The Black Pelican Part I Chapters 7-9

contents

Ресторан сверкал и гремел - там был праздник. На ярко освещенном помосте надрывался оркестр, с десяток танцоров выделывали замысловатые па, суетились официанты, раздавались пьяные голоса и хохот. Я пытался найти Гиббса, но в суматохе трудно было что-либо разобрать, метрдотель только поморщился и отвернулся прочь, когда я прокричал ему свое имя, но потом однако проявил интерес и отвел меня к пустому столику в стороне. Я просидел в одиночестве с полчаса, а затем появился Гиббс и сразу направился ко мне, не обращая внимания на шум и суету вокруг.

Мы поздоровались очень даже чинно, и я поймал себя на мысли, что его внешность не удивляет меня теперь, будто мы знакомы уже многие годы. "А вы ничуть не изменились, - заметил Гиббс в свою очередь, - впрочем, в вашем возрасте уже не меняются так быстро. А в моем - тем более..." Он покряхтел, усаживаясь, потом прищурился и добавил: "И, смотрите-ка, все еще назад не сбежали - не иначе, нравится вам тут". - "А почему, собственно..." - начал я с обидой, покоробленный фамильярным тоном, но Гиббс вдруг вскочил, поймал за рукав проходящего мимо служителя в ливрее и стал что-то втолковывать ему вполголоса, сделав шаг в сторону и отвернувшись - так, чтобы мне не было слышно. Тот лишь моргал, вытянувшись и замерев, потом рьяно кивнул и потрусил прочь спорой рысцой, а Гиббс вновь оказался на своем стуле, коротко извинился, закурил тонкую сигару и заговорил довольно-таки сурово, уставившись мне в переносицу.

"Собственно, не почему - это я так, шучу, - уточнил он с непонятным холодком, - отсюда кстати сбегают не многие, а иных и силой не выставить - ни силой, ни пинком... Однако, шутки шутками, а я к вам за ответом. Вы как, улавливаете, о чем речь?" - "Что ж тут не уловить? - буркнул я все так же обиженно, - Значит все-таки идете? И приглашение в силе?" - "А то как же, -Гиббс сделал удивленное лицо и повторил нетерпеливо: - Я к вам за ответом, все пока в силе - давайте, решайте. Я сейчас встречаю людей, тут у нас общий сбор - все обсудим и распишем по нотам. Так что, либо представлю вас, либо нет - и "нет" уже насовсем, подыщем тогда кого другого, невелика потеря".

Он помолчал, будто размышляя, потом ухмыльнулся мне через стол и продолжил вкрадчиво: "Только вот дурака я из себя делать не привык - если решитесь все же, то прошу уж потом не вилять - заметьте, не пугаю, нет, а просто прошу. А то случается, знаете - робеют, но признаться стыдятся. Так что вы не стыдитесь лучше - признавайтесь и разойдемся, - а если уже надумали, то тогда конечно дело другое, считайте, что протекция у вас в кармане, никто и не пикнет. Я обещал и слово держу", - добавил он патетически, потом откинулся на спинку стула и запыхтел дымом, выжидательно глядя на меня. "Интересно, - протянул я, - почему это сразу "робеете"? Быть может у меня дела неотложные и другой план, а в дюны мне и не хочется вовсе. Я конечно понимаю - если уж сказал, то сказал, я сам не люблю, когда темнят да оговариваются раз за разом, но все же, согласитесь, вы меня вызвали так внезапно и хотите теперь как с ножом к горлу..."

"Много-то вы понимаете, - бесцеремонно перебил меня Гиббс, - а все туда же - к горлу, да с ножом..." Он глубоко вздохнул, затушил едва начатую сигару и растопырил перед собой освободившуюся ладонь. "Во-первых, - загнул он указательный палец, - в дюны хотят все. Кроме тех конечно, кто про них даже и не знает, но таких мы исключаем и вычеркиваем сразу. Во вторых, - он снова загнул палец, - если уж не робеете, то значит... - Гиббс подумал, посмотрел на ладонь и загнул еще один, - то значит просто трусите, это уже в третьих, и тогда вам с нами не по пути, сами понимаете почему. И наконец, - он сжал всю ладонь в кулак, - наконец, в четвертых и в пятых - ну при чем тут другой план, скажите на милость, вы что, водите меня за нос? Вы тут ищете кого-то - так? - Я кивнул. - Еще не нашли, раз до сих пор в городе - так? - Я снова кивнул. - Ну вот видите, - махнул рукой Гиббс, - а вы - план, план... Небось даже и не знаете, где искать - ни где, ни как, - вот и начните с дюн, вместе поищем, я вам обещаю. К тому же, ведь если он там, то здесь рыскать совсем уж глупо", - он скорчил сочувственную гримасу и хитро на меня посмотрел.

"Ну да, - мрачно согласился я, с досадой осознавая, что мне нечего возразить ни на один из косноязычных доводов, - это да, все глупо, я только вот не знаю, что умно. И вас, Гиббс, не знаю, и люди ваши мне незнакомы..." "Ерунда, познакомитесь, - Гиббс небрежно махнул рукой, - не вопрос. Вопрос в другом - мы еще вокруг да около бродим, или вы уж ответите мне наконец? Поразмыслить-то у вас время было, а меня ждут, прошу заметить..."

Он снова стал смотреть в упор, теперь уже в самые зрачки, не моргая, и я не выдержал взгляда. Губы сами собой растянулись в безвольную усмешку, а голова поникла, как у виноватого школьника. Хотелось сказать ему многое - и разъяснить что-то, и спросить, - но, как и всегда, на разъяснения не было времени, да и слушать их он конечно не стал бы. "Иду, иду с вами", - проговорил я покорно, потом поднял на него глаза и еще утвердительно кивнул. "Вот и хорошо", - сказал Гиббс совершенно спокойно и с некоторой даже ленцой. Взгляд его потух и устремился куда-то поверх меня, не фокусируясь ни на чем. "Хорошо, - повторил он без всякого выражения, - подождите тут с четверть часа, сейчас я их приведу", - после чего крепко пожал мне руку и поспешил к выходу, а я остался сидеть без движения, ощущая непонятную усталость и прикидывая неохотно, как же все вышло на самом деле - сделал ли я то, чего и впрямь желал подспудно, или же просто поддался напору, позволив смутить себя, запутать и просто напросто сбить с толку.

В любом случае, раскаиваться было поздно - пути назад не существовало. Оно и к лучшему, уверил я себя, по крайней мере, одной занозой меньше. Побываю в дюнах, диковинных и недоступных, поставлю полноценную галочку в списке - и переменных поубавится, и, глядишь, прояснится кое-что по части множества смыслов. Интересно, может ли и Юлиан оказаться там?..

Гиббс привел своих компаньонов очень скоро - очевидно, они действительно ждали где-то неподалеку. Это была живописная группа - на них оглядывались, когда они пробирались через весь зал. Сам Гиббс вышагивал впереди, уверенно прокладывая путь, за ним следовали двое молодых мужчин явно не городского вида, а сзади, отставая и оглядываясь по сторонам, шли две женщины, одна из которых, постарше, куталась в длинную темную шаль - будто цыганка, подумал я, хоть ничего цыганского в ее внешности не было. Увидев меня, Гиббс выразил шумный восторг, будто это не с ним мы расстались совсем недавно, а спутники его сбились в кучу, пристально нас разглядывая. Потом, после короткого замешательства начались знакомства. Женщина в шали назвалась Сильвией и подтолкнула вперед свою подругу Стеллу, что была гораздо моложе и выглядила смущенной. Та неловко сделала что-то похожее на книксен и снова стала глядеть в пол. Мужчин представил Гиббс. "Кристофер", - сказал он, указав на первого, повернулся ко второму и вновь повторил: "Кристофер", - широко при этом ухмыльнувшись. Оба Кристофера тут же прыснули со смеху, а Сильвия взяла второго за руку, заставила раскрыть ладонь и пропела низким голосом: "Кристофер-два, не путать..." - и мужчины снова засмеялись, а на ладони и впрямь была нарисована чернилами жирная двойка. Отсмеявшись, все уселись и приняли серьезный вид, хоть второй Кристофер еще несколько раз показывал свою ладонь первому, и оба они при этом беззвучно хихикали, а я заметил во рту у Кристофера-первого большой золотой зуб и подумал, что так и буду их различать, если не придумаю ничего получше.

Пока заказывали еду, я присматривался к ним ко всем. Кристоферы вблизи еще более походили на сельских парней - оба крупные, круглолицые, очень крепкие на вид, с толстыми шеями и большими руками. Первый был одет в вязаную кофту фиолетового цвета и яркую синюю рубашку, а второй - в широченный пиджак, топорщившийся на плечах, и черный свитер под ним. Оба - темноволосые и коротко стриженные, туповатые и неусидчивые, они вертелись на стульях, оглядываясь и подмигивая, от них мельтешило в глазах. Женщины, напротив, сидели очень спокойно, положив руки на колени и глядя прямо перед собой. Сильвия, та что постарше, лет сорока, сняла шаль и осталась в темном шерстяном платье с длинными рукавами, смягчающем ее крупные, несколько расплывшиеся формы. Когда-то она наверное была красива острой, быстро увядающей красотой и сейчас еще сохраняла ее следы - чувственные губы, большие темные глаза, шикарные волосы рыжеватого оттенка без малейших следов седины. Многое в ней говорило, что она знавала лучшие дни и лучших людей, но теперь покорилась времени, отобравшему молодость, не простив ему однако и затаив обиду. Рядом с ней Стелла выглядела простушкой, но что-то в ее скуластом лице притягивало взгляд - какая-то северная холодная прелесть, вечный ледник, отшлифованный снежный наст. Ее светлые волосы растрепались небрежно, серо-голубые глаза смотрели без всякого выражения, а рот был сжат в линию, будто проведенную карандашом, но некая глубинная сила угадывалась за внешней оболочкой, и я, засмотревшись, даже прослушал вопрос, с которым ко мне обратился Гиббс.

Извинившись, я переспросил, и Гиббс глянул на меня с издевкой, а потом перед нами поставили закуски, и разговоры прекратились совсем. Было слишком шумно, оркестр казалось стал еще громче, так что за ним почти уже не было слышно пьяных криков. Я заметил, что Стелла ела очень мало, лишь для вида ковыряясь в тарелке, а Сильвия, сидевшая рядом с Гиббсом, что-то говорила ему в ухо, шептала и шептала, изредка поглядывая на меня, пока тот не сморщился недовольно и не отвернулся. После кофе Гиббс что-то сказал официанту, и нас отвели в соседний зал, где было гораздо тише и очень немноголюдно. Мы вновь расселись, и Гиббс заказал бренди.

"Мы выходим завтра, - заявил он веско, - надо быть наготове рано утром, я еще не знаю точного часа. Растолкуйте ему, что взять - если вдруг чего нет, так захватите для него", - обратился он к Кристоферам, и те, посмеиваясь и переглядываясь, стали довольно толково перечислять: мыло, спички, сигареты, мазь от комариных укусов, мазь от песочного лишая - нету? - теплую куртку, теплый свитер - нету? как это вы без него, ладно, прихватим, - и т.п. Я старался запомнить все это, потом стал было записывать карандашом на салфетке, но устыдился Сильвии со Стеллой и бросил, а с Кристоферов тем временем уже слетела глуповатость, они теперь говорили с Гиббсом, обсуждая маршрут, - и говорили коротко и здраво. Я вслушивался, повторяя про себя незнакомые мне слова, будто пытаясь представить расстояния и ландшафты, вновь поддаваясь очарованию неизвестного, как и неделю назад, едва познакомившись с Гиббсом и узнав про путешествие, в которое меня так внезапно вовлекли. Все звучало очень правдиво, я верил каждой фразе и поневоле проникался уважением к моим будущим спутникам - при всей простоватости их облика и комичности манер, - незаметно свыкаясь с мыслью, что и впрямь отправлюсь куда-то вместе с ними, уверенными и сильными, доверившись им в чем-то таком, в чем сам ничего не смыслю. Каковы они на самом деле - из тех ли, не находящих себе места, что остро ощущают неприкаянность и оттого стараются держаться один другого? Тогда они выбрали меня по праву - наугад, но метко, - ведь и я из той же породы, и значит это не случайность, что я сижу тут с ними сейчас, негласно зачисленный в новое сообщество. Или может напротив, они просты и обычны, неотличимы от прочей человеческой массы, пусть им, как порою и мне, отчего-то не сидится дома? Но если так, и они как все, лишь только непоседливей немного, то есть ли мне место среди них?.. Или нет, не нужно упрощать - ведь почему-то мы идем как раз туда, куда такие как все не добираются вовсе, а меня еще и ведут чуть ли ненасильно или во всяком случае вопреки моим планам. Значит что-то все таки в них не так, в этих пятерых - я-то думал, что погорячился в своем подозрении, ан нет, если копнуть поглубже, то все еще более странно, - а значит что-то не так и во мне... Конечно, это совсем не новость, но, согласимся, она никогда не звучала утвердительно без обиняков, всякий раз оставляя лазейки-сомнения, с которыми как-то легче - потому каждое новое подтверждение тревожит и бередит. А еще бередит и совсем другое - смогу ли я сжиться с ними, влиться в маленькую группу и стать своим? Как ни крути и ни бравируй сам перед собой, но этого тоже хочется отчего-то - хочется каждый раз, хоть разочарования всегда тут как тут. Быть может я просто еще не научился? Вдруг в этот раз все получится, и меня оценят как должно?..

Так или иначе, предприятие, еще сегодня днем казавшееся безнадежной фикцией, стремительно обретало реальные черты. Я хотел произвести впечатление получше - сидел и слушал с неослабным вниманием и даже кивнул несколько раз на какие-то вопросы, обращенные вовсе не ко мне. Один из Кристоферов - тот что с золотым зубом, без двойки на ладони, - посмотрел на меня хитро, и по лицу его скользнула ехидная усмешка, но я не обиделся, подумав про себя, что ни у кого из них еще не было повода принять меня всерьез, чтобы считаться со мной по-настоящему, но это дело поправимое, случай представится, а одернуть насмешников я сумею не хуже любого. Да и не стоило с самого начала заводить склоки на пустом месте и выказывать свою неуживчивость, пусть даже и миролюбивую вполне.

Заскучавшая Сильвия повернулась ко мне и спросила негромко: "Как тебя звать, красавчик, я не запомнила?" Я назвался, несколько смущаясь, а она взяла мою руку в свою и проговорила мягким голосом: "Ну, будем знакомы, ты мне нравишься", - и посмотрела долгим прямым взглядом, а я не отвел глаза, думая о ее теплых пальцах и о том, смогу ли я ее соблазнить за время нашего похода.

Сколько, кстати, он продлится? - Мне никто не сказал, - и я отнял руку, неловко пробормотав что-то ответ. Сильвия усмехнулась понимающе, зная свою власть, а я обернулся к Гиббсу и спросил, перебив одного из Кристоферов, на сколько мы уходим из города. Гиббс однако не обратил на меня внимания, занятый исключительно Кристоферами, которые рисовали какую-то схему на клочке бумаги. Еще одна карта, любят здесь карты, подумал я, а Сильвия опять взяла меня за руку и сказала успокаивающе: "Не очень долго, не волнуйся, неделю может быть или две", - и мне не хотелось убирать руку в этот раз, она сама положила ее на стол, всмотрелась в нее, провела пальцем по линиям у запастья и показала что-то Стелле, но та отвернулась, не проявив интереса. "Что вы хотели?" - вдруг обратился ко мне Гиббс, разделавшись видимо с Кристоферами, которые снова стали ерзать и переглядываться. Я повторил вопрос, и Сильвия встряла недовольно: "Неделю или две, я ему уже сказала", - а я заметил, что все еще держу руку на столе, раскрыв ладонь, и, смутясь, убрал ее и сунул в карман брюк.

"Значит так, - сказал Кристофер I, оглядев всю компанию, - подводим, как говорится, черту и сумму. Ничего лишнего не брать, вы уже знаете (Сильвии со Стеллой), - туриста касается (мне). Понесем много, как всегда, всем придется помогать. Которые белоручки, потерпят", - он глянул на Стеллу и подмигнул. Та спокойным, чуть презрительным голосом произнесла страшное ругательство. "Ну да, я и говорю, потерпят", - подтвердил Кристофер, ничуть не смущенный. "Так, босс?" - спросил он Гиббса, но тот только вяло кивнул, глядя рассеянно и думая о чем-то своем. Все замолчали. Кристоферы туповато смотрели в свои рюмки, их грубые черты расплылись, II почесывал небритую щеку. Я заметил вдруг, что у них глаза разного цвета - у первого коричневые, а у второго голубые, ярче чем у Стеллы, причем второй немного косил. "Коньячок-то недурен, - лениво процедил Кристофер II, перестав чесаться, - балуешь нас, босс". Гиббс усмехнулся, ничего не сказав, а Стелла заявила, что коньяк - дерьмо, и я глянул на нее с уважением, но она все так же не смотрела в мою сторону, как будто меня и не было здесь.

Плевать на нее, подумал я сердито, что возьмешь - девчонка из простонародья, рыбья кровь. Мои мысли были заняты не Стеллой, а Сильвией, чья мягкая рука и большая грудь не давали покоя, тревожили и будили воображение. Я посматривал на нее украдкой, а она избегала моих глаз, но знала конечно, что я смотрю, и это волновало само по себе, как занятный поединок, происходящий у всех на виду, но незаметный никому другому.

Потом, ночью, мне приснился стыдный сон, и Сильвия была в нем, но до того пришлось о ней забыть - более властные силы смешали вдруг мои мысли. Утомившись молчанием, я пошел в туалет, и со мною отправился Кристофер II -не знаю, случайно или не совсем. Он стоял у писсуара, бормоча что-то вполголоса, будто и не замечая меня, а потом наклонился к умывальнику, пиджак его чуть задрался, и под ним тускло блеснула рукоятка пистолета, засунутого за пояс. Кристофер, поняв, куда я смотрю, обернулся и осклабился, как ни в чем не бывало, а у меня сразу вылетели из головы и Сильвия, и Гиббс - не потому, что я испугался, просто мой секрет ожил вдруг, напомнив мне, зачем я здесь, и что лежит у меня в чемодане у самого дна, под рубашками и бельем.

"Что, нравится штучка?" - Кристофер достал пистолет из-под пиджака и держал его на ладони, придерживая пальцем за спусковую скобу. "Не бойся, не заряжена", - он глупо хохотнул, отошел к высокому матовому окну и поманил меня к себе. Я приблизился нехотя, стараясь держаться по возможности независимо, и сказал тоном знатока: "Да, штука неплоха, но мне револьверы больше по вкусу, - потом подумал, что выказывать свои скромные познания очень недальновидно, и прибавил, вздохнув: - Впрочем я не очень разбираюсь, да мне и ни к чему".

Кристофер окинул меня быстрым взглядом и подтвердил насмешливо: "Ну да, тебе-то ни к чему. А мне - так в самый раз..." Он поднес пистолет ближе к свету и добавил: "Смотри". Я послушно вытянул шею. Это был "Глок", превосходный австрийский экземпляр, довольно-таки новый, судя по типу предохранителя. Я и сам хотел такой, но за него заломили бы вовсе несусветные деньги, да и мой "Кольт" ничуть не менее надежен, если на то пошло. По крайней мере, так уверяли авторитетные издания, которые я перечитал во множестве, но сейчас вовсе не собирался демонстрировать свою осведомленность. "Хорош, - уважительно кивнул я головой, - далеко бьет? Прицельно?" "Близко не покажется, - Кристофер вновь издал глуповатый смешок, - читай вот здесь".

У основания рукоятки был выбит штамп завода-изготовителя "Штейер-Даймлер-Пух", похожий на детскую считалку, а чуть выше виднелись вытравленные кислотой буквы "НВГ" - не иначе, инициалы какого-то амбициозного владельца. "Именной, - уважительно протянул Кристофер, - не просто так - чей-ничей. Именные - они ценятся ого-го как". - "Ты его вместе с именем купил?" - спросил я холодно, желая уколоть его и несколько одернуть. Уж очень самодовольно куражился он на пустом месте, да и безапелляционное "тебе ни к чему", брошенное на основании одного беглого взгляда, задело меня больше, чем казалось поначалу. Кристофер насупился было, но потом вновь ухмыльнулся и сказал спокойно: "Я не купил, я отобрал. Могу тебе продать, если деньжата водятся. Не желаешь? Ну, как знаешь... - он взял пистолет двумя руками, направил на противоположную стену и проговорил дурашливо: - Штейер, Даймлер... Пух-х-х!" - после чего снова сунул его за пояс, и мы пошли назад в ресторанный зал, причем уши у меня горели, а в голове вертелось что-то лихое и мужественное, больше всего походящее на бравурный марш.

Все уже собирались уходить, ожидая только нас. Гиббс сказал еше несколько фраз, вновь пожал мне руку, пытливо глядя в глаза, и мы распрощались - без лишних слов, но со значением и чувством. Сильвия, проходя мимо, слегка задела меня тяжелым бедром и усмехнулась в сторону. Второй Кристофер еще раз показал украдкой ладонь с нарисованной двойкой, и я вежливо улыбнулся, понимающе подняв бровь, чувствуя себя принятым в новую компанию, пусть пока еще на временных, очень шатких правах.

Тем же вечером, запершись в номере, я достал со дна чемодана свой кольт, осмотрел его, как следует смазал и переложил в дорожную сумку вместе с запасной обоймой и кое-какими мелочами. Ближе к полуночи в дверь постучал посыльный от Кристоферов и передал мне увесистый пакет, в котором оказались свитер из грубой шерсти, водонепроницаемый плащ и два тюбика зеленоватой мази. Сборы были закончены. Я представлял себя отважным первопроходцем в преддверии вояжа, но было неспокойно, что-то теребило внутри, я ощущал чужую волю, влекущую меня, но не имел сил противиться. Предмет беспокойства не давался раздумью, я был слишком возбужден, и мысли перескакивали с одного на другое, никак не выстраиваясь послушной цепочкой. Вновь замерцал перед глазами вопросительный знак, перекочевавший теперь в другое место, и я цеплялся за свой секрет, как за средство, что поможет избавиться от него или уж сжиться с ним навсегда. Но хватка моя слабела невольно, какая-то сила перетягивала меня к иному - к неизбежности, к грозной власти без конца и края, что, я знал, имеют отношение и к секрету, и к вопросительному знаку, но не подчиняются мне ни на малую малость. И я стремился туда, непреодолимо желая играть с огнем, хоть быть может стоило поостеречься или хотя бы спросить совета - например у моей дорогой Гретчен, которая не обманула бы меня, если бы вообще захотела понять, о чем я веду речь.

Но Гретчен не было со мной, и не было ни одной из давнишних подруг, щедрых в объятии и милой болтовне. Ночь дарила одну лишь пустоту, а потом еще и призраки обрели лица под покровом тьмы - казалось, надо мной склоняются два звероподобных Кристофера в клочьях свалявшейся шерсти, а сзади Гиббс с козлиной бородкой науськивает их, играя плетью. Я не чувствовал к ним злобы, хотел говорить с ними и силился подать знак, но видел острые клыки и отворачивался, негодуя. Потом, очнувшись от дремы, шел в ванную и глотал воду с привкусом железа, глазел в темноту, в сторону океана, будто силясь понять, что там меня ждет. Снова засыпал и просыпался в поту, пока наконец в одном из беспорядочных сновидений мне не явилась большая мягкая женщина со знакомым лицом, в которой я растворился весь без остатка, успокоившись до утра.

Гиббс постучал мне в дверь не так уж рано - было уже около девяти. Я давно успел собраться и слонялся по комнате, маясь от безделья. Ничего не хотелось, мучала мысль, что меня решили не брать - к горлу подступала обида и опускались руки. Увидев же Гиббса я отчего-то подумал вдруг, что лучше бы мне не ехать с ним, но отступать было поздно, уже никак нельзя было отказаться, и я приветствовал его нарочитой ухмылкой, быть может, несколько натянутой.

Мы выехали в двух больших лендроверах. Гиббс сел за руль первого, куда еще уместился первый же Кристофер и почти вся поклажа - ее и впрямь оказалось немало. Кристофер II вел второй джип, где сидели все остальные. Я предложил было сменить его, когда он устанет, но Кристофер только весело глянул и ничего не сказал, так что я насупился и больше к нему не обращался. Сильвия со Стеллой, похожие на нахохлившихся птиц, тоже молчали, будто завороженные гулом двигателя и равномерным покачиванием, мы двигались в скучной тишине, чужие друг другу. Я хотел было задремать, но не смог, отъезд взбудоражил меня, в голове путались сотни мыслей, утомляя и раздражая, так что пришлось отвернуться к окну, чтобы отвлечься.

Мы уже выбрались из центра города и кружили в широких улицах незнакомого мне района, сплошь застроенного добротными частными домами. Каждый был огорожен высоким забором с живой изгородью - надежно, без единой щели, можно было лишь догадываться о происходящем там. Снаружи были видны только крыши, да изредка - верхние части фронтонов, выказывая однако завидную крепость и основательность строений.

Что делают тут состоятельные люди? - думал я угрюмо, - Живут своей жизнью, оградившись от всего или, напротив, подлаживаются под содержанье места, под его изменчивость и суету, используя свои богатства только чтобы создать себе привычный комфорт? Так или иначе, но они должны быть другими, не похожими на простафиль, которых можно завлечь непроверенным слухом и смутить донельзя надписью на стене. Их существование устойчиво и привычки не подчинены обстоятельствам, им не нужно бежать от себя, превращая бегство в событие, за их деньги можно иметь сколь угодно событий из тех, что проносятся мимо с завидным постоянством, как деревья за окном вагона - только в отличие от пассажира ты не обязан двигаться. Значит есть что-то в этом городе, дающее устойчивость, поощряющее оседлость, если те, кому некуда спешить, выбирают его своей крепостью? Значит он - не химера, не выдумка горстки хитрецов? Интересно, верят ли эти люди в маленьких синих птиц? Что там у них, за изгородями?.. - Я вертел головой, пытаясь проникнуть взглядом внутрь ухоженных территорий, но тщетно - нигде не было ни лазейки, те, что хотели укрыться от праздного любопытства, постарались на совесть. Я подумал, что хорошо их понимаю.

Вдруг справа от меня, из проема бесшумно распахнувшихся ворот, за которыми мелькнула зелень кустарника и дорожка, огражденная белым камнем, выскользнуло что-то приземистое и черное, целиком состоящее из закругленных линий, походящее на снаряд, стремительно и плавно несущий свою начинку. Кристофер коротко ругнулся и крутнул руль влево, сзади вскрикнули женщины, а черное авто, не обращая внимания на вильнувший джип, унеслось вперед и скрылось за поворотом. "Пижон", - процедил Кристофер сквозь зубы, без особой впрочем злобы, скорее с завистливым уважением, а я вспомнил свой столичный двор и такой же автомобиль, проводящий часы у меня под окнами, не имевший конечно прямого ко мне отношения, но впечатавшийся в память, как постыдная слабость или беспечно упущенный шанс.

Собственно, окна, под которыми он стоял, принадлежали не мне, а Катарине Полонской, жившей тремя этажами выше. Все знали ее, как смешливую Кэт, что ни день обегавшую подъезд в поисках хозяйственных мелочей, радостно признаваясь в собственной бытовой беспомощности, никого впрочем не раздражавшей - она отличалась отзывчивостью и всегда была готова поделиться своим. Я не знал, кто она и откуда, чем занималась и где проводила дни, мы ни разу не обменялись с нею более, чем парой незначимых слов, а пересуды, невольно доходившие до меня, были посвящены лишь ее любовникам, что сменялись из месяца в месяц с устойчивым постоянством. Прочие подробности существования Катарины не интересовали любящих посудачить соседок, да и личная ее жизнь, будучи наполненной весьма, все же разочаровывала отсутствием интриги - мужчины возникали и пропадали строго последовательно, не пересекаясь один с другим, так что даже в пристрастных глазах обывателей Кэт считалась по-своему добродетельной, лишь немного смущая пожалуй чрезмерным свободолюбием.

Черный лакированный автомобиль появился под нашими окнами года три назад, еще когда не было Веры, и Юлиан обретался в иных пространствах, никак не пересекающихся с моим. Я подолгу рассматривал его украдкой, притаившись за шторой. Что-то неудержимо притягивало меня - хищная плавность маневра, сдержанность повадки или бесстрастность тонированных стекол, - а потом волею случая, лишь чуть-чуть спровоцированного собственным старанием, я познакомился и с владельцем, мистером МакКарти, сухощавым самодовольным шотландцем, которого пришлось бы старательно избегать впоследствии, если бы он не исчез сам собой к вящему удовлетворению наших сплетников, всерьез беспокоившихся, что сверкающее авто может помешать сохранению традиции.

Я столкнулся с ним у дверей подъезда и намеренно замешкался с сигаретами, сделав вид, что забыл зажигалку, а когда он протянул мне свою, задержался на ней взглядом, различив значок известной инвестиционной фирмы, отпечатанный на бледно-желтом корпусе. "У нас с вами один брокер", - бросил я ему небрежно, стараясь казаться старше своих лет, что едва ли могло обмануть цепкий серо-стальной прищур, но мистер МакКарти, улыбнувшись слегка, еще более небрежно возразил, что нет, это не так, он просто владеет существенной частью этого биржевого хищника, от которой кстати подумывает избавиться, а дела ведет совсем через других людей. "Вот вам, на всякий случай", - предложил он мне визитку, уже держась за ручку входной двери, и рассеянно сунул в карман мою, протянутую в ответ в попытке соблюсти высокомерное статус-кво, откровенно шитое белыми нитками.

Я скоро забыл об эпизоде, но он получил неожиданное продолжение. Мистер МакКарти позвонил мне как-то, пригласив на ланч, уже когда его автомобиль, к немалому моему сожалению, перестал появляться в нашем дворе, перекочевав в какие-то иные места, и без особых церемоний предложил совершенно незаконную и весьма соблазнительную сделку. Не буду утомлять деталями, речь шла о том, чтобы тайно добыть, а попросту выкрасть кое-какую информацию о переговорах нашего концерна с гигантами-конкурентами. Информация эта проливала свет на дальнейшие действия неповоротливых гигантов, а значит и на грядущие зигзаги в загадочном мире ценных бумаг, что явились бы сюрпризом для широкой публики, таковой информации не имевшей. Просто и старо как мир, к тому же вполне безопасно, на чем мистер МакКарти сделал особый акцент, нудно разъясняя, как и почему на меня не падет тень подозрений. Я раздраженно заметил ему, что не страшусь риска, если уж решаюсь играть по-крупному, но он с тонкой насмешкой разъяснил, что именно поэтому играть по-крупному меня и не берут - ведь о риске и о том, как к нему относиться, я очевидно не имею должного понятия. В общем, мы говорили чуть не до вечера, и я наверное переборщил с вопросами, испытывая терпение невозмутимого шотландца, а потом попросил время подумать и через пару дней позвонил ему с окончательным отказом. Мистер МакКарти откликнулся безразличным о-кэй и тут же дал отбой, а я еще неделю лелеял в воображении иной сценарий - совершенно, признаюсь, неосуществимый, - с коварно соблазненною ассистенткой директора, вскрытием неприступного сейфа, белыми перчатками и сверхчувствительной миниатюрной фотокамерой.

После, из любопытства, я стал внимательно поглядывать в биржевые хроники и не мог не заметить, как целая сеть новоявленных агентов, появившихся из воздуха, стала вдруг безудержно скупать одного из гигантов, упоминавшихся щотландцем. Не было сомнений в том, чья это рука - и, не скрою, мне доставил немало удовольствия внезапный скандал, широко освещенный в прессе, в результате которого глава вышеназванного гиганта бежал из страны куда-то ближе к экватору, прихватив с собой золотоволосую бухгалтершу и изрядную сумму наличными, а сам гигант попал под микроскоп контрольных органов, скоро обнародовавших неутешительный вердикт. Акции его упали почти до нуля, и можно только гадать, сколько потеряли ошарашенные скупщики - я искренне надеюсь, что мистеру МакКарти не пришлось пожертвовать своим шикарным автомобилем.

Я вскоре забыл о нем, как о представителе чуждой среды, куда мне в любом случае заказан доступ. Единственное, что врезалось в память, кроме автомобиля, сияющего благородным блеском, это его слова, приоткрывающие ненароком плотный бархатный занавес над тем миром обретений и потерь, куда с такой неохотой допускают новичков. Они напомнили мне что-то - прожитое и передуманное будто вовсе и не мной, но узнаваемое легко по неуловимым штрихам, - так что я несколько оторопел, словно застигнутый врасплох знакомым пейзажем там, где его никак не ждешь встретить, а еще - поразили невольным намеком на причинность моих собственных потуг, не говоря уже о неписанных принципах игры Джан, о которой конечно я и не подумал обмолвиться шотландцу.

"Бывают неучи, - говорил МакКарти, - и бывают дураки. В целом они похожи, разница только в том, что первые вовсе не знают правил, а вторые следуют им везде, где только видят на них намек. Оттого и те, и другие теряют деньги - первые, налетая с размаху на железное правило и разбивая себе лоб, а вторые - попадая рано или поздно в ловушку исключения, без которых любое правило немыслимо... Исключений, впрочем столько, и они так часты, - добавлял он, пожевав тонкими губами, - что их очень даже тянет принять за правила, и тогда в дураках оказываются как раз те, кто в каждом правиле склонен видеть подвох - ведь тогда и исключения маскируются под обычные недосмотры или зловредности судьбы, теряя свою формальную сущность. Потому постоянно выигрывающих не бывает почти, а проигрывают в общем все - кроме тех, кто наживается на чужой глупости, а не выставляет напоказ свою. И никак не убережешься - можно поставить хоть сотню этих новых машинок и решать себе уравнения сколько угодно душе, а то и просто, как раньше, откладывать точки на частой сетке - вон мол как здорово получается: сначала вверх поползло, потом вниз, завтра небось опять начнет подниматься... И так оно и бывает, опускается и поднимается исправно, пока не прикупишь миллиончиков этак на пять. Вечером ждешь, сам не свой, ночь почти не спишь, а утром к ленте чуть свет и - нате вам, как чувствовал, все упало на восемь пунктов сразу - поминай как звали, ничем уже не поднимешь. Всякий временный взлет иллюзорен, а крах неотвратим - это единственное правило, которое работает на все сто, но поди используй его себе на пользу. Потому и в выигрыше только те, кто рискует чужим, а свое припрятывает понадежнее, но до чужого-то еще надо добраться, а это, Витус, непросто..."

Я согласился с неожиданной пылкостью, удивившей и шотландца, и меня самого, а все оттого, что его самодовольные сентенции вдруг связали вместе то, что и сам я чувствовал так остро, пусть неосознанно и совсем в ином свете. Да, говорил я про себя, каждый взлет иллюзорен, как ни старайся рассылать флюиды, убеждая всех вокруг, что победа уже за тобой. Легко двинуть все вперед, но желаемого не добьешься - соперник будет себе отпихиваться, и вскоре иссякнет пыл. Легко создать сеть, проходя через два на три и чередуя правые и левые скобки - об этом твердят во всех учебниках, да и маститые советуют, не стесняясь, - но потом сам же и запутаешься в ней, а об этом-то как раз все и помалкивают. Стоит только отчаяться - и шанса нет, а как не отчаяться, когда тупик видится везде. Стоит занять поле, как оно оказывается никчемным, но что толку корить себя - никогда ведь не угадаешь заранее... И далее, и далее, доходя до того, что быть может сама жизнь создана по восточной игре, во что, бесспорно, иногда очень хочется верить. Любомир Любомиров высмеял бы эти философствования, не оставив камня на камне, но я цеплялся за них довольно долго, пока наконец не поостыл, развернувшись в обратную сторону - это мол игра Джан намеренно напоминает кое-что из жизни - с неуловимым дополнительно привнесенным коварством.

Все это, впрочем, было бесполезно и надуманно, черный автомобиль, урчащий со скрытой трехсотлошадиной мощью, все равно оставался самой прочной реальностью. Но и он давно скрылся, презрительно мигнув тормозными огнями - прошло уже больше часа, а мы все кружили среди изгородей и особняков, коротко разгоняясь и затем притормаживая у перекрестков, так что и меня, и женщин швыряло вперед-назад. Сильвия со Стеллой не жаловались и не проявляли недовольства, но мне это порядком надоело. Можно было спросить Кристофера, но не хотелось заговаривать с ним, и я молча полез в карман куртки, вытащил большую карту города М., которой запасся еще в первые дни, и демонстративно углубился в нее. Пусть знают: у меня тоже есть карта, - я был горд собой, и Стелла, мне показалось, впервые посмотрела на меня с интересом. Кристофер тоже покосился, издал губами неопределенный звук, но ничего не сказал.

К моему стыду, я не многого добился. То, что выглядело таким доступным на бумаге, на деле оборачивалось немалым пространством - я сверялся по названиям улиц и не находил изъяна в маршруте, - а многие тупики и вовсе не были обозначены, прямая линия вынужденно превращалась в целую сеть объездов, так что я сбивался и потом с трудом находил верную точку. К тому же мы наконец выехали на окраину города - тут уже были не особняки, а бараки, и запутанность улиц еще возросла. Почему-то Кристофер повернул вовсе не на восток, как следовало бы, но в другую сторону, будто намереваясь объехать город по часовой стрелке. Я заметил это и не понял маневра, но стеснялся спросить, чтобы не попасть впросак, тем более, что он поглядывал на меня с издевательской хитрецой. Заметают следы, подумал я неуверенно, или может хотят меня запутать, чтобы я сам не нашел дороги? И первое, и второе звучало нелепо, а других объяснений в голову не приходило. Пожав плечами, я сложил бесполезную карту и раздраженно сунул ее назад в карман.

Солнце было уже высоко, и в кабине стало душно. Кристофер открыл окна, ветер шумел и трепал нам волосы. Сильвия и Стелла, как по команде, достали и повязали себе одинаковые розовые платки, сделавшись похожими на сестер. Одна - старшая, нелюбимая, гулящая и хитрая, другая - младшая, нелюбимая, холодная и гордая. Кто мне больше по нраву? Обе хороши.

Я все же задремал на какое-то время и очнулся лишь когда наш лендровер внезапно остановился. Мы уже выехали из города, по сторонам дороги была теперь болотистая местность со скудной растительностью, в воздухе звенели насекомые. Передний джип стоял на обочине, из него тяжело выпрыгнули Гиббс и Кристофер-первый и вразвалку направились к нам. "Перекур, - сказал Гиббс весело, - поесть и оправиться". Женщины тут же захлопотали над сумками, а я вылез из машины и медленно побрел к ближайшим кустам. Было жарко и влажно, одежда липла к телу, я проклинал собственное безволие и хотел назад, в город, но о возвращении, конечно же, не могло быть и речи. Почва под ногами пружинила, я вяло подумал, что могу и провалиться. "Эй, турист, - закричал мне кто-то из Кристоферов, - далеко не ходи". Я, не оборачиваясь, помахал рукой и вдруг почувствовал на себе чей-то жадный взгляд.

Я замер и осторожно осмотрелся. Прямо передо мной, метрах в трех, сидело на задних лапах странное существо - небольшой зверек со светлой грудью и круглой, чуть склоненной набок головой, пристально смотревший мне в зрачки. Его фиолетовые глаза были широко раскрыты, но в них не было испуга, скорей - печаль и покорность всезнания, и это пугало своей неуместностью здесь, среди болот, будто на краю света. Поодаль расположился еще один, по сторонам - еще и еще. Я стоял в перекрестье взглядов, неотрывных и серьезных, меня изучали без стеснения, но и без любопытства, словно угадывая вперед, на что я способен и давно уже не надеясь на сюрпризы. Я прищурил глаз и глянул в ответ, но будто натолкнулся на холодное стекло, и тогда, чтобы преодолеть наваждение, глубоко вздохнул и быстро шагнул к ближайшему из них, ожидая всего и готовый ко всему.

Миг - и зверька не стало. Я шагнул к другому - он тоже исчез. Я замер на минуту, оторопев от такой прыти, но потом решительно направился к месту, где тот только что сидел, будто желая убедиться, что фокус легко объясним - надо только присмотреться внимательней, - и действительно, в буро-коричневой почве обнаружилось небольшое отверстие. Я наклонился и, не слишком понимая, что делаю, попытался заглянуть внутрь. Там было темно, я вглядывался пристальнее и пристальнее, мне уже казалось, что сейчас я увижу их убежище с подземными ходами и глухими потайными нишами, но тут что-то предательски чавкнуло, болотистая почва качнулась подо мной, я оперся рукой о землю, чтобы сохранить равновесие, и зашелся в крике от страшной боли в ладони - будто ткнули тупой раскаленной иглой, ввинчивая дальше и дальше. Меня подбросило на месте, краем глаза я заметил что-то мерзкое, мохнатое, размером со спичечный коробок, боком улепетывающее к кустарнику. Боль нарастала, глаза вылезали из орбит, так что я уже не видел ничего вокруг и скорее почувствовал, как рядом вдруг оказался Гиббс, схватил меня за здоровую руку и потащил к машинам, ругаясь сквозь зубы.

Помощь оказали быстро - Гиббс нажал где-то около локтя, и боль отпустила, осталась только тупая тяжесть. Потом меня заставили помочиться на место укуса, положили туда остро пахнущую мазь и замотали чистой тряпкой. Рука онемела, но больше не болела. Кристоферы только посмеивались, один из них изобразил болотного паука растопыренными пальцами и все показывал, как тот удирает вбок, но Гиббс был очень зол, повторяя вновь и вновь, что мы потеряли время, и вдобавок больная рука - это последнее, что нужно в дюнах, хуже было бы только если б я сломал ногу, но и так уже тоже отвратно вполне - тем более, что вещей много, и у нас на счету каждый человек. "Всем нужны няньки", - резюмировал он кисло, на что мне нечего было ответить. Сильвия поглядывала на меня сочувственно, но я видел, что становлюсь обузой с самого начала похода. "Ничего, - уверял я себя, - они сами потащили меня с собой", - но это мало помогало, никто конечно не ждал, что я сразу начну делать глупости. Гиббс замолчал, и меня больше не упрекали, но на душе все равно было довольно-таки скверно.

Остальную часть пути я помню смутно. Голова кружилась, я то и дело проваливался в дремоту, а за окном машины было одно и то же - бурые торфянники, кое-где поросшие мхом и редкими кустами, марево влажного воздуха и дорожная пыль. Вновь дорога оказалась куда длиннее, чем предвещала карта - по моим подсчетам уже давно должны были начаться дюны, но на них не было и намека. Кристофер II, бессменно сидевший за рулем, теперь косился на мои упражнения неприязненно, заметно нервничая, а потом сказал недобро: "Убрал бы ты свои бумажки, турист", - и я видел, что он не шутит. Я хотел было возмутиться, но решил не связываться и только пожал плечами. Женщины все так же молчали - похожие на сестер и безучастные ко всему, - мне это показалось странным, но было в общем все равно. Стелла много курила и смотрела в окно, отвернувшись от всех, я тайком поглядывал на ее отстраненный профиль - но и только, заговаривать с ней мне было не о чем.

Проснувшись в очередной раз, я увидел, что уже темнеет. Машина стояла с заглушенным мотором в пяти метрах от первого джипа, где топтались трое вооруженных людей в форме и с рациями. Рядом с ними вдруг возник Гиббс и стал убежденно доказывать что-то, потом все они рылись в наших вещах, откинув багажник, а потом Гиббс и один из тех отошли в сторону, в густеющие сумерки. Я занервничал, но Кристофер сидел безмятежно, зная, по-видимому, что бояться нечего. "Что это?" - все же спросил я, не слишком надеясь на ответ, но он охотно пояснил, что это - океанский надзор, особый полицейский отряд, вылавливающий, по замыслу, браконьеров и контрабандистов, но на деле лишь собирающий мзду с тех, кто кажется подозрительнее других. "Конечно, если сети найдут, то по головке не погладят", - задумчиво прибавил Кристофер, а Сильвия порывисто вздохнула. "Дилетанты", - холодно сказала Стелла, закурив новую сигарету. "Дура", - невозмутимо отреагировал Кристофер, но продолжать они не стали - вернулись Гиббс с полицейским, на вид довольные друг другом. Люди в форме отошли в темноту, где-то залаяла собака, будто подавая сигнал, и мы вновь тронулись за передним джипом.

Голова перестала кружиться, но за окном теперь ничего не было видно. Сделалось прохладно, окна давно закрыли, и в кабине стоял устойчивый запах табачного дыма. От долгого сидения в машине затекли все мышцы, очень хотелось выйти и размять ноги, но я знать не знал, где мы находимся и куда едем, карта была бесполезна, а спрашивать не хотелось. "С полчаса осталось", - вдруг сказал Кристофер ободряюще, и я ему благодарно кивнул. Он высился за рулем, походящий в темноте на грубого сфинкса, невозмутимый и не знающий усталости, я позавидывал его выносливости, зная, что никогда не смогу тягаться с ним. Дорога стала ровнее, наш лендровер прибавил ходу. Женщины зашуршали чем-то сзади, засуетились нетерпеливо, словно очнувшись от забытья. Потом с обеих сторон стали мелькать огни далеких ферм, и вскоре мы въехали на освещенную площадку перед серым приземистым зданием. "Мотель Оазис" - увидел я покосившиеся буквы, и все внутри возликовало, предвкушая отдых, но мы еще долго сидели в машине - наш Кристофер не разрешил выходить, пока Гиббс с Кристофером-первым ходили куда-то. Наконец они вернулись, и все стали выгружать вещи.

Это был странный мотель, не похожий на те, что я знал до сих пор. Мы оказались единственными постояльцами, но меня не оставляло ощущение, что все комнаты заселены недовольными жильцами, чье дыхание явственно слышно в ночи, а шаги в коридоре лишь чуть-чуть приглушены ковровой дорожкой. Всякий раз получалось, что это был кто-то из нас, но в это верилось с неохотой, как в торопливое объяснение на каждый случай, и тут же новый шорох настораживал слух: кто, кто там еще?

Снаружи неказистое здание походило скорее на склад или гараж, не выделяясь ничем - разве только высокой лестницей, ведущей ко входу, что почему-то был на верхнем ярусе, хоть все комнаты располагались внизу. Неудобство, с которым легко смириться: почти весь второй этаж занимала большая гостиная, через которую нужно было пройти, минуя регистрационную стойку справа, и взгляд сам собой замирал на медвежьих шкурах и серебряных кубках, старинных подсвечниках и кинжалах, в изобилии развешанных по стенам и расставленных в углах. Еще там был настоящий камин, горевший день и ночь - в мотеле не жалели дров, но в комнате неизменно царил зябкий полумрак, хотелось обхватить руками плечи и подсесть к самому огню.

Гостиная служила также и столовой, общей для всех, в центре ее громоздился массивный дубовый стол, опоясанный скамьями. Когда мы вошли, втащив поклажу и задыхаясь от подъема, за ним сидел хозяин - маленький круглый человечек с безумными глазами - и что-то быстро писал. Услышав нас, он помахал рукой, не поднимая головы, и подошел только через несколько минут, перед этим быстро перечтя написанное. Гиббс очень разозлился на такую нерадивость, сделался груб и язвителен, но остальные мирно разбрелись по просторной зале, разглядывая предметы вокруг, так что и он вскоре присмирел, не найдя поддержки.

Комнаты, отведенные нам, не в пример гостиной, оказались просты и обычны. Войдя, я упал было на продавленную кровать, думая, что уже не смогу подняться до утра, но спустя несколько минут обнаружил, что голова моя ясна, и туман перед глазами исчез - видно укус болотного паука перестал действовать. Я еще полежал, вспоминая долгий день, тряску в машине и зверьков с фиолетовыми глазами, потом вскочил как ни в чем не бывало и отправился гулять.

Конечно, после дневного происшествия я не собирался уходить далеко, но ноги сами понесли меня в обход здания, мимо беседки и высохшего фонтана, а потом - по заброшенной аллее, освещенной редкими фонарями. Вскоре она перешла в едва заметную тропу с одинокими деревьями и кустарником по бокам, фонари кончились, но яркая луна давала достаточно света, чтобы различать путь, и я брел все дальше, радуясь свежему воздуху после прокуренного джипа, одиночеству и покою. Вдруг будто чья-то ладонь уперлась мне в грудь: тропа повернула, резко вильнув вправо, огибая перерубленный ствол, чернеющий в темноте, и кончилась внезапно. Впереди простиралась равнина, где не было ни троп, ни дорог, не росло ни единого дерева или куста, только блики лунного света жили на ней причудливой жизнью, вспыхивая в строгом порядке, перемещаясь и меняясь местами, разрешая свои вечные загадки. Как зачарованный, я глядел на живые картины, непредсказуемые и неизведанные - они никогда не повторялись, всякий раз находя новые сочетания, пульсируя в своем особенном ритме, занятые только собой, равнодушные ко всей остальной вселенной. Я понял тогда, что это безупречнее всего, что я видел до сих пор, лучше калейдоскопа моей памяти, где лишь цветные стекляшки с редким намеком на имя, лучше россыпи слов на листе бумаги и назойливой мелодии в голове. Я судорожно прятал свой секрет в складках сознания, не выпуская наружу на неравный поединок, чтобы совершенство чужой гармонии не разрушило его сущность, оказавшись убедительнее и строже - пронзительнее вороненой стали, громогласнее приглушенного хлопка. Музыка рождалась во мне и влекла меня куда-то, и я, не сознавая что делаю, хотел шагнуть туда, к картинам и бликам - чтоб проследить их контуры неуверенной рукой, ощутить ладонью ледяной свет, лечь и поплыть в звенящих волнах, - и почти уже сделал шаг, как вдруг грубый окрик ворвался в слух, убивая волшебство, я вздрогнул и оглянулся, с трудом сохранив равновесие.

"Вы с ума сошли?" - холодно осведомился неизвестно откуда взявшийся Гиббс. В лунном свете его лицо отливало хищным серебром, крючковатый нос изогнулся, как крепкий клюв, глаза блестели зло и цепко. "Зыбучие пески - не игрушка, - уже спокойнее продолжил он, - несколько шагов - и ничто не спасет, ни ваши, ни мои молитвы". Он наклонился, поднял с земли толстую сухую ветку, - "смотрите", - и швырнул ее прямо в световые блики. Ветка вонзилась в песок, прочертив чернилами вертикальную ломаную на серебристо-палево-сером, застыла на минуту или две, потом стала укорачиваться, покачиваясь и дрожа, и исчезла бесследно. Мне показалось, что поверхность маслянисто блеснула, и по ней пробежала легкая рябь, но может лишь моя впечатлительность была тому причиной.

"Понимаете?" - спросил Гиббс с легкой насмешкой. Я промолчал. Какое-то время мы стояли и смотрели на изменчивые узоры, но они уже не окрыляли так беспечно, в них притаилась ловушка, пренебрегать которой было нельзя. "Много, много тайн", - сказал вдруг Гиббс неизвестно к чему. Я посмотрел на него. Он переменился здесь, вдали от города - будто расправил плечи и сбросил несколько лет. Исчезла сутулость, голос стал глуше и тверже. Во всей его фигуре будто подтянули крепления и завели невидимые пружины - он был готов к прыжку, к борьбе, и я не позавидывал бы хищнику, решившему померяться с ним хваткой. "Многие тайны кончаются тут, - пояснил он, поморщившись, - нет ничего, что менее на виду, чем похороненное как эта ветка, - очень, знаете, бывает сподручно". Он лукаво глянул и подмигнул. Мне стало жутковато. Я прочистил горло и спросил не совсем своим голосом: "Для тайника, вы имеете в виду?"

"Ну да, для тайника, вы это хорошо сказали, - подхватил Гиббс, и опять я почуял насмешку, - разные, знаете, получаются тайники. К некоторым потом и возвращаться не хочется - лучше б и забыть, где они..." Он отошел на два шага в сторону, звучно расстегнул молнию на штанах и стал, посвистывая, справлять нужду. Какая-то птица вспорхнула неподалеку, тревожно и отрывисто крикнув несколько раз. Что-то зашуршало, я всмотрелся под ноги, боясь змеи, но ничего не заметил.

"Я-то хорошо знаю это место, - продолжил Гиббс, вернувшись ко мне, - рос здесь неподалеку, - он махнул рукой куда-то в сторону. - Ну и бывало все излазим, досюда доберемся, заляжем и смотрим - иной раз страшно... Всякие люди приходили и прятали всякое. Только тут уж так - спрячешь, а найти уже не найдешь, бесполезно. И спросить не с кого, только ящерицы рыскают. Кто не знает конечно, тому в новинку, ну а мы и рады. Или - приведут кого, ткнут ружьем в спину, говорят - сам иди. Тот и идет, что делать, а потом кричит, да уже поздно..." Гиббс помолчал. "Папаша мой тоже тут лежит, - добавил он вдруг невпопад, - пойдемте, ждут небось..." - и первый зашагал назад, по направлению к дому.

Там уже был готов ужин. Маленький хозяин сидел во главе стола, нервно сцепив руки на скатерти и улыбаясь приклеенной улыбкой. Вся наша компания тоже была здесь, женщины, переодетые и причесанные, сидели прямо, несколько церемонясь, Кристоферы о чем-то болтали вполголоса. Прислуживала лишь одна худая девица неопределенных лет - племянница хозяина, как мы узнали потом.

С приходом Гиббса общество оживилось. Кристоферы встретили его шумными возгласами, да и хозяин как-то сразу успокоился и потянулся к большой бутыли вина. "Местное, не откажитесь отведать", - приговаривал он, наливая, но никто и не думал отказываться, каждый ел и пил за троих. Не знаю, что на нас нашло - я и сам чувствовал зверский голод, стремительно опустошая тарелку. Стол был неплох - паштеты из дичи, тушеная утка, крупно нарезанные овощи и много еще всего, а в центре возвышалась зажаренная целиком задняя часть барана. Вина тоже было вдоволь, и все это съедалось и выпивалось с поразительной быстротой - девица-служанка еле поспевала за нами. Хозяин, казалось, был очень доволен - он раскраснелся, щеки его расползлись, на лоб упала жирная прядь и осталась там нелепым пятном. Он все подливал своего вина, особенно выделяя Гиббса, и улыбался еще более умильно.

Наконец все наелись, девица собрала посуду и с трудом притащила старомодный металлический чайник с травяным напитком. Я достал сигареты и отошел к открытому окну, подальше от стола - хотелось побыть одному. Вино шумело в голове, путая мысли, в ногах ощущалась тяжесть. Я смотрел в темноту и скучал по зыбучим пескам, зная что уже не захочу пойти туда снова - даже если и позабыть о страшных тайнах. Вдали грохотало - собиралась поздняя осенняя гроза. Луну затянуло облаком, ночь стала еще непроглядней.

Вдруг чей-то тихий голос вывел меня из оцепенения: "Огоньку вот не желаете?.." Хозяин мотеля подобрался бесшумно и протягивал спички, моргая, заглядывая мне в лицо нездоровыми зрачками и переминаясь с ноги на ногу. Я пожал плечами и отказался, щелкнув своей зажигалкой, но он не отходил, повернувшись теперь к окну и вместе со мной рассматривая невидимое. "Слава богу, - расслышал я его шепот, - слава богу, все с вами обошлось. Я уж и не знал, что думать - как сказали мне, что он за вами пошел, так сердце и замерло - почему, говорю себе, всякий раз тут, у меня?.."

Я поглядел на него в упор, вопросительно подняв брови, но он, не обращая внимания, шептал и шептал. "Целый год, бывало, живешь - все спокойно. Ну заедут охотники или, скажем, господа полицейские наведаются - поедят, попьют, иногда подебоширят немножко, Ганну вон потискают, - и уедут, скатертью дорога, никаких с ними забот. Этого же, как принесет нелегкая, так и отдувайся - черт знает кто потом ездит, все расспрашивают, когда был, да с кем, да уехал куда, а я почем знаю - мое дело маленькое. Хоть и чувствую: страшный, страшный человек, недаром так его пометили, но напраслину не возвожу, молчу молчком, только душой про себя тоскую - почему покоя нет? Сегодня вот за вас переживал - но нет, пронесло, а в прошлый-то раз..."

Я отвернулся от него, не дослушав, выбросил сигарету и пошел назад, к столу. Он был неряшлив и неприятен мне, взор его плутал и суетился, сбивчивый шепот вызывал гадливость. Слушать же я не желал никого больше, подозревая угрюмо - все они лжецы. Сев, я не удержался и посмотрел на Гиббса. Мне показалось, что тот понимающе ухмыльнулся, но тут же его лицо повернулось ко мне своей отсутствующей частью, так что и гадать не стоило, что там теперь отражается на нем. Оставалась только маска - тогда наверное я понял, для чего она, но не решался даже подумать, стоило ли платить такую страшную цену. Кто-то предложил вина, и я выпил залпом целый стакан, зная, что опьянею, и желая этого, прогоняя из сознания и болотного паука, и вооруженных людей на дороге, и сумашедшего хозяина с маслянистой улыбкой. Лишь неверная поверхность песчаной западни, оттененная лунным светом, манила и манила, втягивая в себя, но я не боялся и не признавал угрозы, будто зная наверняка, что соблазн преодолен, и больше мне там никогда не бывать.

Мы разошлись по комнатам глубоко заполночь. Я был пьян, и в мозгу роились пьяные фантазии, разжигая плоть. Как всегда в такие минуты, я вспоминал Гретчен - какой она была много лет назад, ее маленькое тело, жадное до откровенных ласк, оторопь мисс Гринвич, невольно угодившей в нежеланные свидетели, и как ловко Гретчен выручила нас тогда, отплатив ей тем же и удивив меня своей недетской прозорливостью. Странно - думая о Гретчен, представляя ее нагой за закрытыми шторами век, я незаметно перекинулся мыслью на мисс Гринвич, о которой тайно мечтал долгое время - год или полтора, - пока она не уволилась и не уехала от нас. Ей наверное смешны были мои вздохи и жадные взгляды, но и все же она замечала меня, откровенно дразня порой своей бледно-розовой, белокурой статью - рубенсовская нимфа, даром что англичанка, - все эти пеньюары по вечерам перед сном, распахнутые полы халата, открытые сорочки. Моя мать заставила ее уйти, думая, что она крутит с отцом, но это была неправда, клевета и ложь, хоть отец и пытался за ней приударить, что уж говорить. Но она всякий раз давала ему отпор, незабвенная мисс Гринвич, чопорная кокетка с британским выговором, - я в тайне гордился ею, представляя, что она бережет свою верность для меня, обращаясь к ней с безмолвными пылкими речами через стены, что разделяли наши спальни. Даже когда Гретчен рассказала о ней свою правду, я не был разочарован - напротив, что-то еще сильнее заставляло ее желать, и я искренне плакал, когда она зашла попрощаться, бледная и серьезная, со смешливыми голубыми глазами, где притаился тщательно скрываемый порок. Она поцеловала меня в губы на прощанье, мимолетно прильнув взрослым телом, я ощутил ее аромат сквозь дешевые духи, и долго еще это воспоминание заставляло краснеть, даже и потом, когда я вполне уже вырос.

Сейчас я думал о ней, борясь со сном, представляя ее в своей постели, не отвлекаясь на скрип двери и легкие шаги, и вдруг ощутил ее около себя, крупную и мягкую, бесстыдную, как в моих детских грезах. Я открыл глаза, встрепенувшись, - да, это была не мисс Гринвич, это была Сильвия, вошедшая через незапертую дверь, но разницы уже не существовало - бывает, что нужен хоть кто-то рядом, а остальное можно додумать. Пахло вином, я зарывался лицом в ее тело, словно спасаясь от видений затянувшегося дня, а она направляла меня порывисто и властно, требуя больше, чем обещая, но затем будто покоряясь неизбежному и уже не желая ничего взамен. Скрывая свою слабость, она не просила у меня защиты - будто напротив, я нуждался в утешении, и она добровольно пришла на помощь. Я пытался спрашивать что-то, но она коварно ускользала, я настаивал - она лишь смеялась, притягивая меня к себе и дурачась, как девчонка.

После, становясь серьезной, она молча глядела мне в глаза, поглядев - отворачивалась равнодушно, будто обнаружив ошибку, и через минуту опять становилась игривой и щедрой. Я тонул в ее вздохах и проваливался в быстрый хмельной сон, из которого меня вновь вызволяли недвусмысленными прикосновениями. Потом я проснулся один и увидел лишь солнечный луч на полу и истерзанную подушку. Начинался новый день - я мельком подумал о нем и тут же сморщился от жажды и головной боли.

Через несколько часов к головной боли добавилось ноющее плечо, в которое врезался ремень громоздкого угловатого рюкзака. Мы шли пешком, плутая по едва заметной тропе, как группа беглецов, давно утративших связь с покинутым местом. Вчерашний пьяный ужин вспоминался с неловкостью, а ночь после него и вовсе забылась - утром за завтраком Сильвия спокойно встретила мой взгляд, равнодушно улыбнувшись и поздоровавшись без всякого намека на близость. Теперь я бездумно считал шаги, не имея больше повода для фантазий - глаза привыкли к монотонному пейзажу вокруг, а физическое неудобство не давало разгуляться воображению. Казалось, мы бредем уже целую вечность, но солнце было еще в зените, и день вовсе не думал клониться к вечеру.

Гиббс шел впереди, порой оглядываясь, но не говоря ни слова. Он вообще был молчалив с самого утра - неприязненно оглядел нас, собравшихся у входа перед грудой вещей, быстро показал, что кому взять, лишь изредка поясняя короткими понуканиями, и все так же молча зашагал прочь от мотеля к зарослям кустарника, обступившим пологий округлый холм - первый из тех, что нам предстояло одолеть. Я чувствовал себя скверно - вчерашняя попойка давала себя знать, да еще и рука, укушенная болотным пауком, отвратительно ныла, отдавая в спину при малейшем усилии. Я не мог поднять ею ничего серьезного, как вчера и предрекал Гиббс, сетуя на мою нерасторопность, так что мне повесили на другое плечо пресловутый рюкзак, который показался совсем не тяжелым вначале, но уже через час от него одеревенели все мышцы. Основная часть поклажи досталась Кристоферам, ничуть против этого не возражавшим. Сильвия и Стелла тоже несли кое-что - без споров и жалоб, хоть я и видел, что им нелегко. Гиббс был нагружен меньше всех - и бодро вышагивал во главе, постукивая деревянным посохом. Я подивился было такой несправедливости, но потом решил, что так надо - несколько раз он замирал на месте, делая нам знак остановиться, потом вдруг срывался и отбегал вбок шагов на пятьдесят, внимательно что-то высматривая под ногами, потом возвращался, бежал в другую сторону и лишь затем снова вел нас вперед, чуть заметно свернув и вновь угадывая неуловимую тропу с множеством развилок.

Перед выходом, едва спустившись во двор, я стал вертеть головой в поисках наших лендроверов, но их нигде не было видно. Потом стало ясно, что дальше мы продвигаемся своим ходом, и это изрядно меня расстроило. Улучив момент, я даже спросил у Кристофера-второго, с которым, мне думалось, мы стали ближе после вчерашнего переезда, в целости ли джипы, и где они кстати, а главное - почему мы оставили их сегодня? Мне не хотелось выказывать слабость, но перспектива пешего похода не радовала ничуть, тем более, что наезженная дорога вовсе не кончалась у мотеля, а вела куда-то - мне казалось в нужную сторону, на восток, - и я даже увидел, оглянувшись, проехавший по ней автомобиль, хоть и не успел различить марку. Кристофер ухмыльнулся и, подозвав Кристофера-первого, пересказал ему мой вопрос, после чего тот ухмыльнулся точно так же, и они стали подшучивать надо мной, зная свое превосходство и изъясняясь глупыми загадками, как зарвавшиеся клоуны. Ничего интересного впрочем я не услышал, все подковырки сводились к тому, что дорога, пусть проезжая и даже очень, ведет совсем не туда, чего я конечно знать не знаю - ведь она не обозначена ни на одной карте, как и любая другая дорога в дюнах, потому что и карт-то таких не существует по причине давнишнего категорического запрета. Эту нехитрую мысль они повторяли на разные лады, и я покраснел в конце концов, мне показалось, что Кристоферы намекают со всей откровенностью на мои недавние топографические усилия. И впрямь, ухмылялись они довольно-таки гадливо, так что язык чесался от желания поставить их на место.

Мне тоже было что сказать - и про дюны в том числе, - я не только болтался без дела в ожидании похода, да валял дурака в столице, пристреливая свой кольт. Я б легко мог процитировать им путеводитель Блонхета и еще пару-тройку источников, которые, хоть и теряли присущий таковым изданиям апломб очевидцев, чуть речь заходила о "приокеанских территориях", но все же честно старались просветить постороннего насчет мест, куда, по их единодушному мнению, соваться не стоит. Про карты - точнее, про их отсутствие - там тоже было, хоть какие-то старые, чуть не рисованные планы местности по-видимому сохранились, и одна из книжек приводила такой план в качестве иллюстрации, честно предупреждая, что доверять ему нельзя - во-первых, он наверное был неправильно составлен с самого начала, а во-вторых, вся местность с тех пор успела неузнаваемо измениться, причем не один раз. "В связи с местными географическими особенностями" - невнятно пояснялось у Блонхета, и потом та же формулировка не раз еще мелькала там и тут беспомощным вестником неведения, лишь кое-где сменяясь суровой прямотой, как например в безапелляционном: "Местная флора и особенно фауна изучены плохо!" - пеняйте мол на себя, а к Блонхету не лезьте.

Все это пронеслось у меня в голове моментальным вихрем, и, поверьте, я мог бы кое-что ответить Кристоферам, чтобы они не слишком задирали нос, но не хотелось связываться, особенно после казуса с болотным пауком. "Да, я знаю, карты отсутствуют, - сказал я только и добавил по возможности небрежно: - В связи с местными географическими особенностями", - о чем тут же и пожалел, но было поздно. "Какими-такими особенностями? - заинтересовался Кристофер I, - просвети нас, турист, а то мы живем тут живем, да и знать не знаем..." - "Ну, внезапные изменения рельефа, - стал я натужно вспоминать, - атмосферные явления всякие, экстремального характера... - я нарочито зевнул. - Разное имеется в виду, так просто не объяснишь". "Ну да, если в дюнах никогда не был, то просто не объяснишь, это ты прав, - насмешливо сказал Кристофер, - а книжек поначитавшись, так вообще ничего просто не объяснишь, каждый знает. Тебя б здесь бросить одного денька на три, так потом, глядишь, все понятно бы объяснил, если б конечно захотел..."

"Ты за себя говори, а за меня не нужно", - ответил я ему холодно, и мы снова зашагали в молчании, глядя то под ноги, то на Гиббса, неутомимо выискивающего верный путь. Тропа тут была широкой, и я по-прежнему шел рядом с Кристоферами, а потом к нам присоединилась и Сильвия, что-то спросившая у одного из них. Лишь Стелла шагала за Гиббсом, не оборачиваясь, и я подумывал уже, не пристроиться ли к ней, чтобы познакомиться наконец поближе, но тут Кристоферы, очевидно заскучавшие, затеяли громкий спор, и я стал прислушиваться поневоле. Потом и Сильвия тоже вмешалась, что только подлило масла в огонь, так что Гиббс даже обернулся и окинул спорщиков странным взглядом, от чего они немедленно стушевались и перешли на яростный шепот.

Особенно горячился Кристофер-первый, он даже посматривал порою на нас с Сильвией, будто призывая в союзники, но мы мало чем могли ему помочь, и он отворачивался с досадой, неслышно ругаясь в сторону. Второй отвечал врастяжку и с ленцой, но стоял на своем с бычьим упорством, которое ничем не перебить. Спорили они о человеке по имени Джим, что, по мнению первого Кристофера, не стоил доброго слова, а Кристофер II, напротив, считал его весьма оборотистым парнем, которому не стоило класть пальца в рот. Главная же путаница и предмет разногласий заключались в прозвании Джима, и тут оба были непоколебимы каждый в своем, из чего потом вытекали и прочие расхождения, рассудить которые я, увы, не мог.

Первый доказывал с пеной у рта, что Дикий Джим только и знал, что задираться к кому ни попадя, отчего и бывал бит не раз, но все равно терся и терся у кабаков в поисках ссоры или просто косого взгляда, а что нрав имел крутой, то это не новость, тут бывали еще и покруче, только вот с мозгами не у всех хорошо. Второй же утверждал, что это был вовсе не Дикий Джим, а самый что ни на есть Джим Дикий, и темная слава, что тянулась за ним, пришла из таких мест, где пьянчугам и задирам нипочем не прижиться, мигом очутятся в болоте с проломленной головой. Джим Дикий, крупный и неторопливый в движениях, с застывшим тяжелым взглядом, как у большой рептилии, обретался где-то среди беглых, что знали толк в настоящем деле и не разменивались на пустяки, отчего к ним и не совалась всякая шушера, среди которой как раз и нашлось бы место Дикому Джиму, если б тот существовал взаправду - в каком-нибудь усатом, широкоплечем и коротконогом обличьи. А Джим Дикий был там своим среди своих, от него веяло такой силой, что и не снится тем, что вертятся среди мелкоты, тем более, что дюны тогда еще были другие и случалось в них куда больше всякого, чем теперь...

Так они и гнули каждый свое, но последняя мысль оказалась близка и Кристоферу-первому, так что, чуть только речь зашла о дюнах, как спор стал иссякать и горячность обоих пошла на убыль. В конце концов они и вовсе помирились, сойдясь на том, что нынешеим дюнам далеко до прежних, и в них, как выразился Кристофер I, "почти что жизни и нет - так, видимость одна". Заявив это, он будто сразу исчерпал все поводы для раздора, и разговор принял другой оборот, куда более занятный с моей точки зрения.

"Да, было время, шатался в них разный народец, - поддакивал второй Кристофер, - сейчас не то конечно, измельчали. И тогда-то, по большей части, порядочная тут обреталась дрянь, но и беглых было немало, а беглые тогда случались не чета нынешним, к ним и соваться никто не смел. Так и писали в протоколе, что мол мертвы, утонули в болотах или еще что, - кто-нибудь из младших подмахнет, как вроде свидетель, а те уже в дюнах, среди своих таких же, ищи-свищи. Потому их и путали по именам - не хватало на всех, живых было больше, чем оставалось прозвищ - так и приписывают напраслину немногим, кто еще на виду, героев из них делают напропалую, хоть каждый понимает - не больно-то и узнаешь, кто на самом деле старался..."

"Ну, это ладно, - перебивал первый Кристофер, махая рукой, - своя рубаха, пусть она поближе будет, им может чужого тоже было не нужно - да и не суть. Я о чем толкую - дюны были другие, обретался там всякий люд, и проехать туда было - раз плюнуть, пусть и по грунтовым дорогам, асфальт в то время зазря не клали. Так и таскались в эти места темные компании - кто на лошаденках, а кто и на авто, - а власть не усердствовала, не до дюн тогда было власти. Это теперь-то..."

Кристоферы покивали синхронно, достигнув уже полного взаимосогласия. Очевидно, старание нынешних властей давно стало беспроигрышным пунктом совпадения мнений. Они даже пошли чуть ли не в ногу, очень похоже косолапя и размахивая руками.

"Тогда и город-то был небольшой, - продолжал первый, покровительственно косясь в мою сторону, - ни рекламы тебе, ни туристов, кругом одни степи, да пара-тройка заводишек. Одно название, что город, - и власть в нем была слабая, в себя не больно-то верившая. Это уж потом настроили всего, как с цепи сорвались, и за дюны решили взяться, чтоб пространство попусту не пропадало - с этого-то неприятности и начались. Уж так оно всегда, как на чужой кусок рот разинешь, так и своим начнешь давиться - а реформаторы подобрались прыткие, понаехали из столиц, иностранцев поназвали почем зря. Тут уж ясно стало, что добром не кончится, но поздно - завертелась машина, не остановишь. Дед мой сразу сказал - коль столько иноземных ртов кормиться притащились, то перво-наперво у местных начнут отбирать..."

Он ругнулся и сплюнул, и дальше мы продвигались в угрюмом безмолвии. Стрекотали насекомые, что-то потрескивало в густых зарослях по сторонам, вдруг сменявшихся неровными проплешинами, поросшими длинной стелющейся травой. Кочковатая почва затрудняла движение - приходилось все время смотреть вниз, чтобы не оступиться. Стелла все же споткнулась один раз, но все обошлось - она лишь несильно подвернула ногу и пошла дальше, чуть прихрамывая, получив суровый нагоняй от Гиббса. Сильвия тяжело дышала, и мне тоже было нелегко, так что я вновь невольно вспомнил о наших лендроверах, оставленных где-то возле мотеля, злясь про себя на неразумность происходящего.

"Слушай, а почему дорог-то здесь нет? - спросил я второго Кристофера, - Я так и не понял до конца. Ведь на джипе очень даже можно проехать..." "Не понял ты, это да, - процедил тот лениво, - но не расстраивайся, ты не один такой, есть и другие непонятливые, почище тебя". "А из понятливых - это ты конечно? - поинтересовался я, не собираясь больше терпеть подначки, - Что-то не похоже, извини". Кристофер скосил на меня глаза, подумал немного и ответил довольно-таки мирно: "Похоже, не похоже, а я в дюнах с самого детства, тут понимать не нужно, все и так видно. Когда извилины напрягаешь, то все равно без толку, сумятица да сутолока одна, а когда вот смотришь на все, как оно само происходит, то тут и понимать нечего, дело ясней ясного. Так что ты, турист, со мной не равняйся, если обидеть захочу, то я по-другому обижу, а дорог нет потому же, почему и санатория нет, я ж говорю - ясней ясного".

"А санатория почему?" - глупо спросил я, пропустив мимо ушей его самоуверенное "если захочу обидеть". "Ну ты даешь, - хохотнул Кристофер II, - тебе ж сказали - потому же, почему и дорог, ты совсем что ли? Дело с дорогами - оно ж с санатория началось... Ты-то знаешь?" - обратился он к Сильвии. Та помотала головой. Второй Кристофер еще раз усмехнулся, привычно переглянулся с Кристофером-первым и стал рассказывать, похлопывая себя по бедру в такт ходьбе.

"Реформаторы реформаторам рознь, - говорил он назидательно, со значением и расстановкой, - одни сразу дурью маются, а другие потом только, когда первая прыть сойдет на нет. Ну а наши из шустрых оказались - еще и месяца не прошло, как порешили построить на океане санаторий для помутившихся рассудком. Место подходящее выбрали, ничего не скажешь, все тогда потешались - психов только, говорили, там и не хватало, хоть может для психов оно было бы и ничего, тут уж как рассудить. Но только не видать им было санатория, как своих ушей - один вышел полный казус, если по-ученому выражаться, а если по-нашему, то просто смех и конфуз", - и Кристофер II покрутил в воздухе рукой, состроив физиономию с кривой ухмылкой.

"Строить начали, как водится, с дороги, - продолжил он после паузы, насладившись вниманием. - Дело нехитрое, всем знакомо: нагнали техники, людей побольше и повели туда бетонку - широкую, ровную, честь по чести. Шуму было, деньжищи опять же вложены, но только ее отстроили и отправились закладывать первый санаторный камень, как она возьми и обвались посередине. Прямо как в кино - едет себе торжественная процессия, губернатор с главным архитектором в лимузине, перед ними - два мотоциклиста с мигалками, сзади - корреспонденты и прочая шваль, настроение у всех торжественное, предвкушают, значит, речи и пикник по полной программе. Только не доехали они до океана - миль через десять поднялись на холм, а за холмом - дыра. Шофер-то лимузинный успел по тормозам вдарить - только нос расквасили архитектору, - а мотоциклисты аккурат в нее и покатились. Один окочурился, а второго - ничего, вытащили, откачали, по мозгам потом надавали за отсутствие должной бдительности - просмотрел, мол, опасность, чуть из-за него губернатора не угробили. Однако, ищи, не ищи виноватых, а пятьдесят метров дороги провалились в глубокую яму и лежат себе, водичкой прикрыты. Почва просела, объяснял потом архитектор - уже не главный, из главных поперли, - неожиданный сдвиг подвижных, так сказать, пластов. Взялись чинить, мост поставили, гравия кое-где подсыпали - только закончили, как она зараза в другом месте провалилась, но уже без жертв, народ поумнее стал, на мотоциклах без оглядки не летели. Так ее и бросили, не стали связываться, и про санаторий забыли - дороги нет и санатория нет, одно к одному..."

"Да нет, - возразил первый Кристофер, - санаторий-то еще хотели, но кишка была тонка, да и дюны стали пошаливать всерьез, без всяких шуток. Уже и по прежним дорогам проехать стало нельзя - ломались машины, что старые, что новые, а лошади дуреть взялись - станут и не сдвинешь с места, хоть назад поворачивай. Так и возвращались, не солоно хлебавши, машины бросали прямо там - никто за ними ехать не хотел, хоть озолоти, - плохие слухи поползли, народ стал роптать. Но все бы ничего, если бы не новый начальник полиции - дед мой в сыщиках служил, но как того назначили, так сразу и отслужился, сам ушел, без пособия, почуял старый хрен, что жареным запахло. Ну да нюх у него был что надо, другим на зависть, а про нового начальника он сразу сказал - таких мол упертых наш город еще не видывал, а с упертыми ему не по пути, от них одна смута и суета, никакого дохода. Так оно потом и получилось, хоть поначалу полиция круто за дело взялась - блошиный рынок разогнали, и наркоты на улицах не стало, умел начальник заворачивать гайки, нечего сказать..."

Он замолчал внезапно, замер и принялся рассматривать что-то у себя под ногами, а потом свистнул и помахал рукой Гиббсу. Тот подошел, и они, присев на корточки, стали вертеть в руках какие-то камни, лежавшие рядом с тропой. Так прошло несколько минут, и я хотел присесть и сбросить рюкзак, но другие стояли неподвижно, терпеливо ожидая, пока они закончат, и мне было неловко выбиваться из компании. Наконец, Гиббс отрицательно покачал коловой и снова повел нас вперед, а Кристофер постоял, присматриваясь, и запустил камнем в дальние заросли, спугнув большую серую птицу.

"Ну и что начальничек? - спросила Сильвия, когда он догнал нас и зашагал рядом, - Жил себе поживал, и вас малолеток до поры не трогал?" "Начальник-то? Да больно мы ему были нужны, - откликнулся Кристофер благодушно, - тогда-то какой с нас толк, он таких и не замечал вовсе, шустрил себе и шустрил. Все бы ничего, но был у него сынок-оболтус, известная личность - со шпаной якшался, травку покуривал, покуражиться был большой любитель, пока не взялся за ум и не заделался, натурально, гордостью города - первым нашим курсантом настоящей гвардейской академии, куда по слухам сам начальник полиции попасть в свое время так и не смог, хоть старался изрядно. Не знаю уж, какими правдами его туда запихнули, но возгордиться им успели основательно: в местной газете пропечатали - с фотографией, как положено, - медаль преподнесли с позолотой, а папаша на радостях подарил новый автомобиль - открытый верх, никель везде блестит, таких тогда еще и не видали почти, роскошная считалась вещь, не для юнца-курсанта. Ну да папашины деньги считать охотников не было, длинные были у того руки, обжился он уже в наших местах, так что разъезжал его сынок по городу, гудком собак гонял, и все было бы ничего, но больно он, видать, о себе понимать стал - на приключения его потянуло, захотелось, значит, хлопот на свою задницу. Ну а с этим, все знают, нужды никакой - уж коль ищешь, то непременно найдешь, дай только срок".

Кристофер-первый остановился, чтобы глотнуть воды из фляжки, и тут же второй Кристофер поспешил вступить за него. "Машина-то была Морган, - говорил он со знающим видом, - дорогая, понятно, - но он ее не жалел, газовал вовсю, прохожих пугал по молодой дури, ну и дружки его вместе с ним - орут все, гогочут, никого не стыдясь. Но по улицам носиться - это всякий может, куражу тут немного, да и приедается оно быстро, так что стало им скучновато, и собрались они как-то раз в дюны всем обществом - слушать, как океанские совы кричат. Очень это было принято тогда у дурных голов - в дюны забраться на ночь и слушать. Кричат-то они страшно, мороз по коже, и привыкнуть нельзя - всякий раз оторопь пробирает, - ну и те, как вроде герои, тоже отправились. Девок взяли, выпивки, в Морган новенький набились всей компанией и поехали себе, как стемнело. Им бы пешком - так нет, упрямство пересилило, а упрямство, сами знаете, до добра не доводит, так что в общем как заехали они в самую глушь, так и сломался их Морган подчистую - ось пополам или что-то вроде. Побрели они назад - ноги сбили, ужасов натерпелись, девка одна, профессорская дочка из приезжих, сутки потом в истерике билась, - но выбрались наутро, все живые. Им бы забыть про это, да помалкивать, но нет, сынок то же час к папаше, жаловаться, а у папаши тут же и мозги набекрень. Моргана подаренного жалко ему стало или еще что, только стал он весь красный, ногами затопал и закрылся у себя до самого вечера, а на другой день в газете выступил с пространною статьей, что весь город переполошила. Хватит, написал, натерпелись - объявим мол теперь всем этим домыслам войну, да и наведем в дюнах порядок, чтобы каждый ездил туда безбоязненно, хоть на Моргане, хоть на подводе, и глупостей чтобы никаких ни с кем не случалось".

"Что-то я вспоминаю, - сказала Сильвия, - звали его еще как-то не по-нашему - не то Суливан, не то Саливан... Или может Факир или Факер..."

"Скажешь тоже, Факер, - Кристофер снисходительно ухмыльнулся, явно чувствуя себя на высоте. - Звали его, натурально, Салмон Фукс, и был он бывший капитан морской пехоты, если конечно не врут, хотя я думаю, что врут. Но, капитан, не капитан, а войну объявил, да сам же ее и возглавил. А где война, там и трофеи, так что первым делом потащились они на фургоне полицейском брошенный Морган спасать, ну и как водится - сначала колесо прокололи, потом другое, а после рессору погнули и встали в песке. Дальше больше - начальник пешком пошел, а тут буря, не видно ничего, он и заблудился, нет его и нет. Стали было искать вертолетами - чуть людей не угробили: туман налетел, вихри песчаные - вернулись от греха подальше. Сидят значит, ждут, что делать никто не знает. Только через три дня начальник объявился - все в дюнах плутал, - оборванный, глаза навыкате, но не сдается, упертый. К тому же, пока он там болтался, жена ему сделала ручкой - с журналистом сбежала, да еще и письмо написала прощальное: не желаю мол больше быть рядом с солдафоном и сатрапом, хочу наконец счастья личной жизни и красивой физической любви. Записочку ту домработница первой нашла, ну и скоро весь город про красивую любовь языки чесал. Совсем главного полицейского затравили - каждый так и скалил зубы из-за угла, - так что тому только и оставалось, что войне своей придуманной всем нутром отдаться..." - Кристофер II покачал головой, явно не завидуя незадачливому Салмону Фуксу.

"Ну да, - снова подхватил Кристофер-первый, - крепко дюны у него в печенках засели. Только и он не дурак - решил действовать по системе, без ненужной спешки, тем более, что спешить теперь было некуда - ни жены сбежавшей не вернешь, ни Моргана новехонького. Выписал он картографов целый полк, те все дюны излазили - сделали ему подробные планы местности: где выше, где ниже, где мокро, где сухо, куда легко можно пройти, а куда лучше и вовсе не соваться. Послали потом дорожников - размечать дюны на участки, чтобы каждый участок своим забором оградить для дальнейшего полезного устройства, - да только те недалеко ушли: где была сушь помечена, там в болота угодили, где как бы равнина, там сплошь овраги, и понять ничего нельзя - дорожники на картографов грешат, картографы на дорожников, хоть тем, последним, посочувствовать стоит - они-то своей шкурой рисковали, не чьей-нибудь, да и страдали можно сказать ни за что.

Переделали было карты - и вновь все сдвинулось, только теперь уже целые деревни в болота ушли, да в пески зыбучие, а иные овраги к городским домам подобрались, к тем, которые поближе. Тут уж все струхнули не на шутку, начальника полиции на пенсию отправили по состоянию здоровья, комиссию специальную назначили - для проверки, так сказать, настораживающих фактов. Сам губернатор за дело взялся, не просто так, два месяца факты проверяли, да в затылках чесали, а потом постановили: под страхом тюрьмы никаких больше карт не делать и на подвижных средствах в дюны не ездить. В связи с местными, как ты говоришь, турист, географическими особенностями. А кому не нравится, там дальше было прописано, тот пусть из города вон в двадцать четыре часа - не нужны мол нам такие горожане, одни от них вредительства и бедствия. Ну а народ уже и сам прочухал, что дело плохо - никто туда больше не совался, только самые отчаянные ходили, но и их не очень-то жаловали. А беглые и ссыльные из дюн в другую сторону потянулись, в степи - там, говорят, спокойнее и болот нет, а нет болот - нет и мошкары, уж очень она летом донимает..."

"А что ж с начальничком стало?" - спросила Сильвия сострадательно. "А и впрямь умом тронулся, - весело сказал Кристофер I, - ушел, говорят, в дюны, да там и сгинул. Не видали его больше - ни в городе, ни где еще... А дороги только вокруг оставили, - добавил он, - для туристов, издали дюны показать. Только их издали не посмотришь - что там смотреть, глупость одна. Еще на юге остались деревни, и к ним дорога идет, но туда нам несподручно - и в стороне, и полиция докучает..." - и он опять ухмыльнулся, озорно глянув на нас и блеснув своим золотым зубом.

Гиббс скомандовал привал только после полудня. Позади остались подъемы и спуски по неровным тропам, колючие заросли и начавшиеся за ними болота, мы вышли на сухое, чуть холмистое место. Все изрядно устали, мое плечо разламывалось, шея и спина затекли и потеряли чувствительность. Другим тоже досталось - и женщины, и Кристоферы повалились в траву с короткими стонами, лишь Гиббс, осмотревшись, легко отбежал в сторону и исчез за холмами. "Это уже дюны?" - спросил я у ближайшего Кристофера, и тот равнодушно кивнул. "Можешь побродить, турист, тут пауков нет, ящерицы одни", - лениво сказал другой Кристофер, но я не удостоил его ни ответом, ни взглядом.

Песчаные холмы густо поросли жесткой темной травой и хвойным кустарником. Кое где виднелись проплешины, ящерицы действительно сновали во множестве, прочерчивая быстрые траектории на светлом песке. Некоторые грелись на солнце, застыв неподвижно, думая те же думы, что и миллион лет назад, запасаясь терпением на следующий миллион. Казалось, время замерло здесь, и всякая суета неуместна, как фальшивый повод отвлечься от сути. Изредка проносились птицы, названий которых я не знал, некоторые подлетали совсем близко, садились на землю рядом, не боясь нас, может быть вовсе не замечая или не желая замечать, как что-то ненужное, о котором стараешься не думать, втайне надеясь, что оно исчезнет само.

"Дюны... - думал я, - Чуть только свыкся с мыслью - и вот я уже здесь. Стремительно, стремительно все. Так я и вовсе ничего не успею понять". Если есть, что понимать, - тут же вмешался занудный шепоток, - сколько раз уже обманывался на пустом месте. Здесь тоже, может статься, одна бутафория...

Но что-то подсказывало - нет, бутафория не бывает такой цельной, такой замкнутой в себе и равнодушной к наблюдающим со стороны. Ждите, ждите, - будто говорили холмы, - но ответят вам едва ли. Спорить было бессмысленно и глупо, оставалось лишь смириться, свыкнуться с ожиданием и не таить обиды. Песок и кустарник не возражали казалось и выглядели вполне невинно, словно сойдя с иллюстрации к путеводителю, - лишь изредка трава шевелилась, подчиняясь слабому ветру, по ней пробегала рябь, будто мышцы подрагивали под кожей, и ящерицы вдруг сигали в стороны пугливо, освобождая пространство чему-то, не дающемуся глазу. Наши силуэты в траве наверное вызывали у них досаду, как помеха, не имеющая даже имени. Мы были чужаками тут - и я отметил со странным удовлетворением, что на этот раз ничем не отличаюсь от других.

Через полчаса Гиббс вернулся. Из сумок появилась скудная еда, мы наскоро поели и снова расселись в траве, куря сигареты и наслаждаясь покоем. Сильвия и Гиббс сидели в стороне, негромко что-то обсуждая, волосы Сильвии растрепались, одежда была измята - я не видел в ней теперь ничего привлекательного, но знал что снова буду ждать ее этой ночью. Стелла, напротив, выглядела прохладной и свежей, она отодвинулась от Кристоферов, которые пытались было ее задирать, и смотрела в одну точку куда-то за горизонт, унесясь от нас и будто вовсе в нас не нуждаясь. Ее отрешенность пугала - уж больно неприступными казались стены той вселенной, в которой она обреталась теперь и куда не было хода ни мне, ни прочим. Что если каждый захочет себе невидимую оболочку? Странная глухая тоска навалилась на меня, я словно заглянул за запретный занавес, куда не пускали до того. Захотелось человеческого голоса или смеха, чего-то, чтоб уцепиться и протянуть живую нить, и, повинуясь порыву, я встал и пошел к Стелле, еще не зная, что сказать ей и как вообще завести разговор.

Она посмотрела на меня безучастно, скосив чуть настороженный глаз. "Скучаешь?" - поинтересовался я как можно беззаботнее. "Не то чтобы", - ответила она после небольшой паузы, будто нехотя, но я видел, что начало положено, и меня не гонят. Мы еще обменялись фразами без содержанья, примериваясь друг к другу, словно слепцы, а потом я спросил: "Ты уже бывала здесь раньше?" - просто так, без особого любопытства, - и оторопел от злобной гримасы, исказившей вдруг ее лицо. Стелла впрочем быстро справилась с собой и взглянула, прищурившись, в первый раз быть может всмотревшись в меня по-настоящему, а потом проговорила негромко: "Как ты это сразу - бывала, не бывала... Да, я уже ходила с ними. Тебе рассказали? Какое твое дело?" Голос ее дрогнул, и она добавила тут же: "А сам-то что, в первый раз? Новичок непонятливый?" - словно защищаясь наивным выпадом, которым никого не обманешь.

Я присел с ней рядом и взял сигарету из ее пачки. Она подвинулась ближе и вопросительно заглянула мне в лицо. Что-то сблизило нас вдруг, как сообщников, еще не знакомых с содержаньем заговора, но уже готовых беречь его от других. Нить, о которой я грезил только что, оказалась натянута, как струна - сама собой, без всякого моего старания.

"Нет, я ничего не слышал про тебя", - сказал я просто, зная, что она знает, что я на ее стороне - случайный встречный, временный союзник, еще не успевший разочаровать. "Ну да, я ходила с ними - у меня не было выбора..." - стала она рассказывать все так же негромко, наклонившись вперед и обхватив руками колени. Я рассматривал исподволь ее тонкую шею и длинные пальцы, сцепленные в замок, узкие запястья и загорелые предплечья, дорисовывая в уме все, что было скрыто от настойчивого глаза. Вожделение не просыпалось пока, но я чувствовал, что сон его не крепок, и лишь необычность обстановки мешает ему властно напомнить о себе.

"Мой брат, - говорила Стелла, осторожно подыскивая слова, - мой брат задолжал этим двум, - она кивнула на Кристоферов, - и в общем нам нечем было платить... Тогда они предложили отработать, а он не смог, вот мне и пришлось..."

"Ты пошла сюда вместо него?" - спросил я, чтоб что-нибудь сказать. "Да нет, - она глянула на меня досадливо, - зачем он им здесь? Они хотели его в своих делах, для отвода глаз, чтоб самим сбежать, если что, а его оставить - пока там разберутся... Только он раз попробовал и сказал - нет, не могу больше, что хотите со мной делайте, я вам не помощник. Вот мне и пришлось из-за него, хоть я ничего ему не должна, и так он всегда на шее, не знаю почему..." - лицо Стеллы стало злым и замкнутым. Она замолчала, сорвала травинку и стала ее сосредоточенно покусывать. "Вообще он неплохой, - прибавила она как бы нехотя, - вот только пользы от него нет".

У меня вертелся на языке вопрос, который нельзя было задать, я загонял его внутрь, пока от него не осталось лишь легкое беспокойство, и вместо того спросил про Кристоферов - что же они делали такого, что нагнали на ее братца столько страха. "Карты, - коротко обронила Стелла - а брат был нужен, как утка подсадная". Она вздохнула и, может для того, чтобы переменить тему, стала говорить о своем детстве, о том, как они хулиганили в лесу родового поместья с братом-погодком и старшей сестрой, как после все пришлось продать и переселиться в обычный многоквартирный дом, где мать быстро зачахла, так и не пережив перемены, а отец взял другую женщину, сварливую и грубую, которую они доводили до истерик своим высокомерным неприятием. Ее сестра вышла замуж за начинающего врача, но дьявол неудачи, неусыпно бодрствующий за их спинами, объявился и тут - врач вскоре попался на неправильном диагнозе богатому фабриканту, потерял лицензию и спился, а сестра уехала за границу без связей и денег, и они уже несколько лет не имели от нее вестей.

"Каждый из нас с самого детства слишком хорошо представлял свое будущее, так что потом непросто было признать, что оно не собирается сбываться, - говорила Стелла с невеселой усмешкой. - Так мы и жили в ненаступившем будущем, удивляясь на убогое настоящее, что совсем нам не подходило... Мы с братом даже не смогли учиться - нужно было зарабатывать на жизнь, я в этом преуспела больше, а он досадовал и злился - ну а что ему еще оставалось делать? У меня стали появляться богатые мужчины, но я была груба с ними, и эта полоса быстро прошла. Теперь мои любовники бедны и неустроенны, я лучше их и сильнее, хоть еще и совсем молода. Я сильнее своего брата, и мне нравится это, я в тысячу раз сильнее своего отца, и я его презираю. Но мне далеко до той, что была в моем будущем - до нее не дотянешься, как ни вытягивай шею. Я стараюсь не думать о ней - ведь и с собой, такой как сейчас, тоже можно жить - я знаю как, у меня есть свои секреты. И любить себя можно не меньше, чем ту, только нужно стараться куда сильнее..."

Стелла покусывала травинку и смотрела невидяще прямо перед собой, а потом вдруг сбросила оцепенение, рассмеялась и игриво толкнула меня плечом: "Не переживай, все не так плохо. Это мой предпоследний поход сюда - потом еще один, а потом уж все, я буду свободна от них и от брата наверное тоже. Я знаю, что делать, я уже решила..." Она еще раз глянула хитро и больше ничего не сказала, несмотря на мои подначки, только прибавила с лукавым видом: "Ты не должен знать про меня слишком много - погоди, сам поймешь почему. - И внезапно призналась с чувством: - Ненавижу дюны..."

Вскоре Гиббс дал сигнал подниматься, и через несколько минут мы вновь шагали по узкой тропе, вытянувшись цепочкой. Жара спала, идти стало легче. Ящерицы уже не сновали под ногами, попрятавшись перед наступлением вечера. Через час я заметил, что Кристоферы принюхиваются - и впрямь, воздух изменился, в нем появились ожидание и тревога, заставляющие забыть об усталости. Мы поднялись на очередной невысокий холм, и в лицо вдруг пахнуло солью и водорослями. Все встало на свои места - невнятный гул, что будоражил уже давно, обратился шумом прибоя, а перед глазами раскинулось безбрежное пространство - мы вышли к океану.

Он дышал равномерно, как огромное животное, подчиняя своему ритму и завораживая им, вибрируя поверхностью, будто в такт мириадам сновидений. В набегах волн, при всей неторопливой суете, угадывался властный замысел - и воплощался с уверенностью, в которой не усомниться. Казалось, каждое движение подчинено общему плану, о котором не ставят в известность непосвященных - все равно его не объять слабосильным разумом. Можно отмахиваться от него и отрицать громогласно, можно не верить и натужно язвить, но суть неизменна, и каждый знает втайне или в открытую - замысел есть, просто не для всех в нем отведено место.

Был отлив, и мы пошли по мокрому песку невдалеке от границы, где умирают волны. Вначале идти было приятно - легче, чем по тропе в дюнах, - но вскоре поднялся встречный ветер, усиливаясь с каждой минутой, швыряя в глаза то песок, то брызги. Пологий песчаный откос, зализанный серыми языками, простирался впереди насколько хватало глаз, вдали не было видно ни маяка, ни пирса, ни каких-либо жилых построек. Вскоре я потерял счет времени - казалось, мы бредем уже многие часы, но и будто лишь краткий миг истек в наших жизнях, их малая незначительная часть. И то - себя не одурачить, соизмеряя жизни, как моментальные фотоснимки, с протяженностью берега, что не кончается нигде, в ропоте волн, у которых достанет форм на всякую бесконечность. Сознание само подсовывает числа, не знакомые до сих пор, ориентиры, на которые страшно замахнуться - их не поместишь в знаменатель, правило трапеции не сработает, слишком много нулей. Остается гнать из головы все цифры, убеждая себя в их лукавом бессилии, отучаясь от привычки глядеть на циферблат и уже не сожалея об утраченном, как бы смирясь с несоразмерностью масштабов - и милосердной, и жутковатой одновременно.

Солнце садилось в дюны, подступали скорые сумерки. Мы шли, наклонившись вперед, противясь ветру, на который не смели досадовать. Все выбились из сил, Сильвия заметно хромала, Гиббс забрал у нее почти всю поклажу и по-прежнему вышагивал впереди, как грузный флагман небольшого кортежа, изрядно потрепанного штормом. Мысли сновали беспорядочно, не желая успокаиваться, множество историй завязывалось у меня в голове и пропадало прежде, чем я мог уловить их смысл. Картины из прошлого перемежались с кадрами из будущего, о котором я не имел понятия в отличие от Стеллы, так уверовавшей в предназначенное ей. Я оглядывал своих спутников и любил их каждого в отдельности, видя в них то лучшее, что подсовывали мне фантазии, и о чем они сами не подозревали, борясь поодиночке со встречным потоком влажного воздуха и усталостью, накопившейся за день.

Наш отряд представлялся мне теперь не кучкой беглецов, едва знающих друг друга, но сплоченным ядром единомышленников, выступивших плечо к плечу навстречу неведомым бурям. Каждый был достоин восхищения, каждый был готов на геройство и не ждал ни похвал, ни наград. Да, думал я, мы дали тайный обет, и наш орден не признает ренегатства. Мы знаем свою участь - пусть кому-то она покажется незавидной, но наша вера даст веру и им, а отвага наша удесятерит их силы. На нас обрушатся клеветники, и лавровые ветви достанутся другим, но мы лишь усмехнемся всезнающе, не отвлекаясь на суету, думая уже о новых лишениях и новых походах. Многие будут помнить наши фигуры в светлых плащах и волосы, развевающиеся на ветру, но никто не сможет понять нас, отсиживаясь в стороне, не умея шагнуть за черту, отделяющую избранных от прочих. Наши женщины навсегда останутся для них загадкой - возвращаясь снова и снова теребящим напоминанием, отбирая покой и сон, - и все блага мира, что мы презрели, не утешат так и не проникнувших в наши тайны. Их не жаль, не проникнувших, но мы их понимаем - и забываем тут же, давно отучившись помнить о других, вовсе не нужных нам...

Вспышка света ослепила меня и вернула к реальности - это Гиббс обводил группу лучом мощного фонаря, проверяя видимо, все ли на месте. Кто-то из Кристоферов грубо выругался, и Гиббс прикрикнул на него. Стало уже совсем темно, я с трудом различал песок под ногами, только набегавшие волны слабо поблескивали в звездном свете. "Почти пришли", - сказала мне Сильвия, оказавшаяся рядом, и зябко поежилась.

Гиббс повернул в сторону дюн, светя фонарем себе под ноги. Минут пять мы с трудом пробирались по рыхлому песку, а потом из темноты вынырнули вдруг темные силуэты двух бесформенных построек - цель нашего сегодняшнего перехода, решил я и оказался прав. Первый Кристофер вложил в рот два пальца и громко свистнул, дурачась, будто оповещая невидимых хозяев. Второй хотел было последовать его примеру, но тут страшный скрежещущий звук возник из ниоткуда, нарастая и усиливаясь, разрывая перепонки и пробираясь к самому мозгу. Я замер, цепенея от ужаса, в голове застучали костяные трещотки, учащая и учащая безумный ритм, а потом все стихло, так же внезапно, как и началось, уши словно заложило ватой, сквозь которую невнятно доносились лишь ругань Гиббса и негромкое вслипывание кого-то из женщин.

	contents

© Vadim Babenko.
All rights reserved.