос опять прозвучал глупо, но не глупее, чем все предыдущие, так что я даже не смутился ничуть, а Джереми пожевал губами и сказал в сомнении: "На грузовике, говорите? А теперь, что же ехать туда собираетесь? Ну-ну..." Потом еще помялся и прибавил: "Так может вам лучше на грузовике и назад? На вашей-то игрушке можно и подзастрять".

"Ничего, вытолкнем, - ответил я, вздохнув, - а грузовик тот мне не по нраву, да и бывает там слишком редко". "Не по нраву... - повторил Джереми задумчиво, - Ну да, ну да..." Он прошелся по комнате, выглянул зачем-то в окно и сказал, вновь повернувшись ко мне: "Ну тогда, по нраву вам это или нет, но придется взять проводника".

"Какого еще проводника? - спросил я настороженно, - Проводник мне не нужен. Вы мне дорогу нарисуйте - и дело с концом". "Не могу, - пожал плечами Джереми, - не принято это у нас. Да и потом, нарисую я или нет, вы заблудитесь все равно, всего не нарисуешь". "Так пусть тот, кто знает, нарисует, - начал я злиться, приказчик теперь уже раздражал меня непомерно, - вы, если сами не знаете, то хоть знаете кого-нибудь, кто знает?" Джереми чуть заметно улыбнулся корявости фразы, и это разозлило меня еще больше. "А про то, что не принято, не надо мне заливать, - добавил я грубо, - это не дюны, это другая территория, для нее небось все есть - и схемы, и карты".

Джереми глядел на меня молча с отвратительной ухмылкой. "Не принято - повторил он скучно, наулыбавшись вдоволь, - спросите сами кого хотите. Проводника будете брать или так, наудачу отправитесь?"

Я прикинул свои шансы. До выезда оставался один день, ехать, не зная дороги, представлялось чересчур рискованным, а уверенности в том, что удастся разыскать другого подсказчика, было, прямо скажем, немного. "Ну что ж, давайте проводника, - вздохнул я, сдаваясь, - если конечно надежный и дорогу знает хорошо. Вы вообще уверены, что мы говорим про одну и ту же деревню?" "А мы про деревню не говорим, - парировал Джереми, - мы о дороге говорим, о дороге и проводнике. Это вы с ним уже - про деревню... Да не бойтесь, - добавил он устало, видя, что я вновь готов вскинуться в возмущении, - приведет он вас в деревню, это ж та небось, что рядом с заставой?"

"Та, - подтвердил я, успокаиваясь и даже не желая думать, что могут существовать еще и другие заставы, и другие деревни рядом с ними, - мы выступаем послезавтра, это ему подходит?" "Подходит, подходит, - подтвердил Джереми со смешком, - он у меня служит, для поручений, что скажу, то и сделает. Заплатить только извольте вперед, Вы ведь, как я понимаю, съезжаете от нас?"

Съезжать я не собирался, но вдруг почувствовал, что не хочу возвращаться в "Аркаду" и просить Джереми о чем-то еще. В конце концов, разыскать Гиббса способен не он один, придумаю что-нибудь, решил я тут же, подтвердил кивком, что покидаю гостиницу навсегда, и коротко спросил: "Сколько?" "Недорого", - усмехнулся приказчик и назвал сумму, от которой у меня потемнело в глазах. Это составляло почти половину моих оставшихся денег, и я никак не ожидал, что цена окажется столь несуразна. "Вы... Вы не шутите? - поинтересовался я осторожно, - Как-то многовато на мой взгляд". Джереми пожал плечами с выражением полнейшего равнодушия, но в глазах его играли недобрые огоньки. "Сколько стоит, столько и стоит, - сказал он лениво, - вам может где-то в другом месте дешевле предлагают? Так туда и обращайтесь, если многовато. А без проводника заплутаете - лучше и не суйтесь", - он повернулся ко мне спиной и направился к выходу.

"Подождите, - сказал я ему в затылок, - хорошо, я согласен. Вот, пересчитайте..." Джереми взял у меня купюры и небрежно сунул в карман. Потом поднял на меня глаза и сказал с прежней почтительностью, которая теперь еще больше походила на издевку: "Послезавтра он будет вас ждать с самого утра. Как соберетесь, так вниз звоночек сделайте - он вам и с вещами поможет, если надо..." Затем, по своей привычке, огляделся кругом, словно проверяя, все ли на месте, и коротко поклонился: "Счастливо доехать". "Благодарю", - буркнул я, не предлагая ему руки, а Джереми как мячик покатился к двери, но, прежде чем выскользнуть наружу, обернулся с кривой гримасой и спросил негромко: "Вы в дюнах вообще бывали или шутите только? Так-то вот. А еще - многовато, многовато..." - и исчез прежде, чем я мог что-либо ответить. Тут же зазвонил телефон - это был Юлиан с множеством вопросов по поводу погоды, носильных вещей и прочих деталей предстоящего вояжа, потом, едва я разделался с ним, зашел какой-то тип, чтобы показать образцы официальных бланков для моих поддельных писем, и, казалось, весь следующий день вокруг меня не прекращалась деятельная суета - будто мой план и впрямь ожил и развивался теперь сам собой, имея меня лишь одной из своих частей, вовлеченных в движение наряду с прочими.

Наконец наступило утро отъезда. Я плотно позавтракал, налил в термос горячего кофе и попросил завернуть в бумажный пакет побольше бутербродов с сыром и вареной телятиной. Потом наскоро упаковал сумку, выкурил сигарету, сидя на кровати и бездумно глядя в открытое окно, подмигнул своему отражению в настенном зеркале и отправился вниз, привычно отгоняя прочь грустные мысли о еще одной обители, в которую больше не случится вернуться, и чувствуя легкий зуд столь же привычного предвкушения новых событий и новых мест. И новых лиц, хотелось бы прибавить, но лица были все те же - на диване в углу вестибюля разместился Юлиан, серьезный и даже хмурый до странности, а у стойки пошмыгивал носом знакомый уже прыщавый подросток, очевидно отряженный мне в проводники. Я вздохнул, но делать было нечего - наверное армия посыльных Джереми была не так уж велика. В любом случае, пока все развивалось без сбоев, механизм моей громоздкой затеи функционировал исправно, в чем конечно же была большая заслуга набриолиненного приказчика, думать о котором мне теперь хотелось меньше всего на свете. Вскоре мы уже направлялись гуськом к моей машине, причем подросток, назвавшийся Луисом, с натугой тащил вместительный рюкзак Юлиана, поверх которого был еще привязан спальный мешок на гагачьем пуху, а через пару минут, рассевшись и разместив вещи, проводили гостиницу "Аркада" последним взглядом: я с сожалением, а мои попутчики вовсе наверное без всяких эмоций.

"Езжайте до проспекта направо, а потом все прямо, - подал голос гнусавящий Луис и добавил: - Вот скоро из города выберемся, тогда уж побыстрей будет". Я молча выруливал по узкой улице, стараясь не задеть машины, припаркованные в два ряда. Погода испортилась, моросил дождь, и дворники противно скрипели по ветровому стеклу. Не повезло Юлиану, подумал я отстраненно и одернул себя по привычке - никакий сочувствий, только желтый глаз и холодный взгляд.

Через некоторое время мы действительно выехали на широкий проспект - я не бывал на нем до того и теперь с любопытством посматривал на новые девятиэтажные здания, выстроившиеся с обеих сторон. Город М. казался здесь чище и опрятней, несмотря на свинцово-серые тучи, но при этом вовсе не имел лица, будто открестившись без сожалений от всех своих тайн и чудачеств. Машин было мало, но я не спешил и не набирал скорость - все теперь казалось послушным и подвластным, хотелось растянуть это ощущение и насладиться им сполна. Юлиан, угодивший в сеть и практически повязанный по рукам и ногам, мирно молчал и смотрел прямо перед собой, проводник шмыгал вечно простуженным носом на заднем сиденье, а верный альфа-ромео гудел мотором, будто радуясь полному баку и вполне приличному асфальту. Что-то ждет впереди? - изредка думал я с некоторым беспокойством, вспоминая рытвины и ухабы, на которых нещадно болтало грузовик Кью, но помочь этому было никак нельзя, а потому не стоило и переживать заранее.

Потом проспект кончился, и мы въехали в какой-то окраинный район с кривыми улицами и домами, походящими на бараки, Луис оживился и стал подсказывать дорогу, несколько многословно разъясняя, когда и куда следует свернуть. Я покосился на него с неодобрением, но он, по-видимому превратно истолковав мой взгляд, стал еще более разговорчив, шепеляво пытаясь рассказать что-то чуть ли не про каждый переулок, встречающийся на пути. Скоро это стало невыносимым, и его пришлось одернуть довольно-таки грубо, так что Юлиан даже глянул на меня, иронично подняв брови, а подросток замолчал испуганно и чуть не пропустил следующий поворот.

"Турист", - снисходительно подумал я про Юлиана, при этом ободряюще ему кивнув, а о подростке нечего даже было и думать, он был совсем еще мелок и глуп. Экая все же убогая компания... Тут же накатило воспоминание, непрошенное вполне, о том, как всего несколько недель назад я трясся в тяжелом лендровере навстречу тем же дюнам, только на север, а не на юг, и об улицах с особняками, а не бараками, что окружали тогда, и о Кристоферах, о Сильвии, походившей на цыганку, о холодноватой красотке Стелле... И, конечно, Гиббс... - меня снова обожгла мысль о недавнем сне, но потом я вспомнил, что впереди нас с ним ждет решительный разговор, лишь только я разделаюсь с текущими делами, и снова воспрял духом. Да, я найду его, пусть попробует оттолкнуть и не дослушать... Почему ж все-таки с теми мне хотелось побрататься, хоть и не звали, а эти теперь чужды, как посторонний биологический вид?

Я сердито моргнул несколько раз, словно отгоняя ненужные сантименты. Чужды, не чужды, выбирать не приходится. К тому же, одного из них уже выбрал не кто иной как ты сам, так что нечего жаловаться и размягчаться душой. "Там у знака - налево, по грунтовой; через полмили на трассу выскочим", - прогундосил сзади Луис и чихнул. "Будь здоров, не кашляй", - тут же хохотнул Юлиан, и я согласно хохотнул вместе с ним - сам выбрал и точка, теперь идем до конца.

Дождь усилился, и на грунтовой дороге машину ощутимо вело из стороны в сторону. Я снизил скорость и сосредоточился на скользкой колее. К счастью, вскоре мы и впрямь попали на подобие автострады - разбитой и требующей ремонта, но с остатками твердого покрытия, которому был не страшен никакой ливень.

Я приободрился, и спутники, казалось, тоже воспряли духом: подросток начал было насвистывать фальшивый мотив, моментально умолкнув, едва я бросил на него очередной строгий взгляд, а Юлиан повозился на сиденье, закурил и, очевидно утомленный молчанием, завел со мной нудноватую дорожную беседу. Я отвечал хоть и не очень охотно, но все же проявляя известную дружелюбность - не стоило становиться букой и оставлять его наедине с собственными мыслями, которые могут завести не туда. Впрочем, от меня не требовалось многого - говорить о делах не позволяло присутствие постороннего, на что я сразу же недвусмысленно намекнул. В результате, разговор свелся к юлиановским монологам о плохой погоде, дороге и проплывающих мимо однообразных пейзажах. Все это не заслуживало доброго слова, и он был несколько ворчлив, но в целом - благодушен и незлобив, пребывая наверное в энергическом предвкушении настоящих мужских свершений. Я поглядывал на него, молодого, сильного и уверенного в себе, и ощущал себя таким же уверенным, молодым и сильным, но все свершения, ждущие впереди, волновали мне кровь куда меньше, в том числе и то, к которому мы спешили сейчас, разбрызгивая грязь на обочины. Я даже позавидовал чужому неведению, но зависть скоро была изгнана, как недостойная меня, предводителя маленького отряда, послушного моей воле. Небось в неведении не предводительствуют, укорил я сам себя и тут же сострил что-то в ответ на неизбежный вопрос Юлиана: "А это уже дюны?"

Нет, это были не дюны, а обычные торфянники, уходящие вправо и влево насколько хватало глаз, и даже Луис хмыкнул на такую нелепость. Дождь тем временем стал гуще и безнадежней, все вокруг казалось заброшенным донельзя и навевало тоску. Юлиан помолчал немного, потом вздохнул, покосился в зеркало на развалившегося сзади подростка и вдруг сказал мне негромко: "Да, кстати, а Вере-то я про тебя умолчал, грешен. Она и так ходила вся разобиженная - в смысле, что я пропадаю куда-то, хоть и ненадолго. И ее мол бросаю там одну, и вообще непонятно, куда меня несет. Наверное подозревает, что к девкам, - признался он, - хоть я - ни-ни..." "Ну и правильно, что умолчал, - подбодрил я его, - а то началось бы, сам знаешь - вопросы, вопросы... А так - говори просто, партнер и партнер, ей про меня вовсе знать не обязательно".

"Ну да, - согласился Юлиан как-то вяло, - опять же, разобиделась вся... Она вообще была сильно против всей затеи, хоть я конечно же без подробностей - так только, в общих чертах обрисовал. Но и то - изнылась, понимаешь ли, испереживалась. Все это, говорит, непонятно и странно, как-то мол шатко и слишком уж ни с того, ни с сего. Я ей отвечаю, что да, неожиданно, слов нет, но почему уж так ни с сего - я сам-то не из последних, а случаи всегда бродят вокруг. А ей случай не нужен, случаи ее только пугают - лучше бы, говорит, помедленней, но чтоб никаких случайностей, случайностями она уже сыта. Вот закончится эта бодяга с командировкой, вернемся себе назад к магазинам, опере и театрам, и будет снова все как у людей, а меня еще глядишь и повысят - не зря ж страдали. А ты, замечает мне с этаким укором, вдруг стал за какими-то птицами гоняться. Я ей в шутку - ну да, вроде как за синими, им вон и памятник стоит, а она шутку не принимает, вся в обиду и даже в слезы. Приземленная женщина, что возьмешь, вообще-то все они такие..."

Юлиан посерьезнел и вдруг признался: "Ты знаешь, я иногда ее боюсь. Нет, не в смысле, а вообще... У нее все известно наперед - поди с этим сладь..." Я чуть было не сказал ему, что бояться теперь следует меня, а не Веру, но это наверное была бы не слишком удачная шутка, тем более, что и принятое всерьез, утверждение вызывало немало сомнений. Так что я лишь поддакнул с сочувствием, вновь ощутив отдаленный сигнал солидарности, проскочивший между нами вопреки моему воинствующему настрою, и приказал себе не расслабляться и не поддаваться на провокации.

Дождь все не прекращался, и дорога ухудшилась; твердое покрытие уступило место вязкому размокшему грунту, на котором альфа-ромео вел себя не слишком уверенно. Впереди показалась развилка, но наш проводник молчал, даже перестав хлюпать носом. "Луис!" - окликнул я его, и он встрепенулся, покрутил головой и прогундосил: "Налево". Я переспросил, надеясь, что это ошибка - влево уходила совсем уж разбитая колея, вся в рытвинах и широких лужах. "Налево, налево, - подтвердил подросток, - близко уже, скоро доберемся". Я ругнулся в пространство, нехотя свернул, и мы затряслись по ухабам, стараясь не стучать зубами. Машину то и дело заносило, и я пытался соблюдать максимум осторожности, но все же отвлекся один раз на какой-то силуэт, будто бы мелькнувший у обочины, неудачно дернул руль, въехав ведущими колесами в жидкую грязь, и мы тут же завязли глубоко и прочно, развернувшись почти поперек и лишь чудом не съехав в придорожную канаву.

Надо отдать должное моим спутникам - никто не роптал и не жаловался, несмотря на то, что это им, а не мне, истинному виновнику происшествия, пришлось вылезать из теплой кабины под дождь и толкать непослушный автомобиль, никак не желавший трогаться с места. В конце концов я разделил их участь, усадив за руль Луиса, как самого легкого из нас, и строго-настрого приказав ему быть поаккуратнее со сцеплением. Только тогда машина поддалась, и вскоре мы уже катили дальше, перемазанные в грязи с головы до пят, посмеиваясь над собой и ругая невозможную погоду.

Юлиан, будто взбодрившись на свежем воздухе, забыл про Веру и вновь повеселел. К тому же дождь наконец прекратился, а слева показались песчаные холмы, очень похожие на настоящие дюны, о чем я и сообщил ему осторожно, опасаясь, что Луису придет в голову поправить меня в случае ошибки. Но проводник молчал, равнодушно уставившись в окно, а Юлиан прищурился победительно, не иначе ощущая себя отважным первопроходцем. Я не стал говорить ему, что по дороге вокруг - совсем не то, что пешком через, вполне могло быть и так, что вскоре он узнает это еще лучше меня. Сам же я не чувствовал ничего, глядя на пологие склоны, поросшие кустарником, ни воодушевления, ни горечи, лишь вспомнил мельком свой неудачный ночной побег, случившийся вечность тому назад, и не испугался воспоминания ничуть.

Мы проехали еще несколько миль без всяких приключений, а потом, посмотрев на циферблат, я увидел, что стрелки приближаются к двум часам пополудни, и скомандовал привал, тем более, что Луис давно уже ерзал на заднем сиденьи и проявлял заметное беспокойство. "Далеко еще?" - спросил я его, аккуратно съехав на обочину и убедившись, что грунт под колесами достаточно плотен. "Да нет, рядом уже", - беспечно махнул он рукой и потрусил к ближайшему холму. Мы с Юлианом последовали его примеру, потом, вернувшись, достали термосы и еду, но подросток все не появлялся. Прождав его с полчаса, мы обеспокоились не на шутку и отправились на поиски, которые, как и следовало ожидать, оказались тшетными. По какой-то непонятной причине наш проводник бесследно исчез.

Это было отклонение от плана, отклонение непредвиденное и отчего-то крайне неприятное. Я вдруг ощутил всю суровость пейзажа, в котором мы были непрошенными чужаками, вспомнил разом прежние свои опыты, что казались теперь напрасным предупреждением - все равно заносит туда, где неуютно, а потом - оторопь и страх, и порою поспешное бегство. Мир вокруг стал внезапно куда больше и угрюмей, чем до того, а автомобиль сморщился и готов был будто смяться в лепешку от любого толчка на манер консервной банки.

Юлиан, тут же посерьезневший, почувствовал наверное мою неуверенность и спросил хрипло: "Ну что? Заплутали, да? Ждать будем, может вернется?" У меня внутри шевельнулась невнятная злоба - на него, на Луиса, на дюны слева и грязную дорогу, на совершенно опостылевший дождь, что опять заморосил мелкой пылью, и на себя самого, готового раскиснуть, чуть только что-то пошло не по-моему. "Нет, ждать не будем, - ответил я холодно, стараясь, чтобы голос меня не выдал, - некогда ждать, сам он виноват. Подберу на обратном пути..." С этими словами я схватил оба термоса и пошел к машине, словно не желая больше обсуждать очевидное. Юлиан молча уселся рядом, и мы покатили дальше, вглядываясь в серую морось и размышляя наверное об одном и том же.

Да, вертелось у меня в голове, именно этого и следовало ждать - или еще чего-то вроде. Свяжись с ловчилами... А Джереми и есть таковой, кто же еще, и этот его посыльный тоже, даром что подросток и наверное придурковат. Вообще, что угодно могло случиться, с такими никогда не знаешь наперед, к тому же он сразу небось что-то замышлял, а дорога - она вела к нужному ему месту, и значит деревня может быть совсем в другой стороне... Развернуться что ли? Сейчас развернуться или еще проехать немного?

Юлиан вдруг прокашлялся и вновь спросил: "Куда ехать-то знаешь? А то может назад?" Слюнтяй, подумал я в сердцах. Никакие сигналы не проносились между нами более, зачатки солидарности, возникшие было после разговора про Веру и совместного выталкивания машины, исчезли бесследно. Я смерил его презрительным взглядом и процедил сквозь зубы: "Знаю, знаю, не сомневайся - ездил тут уже, и не раз. Через полчаса дотащимся". Он отвернулся с угрюмым видом, наверное не поверив, но мне было плевать. Испугать решили, - злился я про себя, - мелочь, дешевка. И этот туда же - сразу задергался. Ничего, пусть дергается, деваться ему некуда, пешком отсюда не сбежишь. Так и будет ездить со мной бесправным пассажиром, а бензина у меня - две трети бака, да еще канистра в багажнике. Будем кататься, пока не кончится - по этой дороге до конца, а как упремся во что-нибудь, так назад к развилке и на следующую. Как это было у Гиббса в первом его замечательном плане - последовательно обходим квадрат за квадратом и заклеиваем каждый липкой бумагой?.. Гениально, нужно прямо признать. Шутник он все-таки, этот Гиббс.

Тут мы поднялись на очередной холм, и Юлиан сказал удивленно: "Смотри, море", - указывая вперед. Я прищурился и действительно различил в пелене дождя серую полосу, почти не отличимую от затянутого тучами неба. А он глазастый, отметил я про себя и откликнулся равнодушно: "Какое ж это море, Юлиан? Океан - не море, вовсе, знаешь ли, другой масштаб. Ну, ты и сам потом поймешь..." Дорога, тем временем, явно приближала нас к берегу, и вскоре, к моему немалому удивлению, справа показались первые дома. Неужели и впрямь деревня, подумал я, еще не веря, а через несколько минут рассеялись и последние сомнения - проехав по улицам, неприветливым и пустым, мы очутились у хорошо знакомой мне лавки, где дорога закончилась небольшой площадкой с лужей посередине.

"Прибыли, - бросил я Юлиану, - готовься к высадке". Тот завертел головой по сторонам, а я, осторожно припарковавшись с краю, отправился к турку договариваться насчет стоянки. Меньше всего мне хотелось встретить внутри кого-нибудь из знакомых - особенно Паркера или Арчибальда - но по счастью лавка была пуста, лишь хозяин, еще будто потолстевший, неподвижно сидел на табурете в углу. Отчего-то он сделал вид, что обижен на меня и зол, и даже не взял протянутую сигарету, но мне некогда было разбираться в его настроениях. Достав деньги и попросив приглядеть за машиной до завтра, я получил утвердительный кивок, положил на прилавок пару мелких бумажек и поспешил наружу.

Через пару минут мы уже шагали по улице, ведущей на север. За заборами редких домов лаяли собаки, словно свидетельствуя, что жизнь не покинула это место за время моего недельного отсутствия, но ни один человек так и не попался нам навстречу, что конечно же было мне на руку. Вскоре показался и дом Марии - последний из всех, чуть покосившийся и стоящий особняком. Мое сердце дрогнуло невольно, захотелось вдруг постучать и услышать голос хмурой хозяйки с самой доброй душой, но я лишь указал Юлиану на запертую калитку, сообщив коротко: "Тут пускают на ночлег. На всякий случай, мало ли что..." - и согласился сам с собой, что уж теперь-то облегчил его будущую участь как только мог. Быть может даже и чересчур.

Потом мы пошли по берегу, по плотному песку у самой воды, изредка уворачиваясь от особо ретивых волн. Дождь прекратился, а ветер напротив посвежел и усилился, но дул сбоку, от берега, не мешая ходьбе. Разговаривать было трудно, мы больше молчали, лищь изредка обмениваясь короткими фразами и вдыхая полной грудью океанскую свежесть.

Разные чувства обуревали меня. Я и верил, и не верил, что уже совсем скоро вся затея должна подойти к концу, желая будто, чтобы поскорей наступила развязка, и тут же гоня прочь всякую мысль о ней. Порою накатывало жаркое нетерпение, а потом голова вновь остывала, я зорко оглядывался по сторонам и наблюдал за Юлианом с каким-то отстраненным любопытством. Его лицо разгладилось, и даже плечи как-то раздались, он будто сделался открыт всему окружающему, не опасаясь более внезапных тычков и козней. Громоздкий рюкзак не тяготил его пока, он ступал пружинисто и ловко, явно осознавая, что пыльный кабинет и Вера, изнывающая от скуки, остались позади, и никакие вериги не опутывают более и не сковывают движенья. Он был симпатичен мне такой, как ни глупо было признаваться себе в этом, и я еще раз подумал, что в каждом намереньи, включая и мое, уже осуществленное почти, всегда достанет противоречий, способных многое свести на нет. Свести на нет, но однако ж не изменить - и в этом благо недальновидности любого намеренья, а в том, что недальновидно именно любое, я и не сомневался уже совсем.

Впереди показалась застава. "Полицейский пост, - сообщил я Юлиану, указав на нее кивком, - представители власти как бы, но черт их знает, что они тут делают. Ты про них помни, но слишком не откровенничай, если что. То есть вообще не откровенничай, только бумажкой махай". "Понял, - осклабился Юлиан, разгоряченный и довольный, как молодой пес, - а где бумажка-то? У меня никакой бумажки и нет..." "Тут она, - сказал я твердо, показав на нагрудный карман, - заставу пройдем - отдам", - и зашагал дальше, не собираясь вдаваться в ненужные разъяснения.

Подойдя к забору, я подергал запертую калитку и крикнул громко: "Эй, кто тут?" Юлиан стал чуть поодаль, наблюдая за происходящим с вежливым интересом. Людей не было, не было даже собаки, и мне это нравилось не очень. Если что, перелезем и точка, подумал я недовольно, но тут из будки выбрался растрепанный и какой-то опухший Фантик. "Что вам?" - осведомился он раздраженным фальцетом, стараясь звучать сурово и грозно. "Не узнал что ли? - поинтересовался я, - Давай, открывай. Где Каспар?"

Фантик сунул руки в карманы и, шаркая подошвами, подошел к калитке с внутренней стороны, поглядывая на меня с нехорошей ухмылкой. "Узнал, не узнал - все вы на одно лицо, - пробурчал он, - вас тут много ходит, а я один... - Фантик вздохнул и почесал нос. - Нету Каспара, в городе он, в город начальство вызвало... Один я тут, а вы все - где да где..." Я видел, что он раздражен и напуган чем-то, и вовсе не склонен к приветливой встрече. Вот еще, препятствие тоже, подумалось с досадой. Впрочем, внимания обращать на него не стоило - невелика фигура, как ни крути.

"В городе так в городе, - сказал я равнодушно, - вернется, привет передашь. Открывай давай, нам дальше нужно". "Документики представьте, - сказал Фантик злобно, скалясь недружелюбной гримасой, - без документов не положено". Я пожал плечами, достал из кармана письма, изготовленные накануне, и сунул их полицейскому, прибавив с холодком: "На, изучай. Только лапай поосторожнее, нам еще пригодятся".

Фантик повертел письма в руках, вздохнув, принялся читать одно из них, потом перевел взгляд на Юлиана и стал подозрительно рассматривать его рюкзак. Юлиан глядел в ответ без смущенья и даже несколько вызывающе. Ну да, это он умеет, подумал я со странным удовлетворением, будто гордясь какой-то своей заслугой. "Ну, не знаю, - протянул Фантик неуверенно, - хотите - идите, мне-то что. Один я", - добавил он еще со злостью, отпирая калитку, и хмуро глядел в сторону, пока мы протискивались мимо него и ждали у противоположного выхода, также закрытого на замок. "Бывай", - бросил я ему напоследок, но он ничего не сказал в ответ.

Идти стало труднее - берег изгибался к западу, и ветер теперь дул почти навстречу. Юлиан сделался насторожен и все чаще оглядывался по сторонам. Тревога Фантика будто передалась и ему, оживление прошло, уступив место угрюмой задумчивости.

"Ты, я смотрю, бывал тут не раз? - то ли спросил, то ли отметил он, не глядя на меня, - Что ж сам-то не добрался туда, где померять нужно? Или дотуда еще далеко?" Голос его звучал неспокойно и даже чуть сварливо. "Близко уже, - ответил я, тоже отвернувшись в сторону, - до темноты дойдешь". Все эмоции ушли куда-то, внутри у меня росло раздражение - на Фантика, на Юлиана, а заодно и на все остальное человечество. Почему не деться никуда от чужих желаний и чьих-то сомнений, когда и со своими справиться непросто. Что ни задумай, всегда под ногами путаются посторонние - путаются и тянут на себя. У них права, они знают, что в одиночку многого не свершишь, вот и принимай их в компанию, склоняй, убеждай, заставляй, поддерживай...

Скорее бы все кончилось, подумал я в сердцах, терпенья нет, и сюжет почти уже исчерпан. Прямо тут его бросить что ли?

"А если близко, то чего ж ты со мной-то идешь? - не отставал Юлиан, - Тут уж я и сам могу дойти. И почему ты раньше все не померял, когда уже тут бывал? Непонятно что-то..." "Руки не дошли, вот и не померял, - буркнул я в ответ, - а с тобой иду, чтобы сразу не возвращаться - не поймет полицейский", - потом посмотрел на него и увидел, что он основательно напуган. Что-то почуял, - безучастно отметило сознание, пока я спрашивал его о какой-то ерунде, - не иначе сейчас упрется и встанет.

"Может перекусим?" - спросил Юлиан с надеждой в голосе, словно подтверждая мои раздумья. Я сказал ему спокойно: "После перекусишь", - и хотел добавить еще что-то ободряющее, но вдруг заметил вдали над водой две странные точки, не похожие на обычных чаек. Они как будто приближались к нам, но через мгновение заложили крутой вираж и пропали из вида. В горле у меня тут же пересохло, и все слова исчезли. Я остановился, пытаясь собраться с мыслями, поправил незастегнутую сумку на плече так, чтобы легко сунуть туда руку, если придется, и обернулся назад, к заставе, что давно уже скрылась за холмами. Юлиан стал чуть поодаль и сбросил на песок свой рюкзак.

"Так что, поедим все же? Или просто так - покурить?" - поинтересовался он, озираясь вокруг. "Ага, - откликнулся я, - перекурим и пойдешь себе, а мне возвращаться пора". Он неуверенно кивнул, и мы закурили, торопливо затягиваясь и избегая глядеть друг другу в глаза.

Я ощущал всей кожей, как в воздухе сгущается напряжение. Казалось, пространство между нами стремительно насыщается заряженными частицами, в нем закручиваются спирали и потрескивают микроскопические молнии, прорисовывая следы недосказонного, нарочитого, шитого белыми нитями. Все нестыковки торопливого обмана, все его слабые места вдруг стали видны мне с удивительной ясностью, и я почти уже чувствовал, как Юлиан тоже разглядывает их в упор, словно под увеличительным стеклом.

"Ну что, - сказал я со всем возможным безразличием, швырнув окурок в песок и гоня прочь ненужные картинки одним отчаянным усилием воли, - пора мне, пошел я пожалуй. Часа через три увидишь бетонную тумбу у самой воды - с вертолета ее сбросили - там и место. Приедешь - звони, насчет грузовика я сейчас в деревне договорюсь..." Юлиан поднял на меня глаза и как-то затравленно усмехнулся. Я знал, что смотреть на него нельзя, что я не справлюсь и выдам себя, но и не смотреть тоже не выходило: несколько мгновений мы сверлили друг друга зрачками, не говоря ни слова. Стало понятно вдруг, что ничего нельзя скрыть - ничего и никогда. Меня переполняло нетерпение - и он видел мое нетерпение, мне была безразлична его судьба - и он видел безразличие ясно, как день, и еще наверное заметил, что я хочу отвести взгляд - отвести или спрятать. Сначала в глазах его мелькнул вопрос, потом явились неверие и обида, а потом и вовсе блеснуло нечто странное, чего я никак не мог распознать.

Удивительно, но уверенность не покидала меня, я будто чувствовал, что ему, даже и в мгновенном прозрении, не разобраться так быстро в том, что я лелеял многие месяцы, не освоиться, не разгадать, не отыскать верной защиты. Все перепутано, все слишком сложно, куда ни глянь - противоречия и ловушки, окольные пути и потайные ходы. Мой замысел не идеален, и план далек от совершенства, но в них столько сил и раздумий, что никак уже не свести к примитиву, не постичь и не отвергнуть одним махом. "Иди, Юлиан, - сказал я твердо, подавив досадливый вздох, - иди, поздно уже". "Ну да, поздно..." - пробормотал он, глядя все с тем же непонятным блеском, потом встряхнулся, взял рюкзак и легко забросил его за плечи. "Сколько значит до нужного места?" - спросил он рассеянно, будто совершенно не интересуясь ответом. "Часа три, я ж сказал, а там тумба - увидишь", - повторил я, положив правую руку на расстегнутую сумку. Револьвер лежал сверху, чуть прикрытый одеждой. В Юлиана я твердо решил не стрелять, но пальнуть в воздух для острастки был очень даже готов.

Юлиан сделал было нерешительный шаг, потом опять обернулся и уставился на меня в упор. "Скажи, это и вправду правда - про магистраль, про замеры, про все-все?.." - спросил он с каким-то звенящим напряжением, в котором были и надежда, и страх, и внезапное осознание того, что отступить теперь невозможно. "Вправду правда, - ответил я жестко, - чего это ты задергался? Боишься?"

Нет, он не боялся - по крайней мере, не боялся меня. Я очень хорошо понимал его в ту минуту - лучше, чем кто-нибудь другой. Я знал теперь, что стрелять не придется - он сам загнал себя в угол, из которого нет другого выхода, кроме любезно приоткрытой двери. С собственным заблуждением не спорят по доброй воле и свою слепоту оберегают до последней капли. Пусть внутри кричат криком неведомые голоса, предупреждая и вразумляя каждый на свой лад, пусть неизвестность, приоткрывшись вдруг сполохом непроглядной тьмы, сбивает с толку и путает мысли, но в скопище химер, особенно с непривычки, не сыскать разумных доводов, способных объяснить хоть что-то себе и другим или оправдать нерешительность и сомненье. Конечно, если бы у него под рукой оказалась своя Стелла, то все могло б получиться по иному, но Стеллы не было, была лишь Вера, оставшаяся далеко за скобками и никак не попадающая в расчет. Для отказа не было повода, для того, чтобы решиться и отступить, недоставало наивной прыти, хоть разглядывая меня, он наверняка представил многое и запутался в предчувствиях - но не станешь же выставлять себя на смех из-за прочитанного в глазах. "Иди, Юлиан", - сказал я еще раз. "Хорошо", - ответил он просто, кивнул мне с вымученной улыбкой и пошел прочь, не оглядываясь назад.

Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за очередным береговым изгибом - смотрел и видел, как покидает меня самый главный враг, давно наверное переставший быть врагом, если напрямоту, как он уходит, устремляясь навстречу неведомому, непонятному, сулящему быть может куда больше, чем он способен постичь. Я завидовал ему лютой завистью, готовый поменяться с ним местами сию же секунду, чувствуя себя старше и мудрее на века, бессильней и неприкаянней, опустошеннее и грубее. Вдали снова вдруг показались странные точки, теперь их было больше и двигались они быстрее, я бросил в их сторону один лишь короткий взгляд и упал на песок, зарывшись в него поспешно руками и лицом. Это и есть победа, подумалось еще, а секрета больше нет, он отжил свое. Потом ветер швырнул горсть песка мне в волосы, я натянул на голову куртку, ограждаясь от света, и заставил все мысли исчезнуть враз, представив себя самого бесформенным сгустком пустоты с шероховатой мягкой оболочкой. "Иди, Юлиан", - шепнул напоследок кто-то внутри сгустка, прежде чем исчезнуть и умолкнуть, а потом уже не слышалось ничего совсем, и даже шум волн пропал в беззвучии вместе с завыванием ветра, лишь песок изредка шуршал по плотной ткани, словно фантазия, изгнанная на волю, которую больше не пускают обратно.

	contents

© Vadim Babenko.
All rights reserved.