The Black Pelican Part I Chapters 15-16

contents

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем пелена перед глазами рассеялась, и я очнулся, лежа на песке. Во всяком случае, Гиббса и Кристоферов уже не было видно - очевидно, они успели собраться и уйти. Все вышло-таки по их плану - смешно уже было пытаться с этим спорить. Моя голова покоилась на чьем-то свернутом плаще, рядом сидела Сильвия и молча наблюдала за мной. Стелла тоже стояла неподалеку, отвернувшись к океану и обхватив плечи руками. Сосчитав до десяти я сел и осторожно потрогал затылок. Там подрагивала тупая игла, но в общем чувствовал я себя сносно. Крови не было, и голова не кружилась - мне явно не захотели причинить больше вреда, чем это было необходимо. И на том спасибо, - подумал я с горечью, - гуманизм по расчету... Лучше, чем ничего.

"Ну как ты, красавчик?" - спросила Сильвия негромко. Я глянул на нее - она была невозмутима и вежливо-холодна, явно не сострадая мне ничуть и думая о своем, но я не мог сердиться на нее, хоть и знал, что она обманывала меня вместе со всеми с самого начала. "Скоро все пройдет - морской воздух лечит, - добавила она, вздохнув, - хочешь мокрую повязочку?" Я помотал головой, криво улыбнувшись, и, вспомнив что-то, стал беспокойно осматриваться по сторонам. Мой кольт валялся в песке метрах в пяти от нас, и, увидев его, я вспомнил все подробности недавней сцены, чувствуя неловкость и внезапное облегчение от того, что все уже позади, и воевать больше не с кем.

Я попросил у Сильвии чистый платок, кряхтя, поднялся и сделал несколько шагов. Мне и впрямь становилось лучше с каждой минутой, лишь когда я нагнулся за револьвером, кровь прилила к больному месту, так что я застонал невольно, но и это быстро прошло. Расстелив на песке свою куртку, я разобрал кольт и стал методично протирать каждую часть, внимательно следя, чтобы не осталось ни одной песчинки. Время от времени я посматривал на Стеллу, все так же стоявшую к нам спиной, будто спрашивая себя, кто она мне теперь и как о ней думать, но всякий раз не находил ответа, ощущая лишь раздражение и поспешно отводя глаза, словно боясь, что она обернется, и я окажусь в дураках, оскорбив ее чем-нибудь поспешно-грубым в бессильной обиде, которую она все равно не сможет понять. Потом Сильвия подошла ко мне и присела возле, задумчиво поглядывая на мои руки. Я не возражал, с ней было покойно и лучше, чем одному.

"Не сердись на Гиббса, - проговорила она низким грудным голосом, - что он еще мог сделать? Все остальное кончилось бы куда хуже". Ага, значит это Гиббс меня ударил, подумал я про себя, но ничего не сказал вслух, лишь хмуро кивнул и промычал что-то согласительное, не желая спорить. "Он вовсе не так жесток, как кажется со стороны, - продолжала Сильвия, - просто у каждого свое дело, а что ни делай, всегда бывает и хорошо, и плохо. Он просил тебе это передать - что все бывает плохо, но тут же и хорошо, кому хуже - не разберешь, а по другому все равно не будет, как ни старайся..." "Ладно, ладно, - проговорил я быстро, - передала и спасибо, ему тоже передай - мы с ним это еще обсудим при встрече. И что хорошо, и что плохо, и кому..." - я осекся, тут же вспомнив, как легко Гиббс и Кристоферы пресекли мое непослушание, и подумал, что не стоит махать кулаками после драки, в которой тебя побили. "Нет, не в смысле чтобы квитаться, но кое-что мы друг другу недосказали, это уж точно. Через тебя передавать - удобно конечно, но и со мной тоже побеседовать придется. Так, чисто детали уточнить..." - стал я пояснять многословно, глядя в сторону.

Сильвия покивала, как кивают ребенку, когда он обижен, протянула руку и вскользь погладила меня по щеке. "Разберетесь, разберетесь... После как-нибудь - город маленький, все друг на друга натыкаются, - сказала она примиряюще. И потом добавила громче, чем нужно, очевидно желая, чтобы Стелла ее услышала: - На нее, кстати, тоже не обижайся - девчонка еще, сама не знает, что делает..."

Стелла порывисто обернулась и уставилась на нас широко раскрытыми глазами. Лицо ее было бледно и некрасиво, тонкие губы кривились и подрагивали. "Ты - дрянь! - выкрикнула она Сильвии, - Ненавижу вас всех, провалитесь вы с вашими делишками и с Гиббсом вашим ненаглядным. Подумаешь, герой - и на него найдутся другие, покруче, уж будь уверена..." Сильвия молчала, улыбаясь снисходительно, а Стелла подошла ближе и повернулась ко мне. "Ты тоже хорош, - сказала она зло, - просто размазня, а не мужчина. Теперь думаешь, что я тебя обманула - я обманула, да, а что ты хотел чтоб я сделала? Я и так рисковала дальше некуда, намекала тебе изо всех сил, но толку ноль - если ума нет, то намекай, не намекай - не поможет. Ты еще спасибо должен сказать, что так все кончилось, мне спасибо должен сказать, не кому-нибудь, а то выпалил бы ненароком, и все - конец тебе, да и мне заодно. И так они меня больше с собой не возьмут, где я теперь деньги раздобуду - на панели? Сама дура, поблагородничать решила, - горько закончила она, - а все напрасно, ты только спал, да сны видел, все мои усилия зазря, и себе же хуже..."

Сильвия лишь покачала головой и стала перебирать что-то в стоявшем рядом пакете, а я тем временем закончил возиться с кольтом и задумчиво разглядывал пустую обойму. "Сильвия, спроси у нее, где патроны", - попросил я, не желая обращаться к Стелле. Та приблизилась молча, высыпала горсть гильз на мою расстеленную куртку и, не проронив ни слова, отошла в сторону, отвернувшись к горизонту и больше не обращая на нас внимания. Я деловито зарядил револьвер и сунул его в сумку. Сильвия посмотрела на часы.

"Пора прощаться, - сказала она твердо, - нам идти далеко, красавчик, и тебе тоже", - потом вдруг глянула мне в глаза, будто пытаясь прочитать в них что-то, но я хотел лишь уйти поскорей, зная, что мы больше не нужны друг другу, и любое промедление будет в тягость. "Куда мне?" - спросил я, вставая и прилаживая сумку на плечо. "К воде и направо, вдоль берега, - ответила Сильвия, - там потом сам увидишь. Иди и ничего не бойся..." - она еще хотела что-то добавить, но замешкалась и промолчала. Я кивнул, сделал рукой прощальный знак и неторопливо зашагал к набегающим волнам, с облегчением оставляя за спиной место, где меня обвели вокруг пальца, о чем я наверное никогда не захочу вспоминать. Пройдя около сотни шагов, я все же оглянулся один раз - Сильвия и Стелла лежали на песке лицом вниз, две хрупкие фигурки на бесконечном желто-сером холсте, и что-то кольнуло внутри, как при всяком расставании, предвещающем разлуку навсегда, но это длилось всего один миг, а потом я снова уже шагал вперед, не оборачиваясь более.

Я шел и шел, бормоча что-то, потом посвистывая, потом вновь принимаясь беседовать сам с собой. Свежий воздух немного успокоил меня, хоть в голове еще вертелись злые фразы, которые я с наслаждением бросил бы в лицо каждому из недавних спутников - и конечно в первую очередь Гиббсу. Я не хотел повернуть все по-другому, но жалел всеми силами души, что не высказал и малой доли мстительных вещей, рвавшихся теперь на язык. Как бы я мог насмеяться над ними - над самоуверенностью его, самого главного обманщика, над ограниченностью Кристоферов, над мелкой сутью их распутных женщин... Я пытался убедить себя, что не все потеряно, и мы еще встретимся когда-то по закону той высшей справедливости, в наличие которой так часто хочется верить, но это не помогало, досада переполняла меня, как горькая желчь.

Город М., шептал я язвительно, ставка на выигрыш, другой человек... А на поверку - впутываешься в знакомый переплет, связываешься с теми, кого подбрасывает случай, слепой, как и всегда, и видишь потом - все то же, даже и здесь для меня не припасено иного. Или может именно здесь иного и не могло быть припасено? Тут сгущаются тени, и полутонов все меньше, почти уже и нет. Остаешься один, и приходится признавать с неохотой: очередная попытка опять не удалась, попутчики не приняли к себе - ты вновь оказался лишним, отвергнутым ими без сожаления, как неподходящая деталь.

Да, неподходящая как есть, пусть по их меркам в ней и был какой-то толк. Я был нужен им, но в этом крылся обидный смысл, я удивлял их порой, но вовсе не так, как мог бы, присмотрись они ко мне повнимательнее. Внимательный глаз - о, нет, его не достанет на взгляд без пользы, на прищур праздного любопытства, не обремененный прагматической целью. Меня лишь использовали без особого разбора, до моего "я" никому не нашлось дела - не нашлось и не могло найтись. Все заняты собой, к черту чужие "я", разбираться в них недосуг. Как наивен я оказался - снова! снова! - и как жестокосердна действительность, которую, увы, не перехитрить. Но это - в последний раз, говорил я себе, больше я никогда никому не поверю, хватит уже, в самом деле...

Что-то сдвинулось во мне - закрылись какие-то шлюзы, и жалость к себе самому иссякла без следа. Чем дальше я уходил, тем отстраненнее становились мои раздумья. Гиббс и Кристоферы отодвинулись куда-то, я вспоминал лишь Сильвию, думая о ней с неясной тоской, словно утратив что-то, чего у меня и не было вовсе. Обиды рассеялись, я ощущал странную легкость, как будто тяжкий груз был сброшен наконец с моих плеч, а на смену мытарствам пришла долгожданная свобода - от всех и почти уже от всего. Прежние заблуждения сделались вдруг смешны, без них было тревожней, но и естественней, и проще. Больше не стоило притворяться, не было причин оправдываться и юлить - никто не мешал мне теперь быть самим собой.

Забудь прочих, посторонних, чужих, - словно говорил я себе, - забудь и вычеркни, от них больше нечего ждать. Довольно и своего содержанья, оно одно не способно подвести. Нужно лишь прикинуть, представить... - и я прикидывал и представлял, вызывая на свет образы и картины, проникая взглядом все дальше вглубь, не встречая никаких загадок - все давно уже было решено. Мне нужен мой давний недруг: в мерзких ликах - его лицо, мир щерится его ухмылкой, а значит и мой секрет единственно верен. Даже и здесь я теперь из-за Юлиана, скорее чем из-за чего-то еще, желание разделаться с ним - последнее, что у меня осталось, но и это совсем не мало, все зависит лишь от меня самого...

Я поймал себя на том, что считаю шаги, стараясь попасть в такт рокоту прибоя, задающего неотвязный гипнотический ритм. Голова чуть кружилась, веки подрагивали, будто в лихорадке, я чувствовал запахи и звуки остро, как никогда. Музыка океана восхищала меня, я даже приговаривал - "раз-два-три" - или еще лучше - "Ю-ли-ан", чтобы твердо держать в голове самую главную мысль. Потом и этого показалось мало, я стал чередовать ненавистное имя с вовсе уж запретным словом, будто посмеиваясь над легендой, в которой мне быть может вот-вот предстояло удостовериться самому. "Пе-ли-кан" - скандировал я вполголоса, чуть удивляясь собственной смелости, и размышлял тут же, забывая на миг даже о своем секрете, что за событие ждет меня впереди, достойно ли оно грозных слухов и не обман ли это, подобно почти всему остальному.

"Ну, что же? - вопрошал я, обводя взглядом пространство, - Что же, я здесь, вы добились своего, где ж те силы, которыми пугают, где он, тот, о котором не решаются даже упомянуть вслух? Я готов показать, на что я способен, бросив вызов неправильности мира; я не скрываюсь уже, те, кто скрываются, лежат сейчас вниз лицом не в силах поднять голову, и даже если они правы, то мне не нужно быть правым, напрасное разумение опостылело, я не желаю его больше. Меня избрали жертвою, наживкой, но я не жертва - я сам быть может хотел сюда наперекор прочим. Не стоило так стараться, заманивая меня в силки, я здесь по доброй воле - по своей воле, слышите, вы, грознейшие?.."

Никто не откликался - ни жестом, ни звуком. Время остановилось, будто найдя укрытие, которое нет сил покинуть, пейзаж вокруг не менялся, ничто не притягивало взгляд. Песок справа и серый океан слева, сливающийся с таким же серым небом у горизонта, составляли всю картину, знакомую до мельчайших подробностей и все же таящую в себе больше, чем может охватить разум. Я искал слова, которыми мог бы назвать себя, но все они казались негодными - их срок измерялся смехотворными величинами, и я знал, что они умрут еще раньше, чем я пропаду из окружающего мира, не говоря уже об этом береге и этих волнах, что, пусть и не вечны, но долгоживущи настолько, что можно принять их за наглядный пример вечности, чтобы знать, к чему стремиться, лишь чуть-чуть обманываясь допущением. Я искал слово или имя, достойное каждой волны, перерождающейся в другую с такой легкостью и с такою верой в непрерывность своего бытия, о каких можно лишь мечтать, напрягая воспаленную мысль в тщетных потугах создать свою веру, но пасуя на дальних подступах к ней. Если же нельзя ухватить одним словом, обращался я неизвестно к кому, то пусть мне расскажут сколь угодно длинно - я согласен запастись терпением, мне некуда спешить, ибо только в этом и состоит суть, все остальное мелко и двулично. Чтобы позабыть о вопросительных знаках, нужно наконец найти ответы. Почему я всегда плыву против течения? С кем сравнить себя, сопоставить, чтобы отыскать хоть один намек? Если собратья, сгрудившиеся в толпу, гонят прочь, закрывая границы и отказывая в пропусках, то дайте мне другое - дайте небо и океан, желтые песчаные холмы и нависшие тучи, я готов поставить себя в один ряд, только укажите место...

Потом я перестал слушать волны, желая освободиться от их власти, порываясь вернуться мыслью к знакомым вещам, выручавшим не раз, но шаги сами собой попадали в найденный ритм, и океан не отпускал, наваливаясь всей мощью. Я снова вслушался растерянно - незнакомый голос у меня в мозгу звал без имени, лишь намекая на знание. Он звучал монотонно, порой затихая до шепота, но от него нельзя было отделаться ни на миг и нельзя было забыть про него - он владел моим существом и жил в моем существе, как вновь объявившийся хозяин, изгнавший временных обитателей. Я придумывал разные уловки, так и сяк перетасовывая растерянные мысли, призывая на помощь то ворохи воспоминаний, то враз оробевших призраков, но все кончалось ничем - мой разум стремительно терял власть, сдавая полномочия чему-то неясному и грозному.

Вскоре призраки попрятались по углам, и воспоминания померкли вовсе, а голос внутри усилился и окреп, становясь все отчетливее, все громче. Я судорожно вертел головой по сторонам, пытаясь найти его источник, но все та же мрачная действительность окружала меня, не предлагая ни зацепки, ни подсказки. Я винил было ветер, свистящий в ушах, но ветер слабел, вздыхая и умирая, а голос все набирал силу. "Что это?" - вертелось в мозгу, по спине пробегала быстрая дрожь, ужас неизвестности холодил кровь и сковывал виски. Я остановился невольно, не имея мужества идти дальше, всматриваясь в горизонт и ничего не видя.

Потом ветер вовсе стих, бессильно толкнув в грудь последним порывом, а океан, напротив, разошелся сильнее прежнего, накатывая на берег водяными валами. Устыдившись себя, я собрал всю волю и снова двинулся вперед, глубоко вдыхая неподвижный воздух. "Кто это?" - произносил я вслух, и казалось мне никогда не дадут ответа, но потом шаги вновь попали с волнами в один ритм, океан свыкся со мной, и пришла разгадка: черный пеликан.

Он летел с юго-юго-востока. Вначале это была лишь точка на сером пасмурном фоне, потом - темный, едва заметный силуэт, но я уже представлял его всего, будто различая хищный профиль с острым изгибом шеи и топоршащимся хохолком, грозный массивный клюв и размеренные взмахи крыльев. Прикованный к месту, не в силах отвести взгляда, я стоял на мокром песке, не замечая волн, что порой захлестывали мне ноги до щиколоток. Все мысли смешались и вопросы потеряли смысл - я не мог бы описать теперь, что я вижу и чувствую, зная лишь, что происходящее неотвратимо, и ни страх, ни отчаяние не заставят меня бежать прочь.

Скоро их собралась целая стая. Они охотились вблизи от берега, как армада штурмовиков, соблюдая строгую очередность, взмывая в воздух на десяток метров, зависая на несколько мгновений карающими фигурами, сплошь состоящими из острых углов, а потом - бросаясь отвесно вниз, взрывая воду с гулким всплеском и показываясь на поверхности уже с добычей. Их было много, похожих друг на друга, будто росчерки черной туши, но я видел только того, что выбрал меня, как свою мишень, разглядев через бессчетные мили. Он теперь владел моею душой - даже и не поворачиваясь в мою сторону, но, я знал это твердо, неотрывно думая обо мне, пробуя на моем податливом естестве страшную силу заклинаний, которые, пусть непонятны мне, но властны настолько и так способны порабощать, что даже собрав все сомнения воедино, их нельзя отбросить, отмести, как что-то ненужное или придуманное на авось, как нельзя оспорить существование океана, когда он перед тобой - уж скорей усомнишься в собственной жалкой сути.

Сознание будто раздвоилось, мир расслоился в многогранной призме. Я знал, кто я есть, помнил дюны и город М., мог представить себе воочию недавних спутников и самых старых знакомцев, но и в то же время все, пережитое когда-то, пусть хоть одно мгновение назад, отодвинулось в безмерную даль, обратившись фантазией или химерой. Лишь росчерки крылатых бестий и чужая непреклонная воля составляли реальность, в которую стоило верить. Происходящее отзывалось внутри ясным откликом, словно камертон или выверенная струна; мои желания и стремленья, сомнения и надежды вдруг зазвучали в унисон каждому звуку, приходящему извне. Мы существовали вместе и хотели одного - черный пеликан и я, то есть часть меня, новая половина, мятежный призрак, отрицающий увещевания прежних стражей, желающий слиться со всей стихией и познать что-то, неведомое никому.

Пеликаны охотились, и волны пенились, изрытые воронками, а голос в моем мозгу звучал резче и резче, становясь невыносимым, как скрежет металла по стеклу. Я знал теперь, кто его хозяин, не задаваясь больше глупым "кто это?", будто покончив с ним раз и навсегда. Вместо него с языка просилось растерянное "кто ты?", но я твердо сжимал челюсти, не пуская наружу лишние слова, бесформенные осколки безвольных раздумий, столь же далеких от правоты, сколь и любые ярлыки, произвольно выбранные в минуты слабости.

Голос скрежетал, голос рос и креп, словно предлагая помериться с ним мощью. Он звал меня куда-то, и я хотел туда, за ним, хоть остатки косного благоразумия пытались еще бороться с неизбежным. Я знал впрочем, что им не продержаться долго, силы были неравны - еще чуть-чуть и раздастся чужой победный клич, я опущу голову и побреду, куда меня влекут. Вот уже и глаза закрываются, что-то подталкивает в спину, и я делаю шаг наощупь, вытянув руку. Вот рука падает бессильно, ощущая лишь брызги и пустоту. Ну да, все верно, там же одна лишь пучина, крутое дно и беспощадные волны...

Очнувшись на миг, в страхе, почти в панике я разжал веки и обнаружил, что по-прежнему стою на берегу, не переместившись ни на сантиметр. Тут же ярчайшие блики ослепили и заставили вновь зажмуриться, голос взвыл, взревел оглушительно, я успел еще подумать что-то про гипнотический бред и ядовитый дурман, а потом пошел, пошел вперед, не видя ничего вокруг, будто следуя тайным командам и не беспокоясь более о своей судьбе. Тот призрачный во мне победил; его нервическая дрожь, послушная камертону, оказалась сильнее спасительного инстинкта. Я будто переступил границу и попал в середину изощренного сна с собою самим в самой заглавной роли. Ничего не оставалось более, лишь следовать его теченью, и я следовал послушно, презрев всякую осторожность. Свет не проникал сквозь сомкнутые веки, казалось я невидим и неуловим, и ничто не способно причинить мне вред. Это было наивно и до невозможности глупо, мой одурманенный разум силился вскричать и предостеречь, но все его попытки безнадежно запоздали, в чем мне самому очень уже скоро предстояло убедиться.

Дальнейшее произошло очень быстро, хоть и тянулось бесконечно, как и положено сну. Впрочем, едва ли это был сон - никакая явь не в силах отпечататься глубже, перевернуть сознание и изорвать в клочья все мысли. Я прожил новую жизнь - ту, которой был достоин - зная, что мог бы предугадать ее сам, если бы только имел мужество видеть все без прикрас и лжи. Мне не дали пощады и ничего не скрыли - достаточно ли, чтоб поверить и не считать малодушно, что реальность искажена?..

Поначалу было легко - шаги давались без усилий, ноги не вязли в песке и соленая вода не подступала к горлу. В дальних уголках сознания я отдавал себе отчет, что как будто и не двигаюсь с места, но при этом бреду на неотступный зов, чувствуя его всей кожей. Ветер свистел кругом, разыгравшись вновь, подгоняя и стращая мимоходом, где-то шелестел прибой - справа, слева, позади? В голове роились видения, но суть их оставалась неясной, а на язык просились длинные фразы, путаясь одна с другой, словно куски разноцветной ленты.

Потом пронесся миг, и все вдруг стихло. Мои глаза были открыты, руки пусты, мысли растеряны и беззащитны. Я увидел, что нахожусь в большом зале с колоннами грубой каменной кладки, высоченным потолком и гладким мраморным полом. Три стены окружали меня с трех сторон, а на месте задней зияла пустота, отозвавшаяся в сердце невнятным холодком. Голос почти смолк, но не пропал совсем, угадываясь чуть слышным окриком и внутри меня, и снаружи, будто сочась из мрачных стен и с полукруглого свода. Он не звал за собой более и не влек никуда - меня будто бросили, предоставив самому себе, и это почему-то обижало до слез.

"Где вы, всесильные?" - спросил я вслух, позорно сорвавшись на дискант, и конечно же не получил ответа. "Глупые шутки!" - выкрикнул я тогда стенам, - "Глупые!" - потолку, мой крик всколыхнул воздух, отразившись от каменных глыб, и тут же что-то заклокотало и ощутимо толкнуло в грудь, так что я отлетел на несколько шагов к пустоте и провалу за спиной. Ого, пронеслось в голове, с этой штукой надо поосторожнее. Все тут гораздо на фокусы, хоть никого и нет. Кто же заманил меня сюда? Пусть появится на свет - уж если схватка, так схватка...

Тут я увидел вдруг, что кто-то вышел прямо из стены справа и пересекает зал чуть подпрыгивающей походкой. "Эй, - крикнул я ему, - эй, погоди-ка". Человек не обернулся, будто и не слышал меня вовсе, а окликать его вновь почему-то не хотелось. Был в нем какой-то тайный подвох, что-то слишком узнаваемое сквозило во всем его облике, что-то близкое, зыбкое и неуловимо стыдное. Помучившись немного, я вдруг понял - ну да, это ж я сам и есть, я сам или кто-то, совершенно от меня неотличимый. Экая неожиданность - но в душе не было ни удивления, ни радости, я хотел было позвать незнакомого знакомца еще раз, но тут же передумал опять, а он по-видимому и вовсе меня не замечал, словно я был прозрачен и бесплотен. Слепец, подумалось сердито, какая-то негодная копия, и я отвернулся прочь, но тут из другой стены выбрался еще один мой двойник, потом - еще и еще, и скоро вся зала заполнилась одинаковыми человеческими фигурами, не обращавшими внимания ни на меня, ни друг на друга, снующими туда-сюда, отражаясь от бугристых поверхностей и выписывая сложные траектории каждый со своей скрытой целью. Они были неприятны мне, всем им недостовало чего-то, и глядеть на них со стороны было тягостно и неловко.

Дубликаты, дубликаты, приговаривал я в сердцах, - казалось бы, лучший способ заполучить себе друга, но вот подружиться-то и не с кем... Фигуры по-прежнему не замечали моего присутствия, это было возмутительно, я все же был первый и наверное лучший из них. Экие невежи, думал я раздраженно, а их становилось все больше, они теснили меня и теснили, и приходилось отступать все дальше назад, к страшному провалу, от которого по спине ползли мурашки.

Мелькнула совсем уж тревожная мысль: этих не остановить, я даже не знаю, откуда они берутся - так что же, меня вообще не принимают в расчет? Неужели так бывает и в придуманной жизни - или мне хотят сказать, что только так и бывает всегда?.. Почва уходила из-под ног, абсурд набирал силу, точки опоры исчезали в пугающем темпе. Я переминался с ноги на ногу и понемногу уступал пространство, не желая оказаться у кого-нибудь на пути, хоть этот кто-то, бесстыдный фантом, наверное с легкостью прошел бы и сквозь меня. Именно этого мне и не хотелось, так что приходилось топтаться уже на самом куцем пятачке, уворачиваясь от проворных локтей, а мои неказистые копии все прибывали, не только заполняя место, но и будто выпивая весь воздух. Только дай волю, думал я уже с ненавистью, тут же везде понабьется народу, и эти, похожие, ничем не лучше непохожих - все та же неблагодарность и неприязнь. Неужели меня так вот и вытеснят прочь? - И я вдруг почувствовал, что уже задыхаюсь по-настоящему. Голова мотнулась вверх, рот раскрылся, судорожно втягивая воздух, я потерял ориентировку и сделал неосторожный шаг, а потом мой башмак внезапно шаркнул по краю, я споткнулся и полетел вниз, успев лишь взмахнуть руками и подумать обреченно - все, конец.

Но это был не конец. Будто со стороны, я услышал звук падения, мое тело пронзила острая боль. За провалом оказалась ступень, неширокая и чуть наклоненная вниз. Я упал всего лишь с метровой высоты, но удар оглушил меня, сбил дыхание и всколыхнул невнятные страхи, словно поднял со дна души застарелый осадок, мутную взвесь, сквозь которую плохо видно. Кое-как, полуползком, я подобрался к основанию ступени, прислонился спиной к гладкой стене и стал осматриваться кругом.

В помещении, нескончаемо-огромном, царил полумрак, все границы пропадали во тьме, лишь откуда-то снизу светили факелы, рассыпая красноватые блики. За краем зияла новая пропасть, а напротив, метрах в пятидесяти, раскинулись полукругом отвесные трибуны, образуя гигантский зрительный зал. Тысячи глаз глядели на меня - кто с интересом, кто с откровенною скукой - из пропасти тянуло гарью и затхлым духом, я был растерян и вовсе не понимал теперь, чего от меня хотят.

"Это мой замок! - раздалось вдруг в ушах оглушительным скрипом, грохотом, лязгом, - Мой, и ты у меня в руках. Посмотрите, - голос разносился, как небесный гром, обращаясь ко всем сразу, - посмотрите и поприветствуйте гордеца!"

Раздались вялые хлопки, я обводил взглядом ряды зрителей, замечая там будто и знакомые лица, и вжимался все сильнее в холодный камень. Это и есть мой вызов, хорохорился кто-то внутри меня, но другой, трусливый и жалкий, бормотал неразборчиво про расплату и воздание по заслугам. Каким-то третьим зрачком я словно видел себя со стороны, различая заострившиеся черты, капли пота на лбу и гримасу мучительного раздумья. Сообразить, что к чему, было непросто, я не мог понять этих фокусов с пространством, разобрать, где правда, а где оборотная сторона - чей-то зловредный вымысел, коварная ловушка. Решимость, которой я щеголял когда-то, растворилась бесславно, следы ее стерлись, да и мутная взвесь никак не опускалась, путая все мысли.

"Защищайся, гордец! - вскричал вдруг голос и злобно захохотал, - Защищайся, посмотрим, на что ты способен!" Я судорожно сглотнул, широко раскрыл глаза и сжал кулаки. Решающий миг приближался, это было ясно; я ждал его и дождался наконец, ко времени или нет. Он представлялся мне совсем иным, но не всегда получается так, как хочешь, да и к тому же - мне ли не знать, сколь изменчивы бывают знакомые формы, переиначиваясь негаданно, без предупрежденья и спроса...

Снизу выстрелила петарда и прочертила полукруг, рассыпая искры. Потом она погасла, зашипев смрадным дымом, а передо мной, будто повинуясь знаку, тут же замелькали какие-то тени, проносясь все ближе и порою чуть не задевая волосы и одежду. Вот оно, началось, подумал я заполошно, вскочил на ноги и в ужасе замахал руками. Это разъярило нападавших, в которых я с отвращением узнал крупных летучих мышей, они заметались быстрее, набрасываясь и гадко попискивая, подбираясь все ближе и ближе. Я отмахивался, как мог, стараясь удержаться на ногах и не сползти к краю, за которым была новая бездна. "Давай, давай..." - подгонял голос с каким-то едким торжеством, и теней становилось все больше, они выпархивали сверху и пикировали прямо на меня, атакуя бесстрашно и бездумно. К горлу подкатывал горячий комок, хотелось просто упасть на пол и завыть от ужаса, но я не падал, я уворачивался, стиснув зубы, заслоняясь ладонями и локтями.

"Смотрите, смотрите, - рокотал голос, - он попался, купился!" Зрительские ряды зашевелились, там наметилось оживление и послышались смешки, а я продолжал отбиваться от летучих призраков, метящих мне в голову. "Это ж все чучела, чучела и пустышки, только ребенок может принять за чистую монету", - загремело обличающе, и по трибунам пронесся вздох разочарования. Какие ж это чучела, хотелось крикнуть мне, все взаправду, они наступают, вот царапины и кровь на руках, - но слова застревали в горле, я будто знал, что мне не поверят все равно. Было обидно и жаль себя, было противно и мерзко, я не мог понять, кто придумал эту забаву и зачем. Тут одна из мышей вцепилась мне в воротник, я сорвал ее со страшным воплем, и вопль, сгустившись, отразился от стены и толкнул меня к обрыву, к отвесному краю. Я закричал вновь, стараясь ухватиться руками хоть за что-то, но опоры не было и не было защиты, мыши шелестели перепонками у самого лица, ужас и гадливость захлестнули душным туманом, в котором ждали, я знал, падение, обморок и вновь невыносимая боль.

Так и получилось. Следующая ступень не отличалась от предыдущей, удар был так же силен, и так же остро пронзил все тело. Постанывая и хрипло дыша, весь в липком поту, я с трудом сел и привалился к стене. Трибуны успокоились и смолкли, лица напротив не выражали ничего, кроме вежливой скуки, там и тут я видел снисходительные ухмылки и плохо скрытые зевки. У них антракт, подумал я с тоской, они наверное знают всю программу наперед, а битва с мышами, отчаянная донельзя, быть может и не имеет для них никакого смысла. Со стороны небось даже и тени не разглядеть как следует, и поди теперь опровергни этот поклеп про чучела - доказательств у меня всего ничего, только ссадины и засохшая кровь, и ведь уже и не убедишь, что их не было раньше... Я морщился от бессилия и ощущал себя достойным презрения. Вызов не получается, мелькнула растерянная мысль, со мной играют бесчестно, как будто совсем нет правил. Да, никто не обещал, что будет по-другому, но и так мне не нужно, я отказываюсь, я выхожу...

"Бесчестно", - сказал я хрипло и не услышал сам себя. "Выхожу..." - произнес я отчетливо и громко, но лишь невнятный лепет нарушил тишину. "Что, что, что? - раздалось под сводами, - Защищайся, гордец!" В тот же миг маленькая деревянная стрела оцарапала мне лицо, в руках оказался меч из шершавой фанеры, и я принялся отбиваться от шайки хищных гномов, подступающих с обеих сторон с луками и дубинками.

Это могло б быть смешно, но было, поверьте, совсем не смешно. Острые наконечники кололи всерьез, и я испугался вновь - ведь мое орудие не причиняло никакого вреда. Даже зрители будто притихли и затаили дыханье, но тут голос вновь заклокотал, ввинчиваясь в уши: "Смотрите, смотрите, он опять за старое..." Пот заливал мне глаза, я утирался рукавом, махал бесполезным мечом и ругался сквозь зубы, уворачиваясь от стрел и ударов, а громовые раскаты раздавались один за другим. "Он охраняет свои земли, - неслось со всех сторон, - но от кого? Не от тех ли, с кого и так нечего взять? Им и самим нет никакого прока, а ему кажется, что все взаправду! Посмеемся над ним - ха-ха-ха..." Ха-ха-ха, вторила послушная аудитория, публика уже вновь покачивала головами и вздыхала разочарованно, а некоторые даже вставали и исчезали или просто отворачивались в сторону. Я понимал, что скоро ко мне потеряют всякий интерес, и отчего-то страшился этого больше всего на свете. "Их и самих-то нет, - не смолкал голос, - их нет, а он машет, как заведенный. А случись настоящие - небось сразу и побежит..." Ха-ха-ха, подпевали зрители, дыхание с хрипом вырывалось у меня из груди, и сердце бухало, словно сердечный молот, а подлые гномы оттесняли к краю и орудовали палицами с удвоенной силой. "Они настоящие!.." - завопил я отчаянно, не желая мириться с несправедливостью, и тут кто-то дал мне под колено, другие приноровились и толкнули в бок, я опять полетел вниз в тошнотном головокружении, и очнулся от все той же боли, полулежа на скользком камне...

Так продолжалось целую вечность - падения и дурнота, нестерпимая боль и холодный мрамор. Я был игрушкой, беспомощной щепкой, которою вертели, как придется, в угоду изощренным капризам. Новые и новые мерзости повергали в отчаяние и ужас, порою казалось, что близка уже и самая настоящая гибель. Я сражался из последних сил, зрительские ряды пустели понемногу, а голос дребезжал и гремел железом, осмеивая меня прилюдно и не желая поверить ни одному моему крику.

Противники становились все изощренней - право, чья-то фантазия расстаралась не на шутку. Время текло и не имело конца, в подземелье проходили будто целые века. Одни отчаяния сменялись другими, пропадали, потом возвращались вновь; мысли то скакали суматошно, то текли едва-едва, утеряв всякую прыть. Сначала я искал в происходящем какой-то смысл, пытаясь сообразить, куда же ведут ступени и что будет, если добраться до самого дна. Быть может достигших его пускают в ряды напротив, и это - почет, награда, если не сказать победа? Или же там, на дне, лишь бесславный финал, запустение и забвенье? В редкие минуты передышки я всматривался в лица, белеющие в темноте, пытаясь поймать чей-то взгляд, уловить сочувствие, если уж не поддержку, но сочувствия не было и в помине, надежда таяла, не оставляя следа, а потом я разуверился вовсе, осознав со всей безысходностью, что сидящие на трибунах никогда и не бывали по эту сторону, они из другого теста, и их равнодушие - не наигранная маска, как бы мне ни хотелось думать по-другому. Тогда я понял, что никакого смысла нет и не может быть, что все мученья напрасны и не ведут ни к чему, и тут же толпа напротив сделалась ненавистна мне, как и все кругом, как надменный черный пеликан, как голос, рвущий душу на куски, и как злобная нечисть, что наступает со всех сторон.

Мне пришлось привыкнуть к бессилию и испытать, не раз и не два, вязкий удушающий стыд. Меня выставляли посмешищем - во всей подробнейшей сути - казалось, когда-то я уже представлял себе такое, но тут все было страшнее во много крат - и мучительней, и безысходней. Твердо решив держаться до конца, я бился и бился, отстаивая пядь за пядью и тут же теряя их навсегда. Отчего-то остановиться было невозможно, хоть все резоны давно сошли на нет. В физической боли выявились оттенки, я научился различать их и раскладывать по полочкам, словно соизмеряя наказания с мнимой виной, придуманной из ничего. Я даже признал нескончаемость страдания и смирился с нею, но вот бессмысленность его ранила сильней и сильней. Словно гигантский нарыв рос у меня внутри, а публики становилось все меньше - там и сям зияли пустые места, словно слепые глазницы. Наконец лишь единицы остались в каменных креслах, а очередное паденье вышибло из меня всю душу, весь ее последний жалобный стон - и тогда что-то лопнуло будто, лопнуло и разлилось свинцом в закостеневшем теле. Я лег на спину и уставился вверх, в тьму, в неразличимый купол, не имея более ни сил, ни страха. Даже для ненависти не осталось места в душе - мое естество было выжато до последней капли.

"Он наш, он сдался!" - возликовал голос, и, вторя ему, послышались жидкие хлопки, но я не слушал, словно отгородившись прозрачной стеной. Не могу, вертелось в голове, кончено, это мой предел. Я все понял про копии, я разгадал вашу шутку, не так уж сложно в конце концов, но доказывать мне нечего больше, и больше нечем бороться. Вызова не получилось, мир сильнее меня - вот вам пожалуй и ответ. Я не верил ему, каюсь, но теперь, теперь...

"Четырнадцать ступеней! - бушевал голос, отражаясь гулким эхом, - Четырнадцать ступеней - вот его цена! Прямо скажем - немного, недостойно, ничтожно! Что скажешь, гордец - сдаешься навсегда? Или встанешь, как подобает настоящему смельчаку?"

Я лежал, не двигаясь и даже не поворачивая головы. К свинцу во всем теле добавилась могильная сырость, исходящая от камня подо мной, мышцы застыли, и мысли застыли, словно скованные вечным льдом. "Отвечай! - не отставал голос, - Отвечай и не уходи от возмездия, беспримерный трус!"

С огромным трудом я разлепил губы и проговорил заплетающимся языком: "Я не трус. Я не встану. Я проклинаю вас..." Слова были едва слышны и мне самому, но хитрое эхо тут же разнесло их во все стороны, добавив страсти и надрыва. Звуки метались, наталкиваясь друг на друга, беспомощные, как мольбы. "Ха-ха-ха", - зашелся в смехе весь зал, зрители веселились, сбросив оцепенение, будто узрев наконец что-то по-настоящему забавное. "Он проклинает нас! - передразнивал голос с невыразимым презреньем, - Проклинает и предает анафеме! Это как раз на него похоже, это то, что он умеет делать лучше всего... Что ж, довольно фантазий - он и сам мог бы придумать не хуже. Проверим теперь, кто он таков на самом деле!"

Где-то вверху застрекотали невидимые трещотки, постепенно обращаясь барабанной дробью. На трибунах затопали тысячи ног, отбивая торжественный ритм, факелы вдруг погасли и наступила полная темнота. "Открой глаза! - завопил голос, и я понял, что веки у меня и в самом деле сжаты, - Открой глаза и возьми настоящее оружие!"

Я сделал, как мне сказали, и стал осматриваться, моргая и привыкая к яркому свету. Силы вернулись вдруг, хоть и не все, и не сразу. Вокруг высились знакомые уже колонны самого верхнего зала, где не было теперь ни одной посторонней копии. Я стоял в центре, довольно далеко от края без стены, а у моих ног валялся блестящий предмет.

Неужели... - подумал я оторопело, наклонился, зыркнув по сторонам, и взял его в руки. Это и впрямь оказался револьвер - настоящий, с длинным дулом, но побольше и потяжелее моего кольта. В его реальности не возникало сомнений, я крутанул барабан и увидел, что он полон патронов. Меня вдруг сотрясла нервная дрожь - что ж, будем квитаться, подумал я лихорадочно, квитаться или отстреливаться до конца. Шанс еще есть, пережитое в подземелье можно перечеркнуть, если уж не забыть. Надо мной смеются - но не слишком ли рано?.. Стало ясно, что теперь все пошло всерьез, без фокусов и шуток. Я щелкнул предохранителем, обхватил рукоятку обеими руками и стал осторожно поворачиваться кругом, высматривая врага.

Враг появился все из той же стены справа. Два человека в свободных плащах с капюшонами, неуловимо похожие друг на друга, вели третьего со сведенными за спиной руками и черной повязкой на глазах. Уж он-то точно был мне знаком - не мой ли это очередной двойник, спросил я себя в растерянности, но потом заметил, что мы разного роста, человек с повязкой был выше на полголовы. Стихшая было барабанная дробь вновь усилилась, сделалась резче и суше, пленника подвели к колонне в пяти метрах от меня и прислонили к ней спиной. "Страхи в сторону, пусть сбудутся мечты!" - прогремело с потолка. Я глянул внимательнее и понял со всею ясностью, что передо мной не кто иной, как Юлиан.

"Стреляй", - сказал голос буднично, без обычного своего напора; слово разнеслось тысячей перевертышей и затихло умирающим "ай-ай-ай". "Стреляй! - повторил он через несколько секунд, уже с грозным нажимом, - Убей его, он твой!" Юлиан стоял, чуть припав на одну ногу, иронично осклабясь и будто вовсе не понимая, что происходит. Ну да, куда ж ему, у него и воображения не достанет, чтобы представить себе такое, подумал я мельком, сжимая револьвер онемевшими пальцами. Двое стражей расположились по бокам неподалеку от пленника и глядели на меня надменно и строго.

"Ну же!" - хлестнул по лицу свирепый окрик. Стражи медленно распахнули плащи, достали из-под них взведенные арбалеты и направили мне в грудь. Во рту мгновенно пересохло, я понял, что сейчас все кончится и кончится очень страшно. Мысли замелькали, засуетились, сбились в беспорядочную кучу. Жажда мести накатывала горячей волной, хотелось победы и хотелось правоты, но тут же сомнения сковывали разум, и цена чужой жизни душила тяжким бременем, справиться с которым отчего-то не было сил. Я ощутил каждым своим нервом, что времени на раздумья больше нет, почувствовал, как скатывается в никуда последняя секунда, понял с неумолимой ясностью, что не могу ничего решить - и будто со стороны услышал свой собственный крик. "Беги, Юлиан!" - вопил я отчаянно и палил вверх и вбок, по стенам, по колоннам, в высоченный сводчатый потолок, куда угодно, только чтоб не попасть ни в жертву, ни в стражей, замерших с арбалетами в руках. Пули свистели и рикошетили от камня, барабанная дробь сделалась нестерпимой, а потом грянул далекий гром, что-то взорвалось в моем мозгу, содрогнулось и раскололось, не причинив однако никакого вреда.

Глаза открылись и заморгали часто-часто, словно не веря сами себе. Гулкий зал, стражи и Юлиан исчезли, как обморочное виденье, никакого револьвера больше не было в руках, и пустота не манила отблесками горящих факелов. Я вновь стоял на океанском берегу, наваждение спадало понемногу, сознание очищалось и стихала дрожь. Все осталось, как было. Те же волны захлестывали мне ноги, рокот прибоя одушевлял пространство, и пеликаны бросались в воду, охотясь, лишь тот, что владел мной, сидел теперь неподвижно и смотрел, не отрываясь, словно желая проникнуть в душу каким-то изуверским прибором, от которого ничего не скрыть.

Я переступил с ноги на ногу и чуть не упал, потеряв равновесие, мне было плохо - плохо и страшно. Стало ясно, что воевать больше не с кем, но это не успокоило вовсе - как раз наоборот. На руках не осталось ни крови, ни царапин, но я помнил недавнюю боль всем измученным телом, помнил униженье и стыд, растерянность и насмешки. Ни одна пуля не задела меня, но их рикошетный визг навсегда въелся в память. Было ясно, что меня обыграли и провели. Мне казалось, я постарел на десяток лет, побывал на войне и лишился накопленных сокровищ. Совсем другие люди бродят теперь в моих владеньях, а мне наверное больше нечем владеть, да и что делать с накопленным, если в любой миг может нагрянуть неумолимая сила, способная смять, извести, уничтожить…

"Что это было? - спрашивал я себя безмолвно, а потом произнес и вслух: - Что? Что это было? - и еще подумал с оторопью и беспокойством: - А что же будет теперь?"

"Ты смирил гордыню?" - раздалось у меня в ушах вместо ответа. Голос вновь говорил со мной, слова звучали веско и раздельно, словно падая с высоты и застревая в плотном песке. Я молчал, не желая ничего отвечать. Его вопрос был бессовестной шуткой, как наверное и все, что случается на этом берегу, словно в малой части мира, населенной большинством, не знающим пощады. Вот только берег не мал, он огромен, и горизонт бесконечно далек - знают ли они об этом? Я больше не в замке и не под замком, я вновь на свободе - у океана, на пронизывающем ветру. Что это значит - я помилован, отпущен? Или же изгнан - с позором и навсегда?

"Четырнадцать ступеней! - язвительно пророкотал голос и потом проблеял, передразнивая мой отчаянный крик: - Беги, Юлиан!" Я молчал, свесив голову понуро, а он повторил, леденея с каждым звуком: "Ты смирил гордыню? Отвечай, не медли!"

Меня передернуло. Я вспомнил, как брел сюда, исполненный нетерпеливых ожиданий, наивный и не знающий еще, что все усилия расчитаны наперед, и даже случай бессилен изменить уготованный итог, - вспомнил, сдавленно застонал и закрыл лицо руками. Негодная копия, подумалось вдруг, а мой мучитель подытожил довольно: "Молчишь! Молчишь и точка. Бывают вопросы, на которые не нужны ответы. Но вот тебе другой, не из таких: теперь ты знаешь, кто я?"

"Нет", - ответил я, сглотнув вязкую слюну, ответил чуть слышно, только чтоб не подумали, что я онемел от стыда или страха. Вновь все смолкло, безмолвие повисло над берегом, простираясь на многие мили. Я подумал уже, что разговор окончен навсегда, но тут голос зазвучал опять, подтверждая: "Ты не знаешь... - растягивая многоточие с жутковатым присвистом и обрывая его внезапно новым вопросом, полным скрытой угрозы: - Ты не знаешь, но ты верил что я существую?"

"Да! - поспешил я признаться, не успев даже подумать, так ли это, роясь судорожно в завалах памяти, словно страшась поймать себя на невольной лжи, - Да, да, да..." - а голос уже рокотал недоверчиво: "Верил всегда? Всегда?"

"Да", - повторил я негромко, чувствуя, что сползаю в пропасть, сжимаясь внутренне, словно в предчувствии падения на скользкий камень, и тут же в ушах прогремело обвинительно: "Ты лжешь!"

Он был прав, и нечего было возразить, я хотел отвернуться и не мог, снова утеряв способность двигаться, а пеликан вдруг крикнул резко, властно, недобро, будто подавая сигнал, и тут же у меня перед глазами замельтешило что-то стремительной каруселью. Я съежился и похолодел, подумав о летучих мышах, но нет, на этот раз мелькало разноцветное, а не грязно-серое, передо мной проносились картины моей собственной жизни подобно кадрам немого кино - от нынешней точки бездумного восхождения назад, к "секрету", как к маленькой хитрости, заведшей в тупик, потом - к торжествующему Юлиану, к Вере, способной на визгливые ноты, к лицам сослуживцев, косящихся обвинительно, и дальше - к университету и комнате у стадиона, к чьей-то угрюмой фигуре, бесцельно слоняющейся из одного места в другое, неловкой и не знающей, куда себя деть.

"Смотри, смотри, это и есть ты, - скрежетало у меня в голове, - укажи мне, если не солгал - где твоя вера, где твое бравое знанье?.." Мурашки ползли у меня по коже, я видел, что мне вовсе не во что ткнуть пальцем. Пленку вновь отмотали вперед и пустили помедленнее, чередою проплывали мои судорожные метанья от встречи к встрече, нагромождение препятствий на своем пути и преодоление их с невероятным усилием, досадливые жесты глядящих со стороны и их недоумевающие взгляды... Сразу вспомнилось подземелье, ряды одинаковых лиц, насмешки и равнодушные глаза, но тут лента остановилась, явив начало, обратившееся финалом - мою дорогую Гретчен, оторопевшую и растерянную, передающую мне свое открытие, будто сдаваясь чему-то, на что мы замахнулись так самонадеянно, не расчитывая силы, не думая о возмездии.

"Посмотрим, посмотрим", - приговаривал голос, и камера надвигалась на мою сестренку, заполняя ею весь кадр. Мы стояли лицом к лицу, глядя друг на друга и не глядя, чувствуя и не чувствуя один другого, занятые будто каждый своим, но горевавшие об одном и том же. "Никто не будет... как ты... себя сам..." - вновь шептала она мне. "Четырнадцать ступеней... боль... пули в никуда..." - шептал я в ответ, и нечего было добавить, между нами зияла пропасть, и мы оба сознавали бессилие слов.

"Посмотрим, посмотрим... - звучал во мне скрежещущий металл, - Она-то знала, только тебе не говорила, невежде. Где, где твоя вера?.." Картинка сменилась наконец, и пропасть исчезла. Гретчен теперь была со мной, мы казались неразделимым целым, восставшим против всего света, против голосов и равнодушных трибун, против лжи и чужеродной сути. Мир словно застыл на месте, целую секунду я пребывал в безмятежности и покое, а потом снова ударил медный гонг, все рассыпалось и разлетелось в клочья.

"Ты солгал мне! - загрохотал голос, сминая меня и пригибая к земле, - Солгал, и тебе не будет пощады! Кто слаб - тот слаб, что не доказано в свой срок - то зыбыто!.. Четырнадцать ступеней - оставляем как есть. Ты все ответил себе сам!"

Собрав все силы, я хотел выкрикнуть что-то, но язык не повиновался мне. Невидимый проектор вновь заполыхал ртутным светом, и кадры перед глазами заскользили, задвигались все сразу, соединяясь друг с другом причудливыми нитями, замыкаясь сначала в фигуры с переизбытком острых углов, как в черные кляксы на серо-голубом фоне, а потом - в общий контур, в непрерывный бесконечный путь. Теперь-то я знал, почему пеликаны прилетели целой стаей - и подмечал с минутным тщеславием, что, бросаясь из стороны в сторону, тоже можно достичь чего-то, хотя бы и одним количеством - но тщеславие мелькнуло и пропало, сменившись глухой тоской. Я вспомнил каменные ступени, униженье и бессмысленную боль, вспомнил отчаяние и ужас, ждущие любого, попавшего в сводчатый зал с хитрым эхом, увидел вновь, будто в остановленном кадре, себя, тратящего выстрелы впустую, и понял вдруг, что все мои цели бесконечно далеки, а сам я слаб и попусту самонадеян. У меня словно вынули линзу из глаза: очертанья внезапно обрели четкость, а предметы - свой обычный размер. Намеренья спутались в бестолковый клубок, страх и стыд вернулись на облюбованные места, я был брошен всеми и совершенно никому не нужен, а мой секрет - высмеян и оболган, вывалян в пыли и позабыт в стороне. Как-то сразу стало ясно до слез, сколько рыхлых пространств нужно пересечь для достиженья любой малости, сколько ложных путей ждет на каждом шагу, и как ничтожно пройденное уже - можно сказать, что и не заметно вовсе.

Да, соглашался я со своим мучителем, на иное нет и не может быть расчета. Кто глуп - тот глуп, что не доказано в свой срок - то упущено навсегда, а что доказано, пусть не тобой, с тем уже бесполезно спорить. Да, хотелось крикнуть теперь моей милой Гретчен, да, ты права тысячу раз, просто мы были так слепы, что не замечали этого, играя в свои игры, придуманные еще в детстве. Да, мне нечем тебя утешить, и другие не подскажут рецепта - им вообще нет до нас дела, они видят все так, как смотреть невозможно, ибо можно задохнуться от скуки. Но они не задыхаются, и это не их вина - просто им достаточно увиденного, и предложение устраивает вполне - а что до нас, то ни один из них не виноват, что мы отделены непроходимою пустотой, и наш удел - тратить слишком много сил, чтобы сблизиться с ними хоть на малость, хоть на короткий шаг. Но не тратить нельзя, пусть мы презираем их сонную сытость и слепоту - иначе одолевает центробежность, и поручни вырываются из рук. Среди одиночек слишком разреженно и страшно - вновь и вновь мы сомневаемся и отступаем назад, надеясь, что со стороны не видно, но как же видно, оказывается, со стороны, и как же мы смешны, неловки, жалки...

Я смотрел сквозь серый свет в угольные зрачки того, кто выбрал меня, и слезы текли по моему лицу, не примиряя и не принося облегчения. Пеликаны охотились, ликуя незнакомой жизнью, земля уходила из-под ног, а Гретчен поворачивала ко мне лицо, и я ласкал ее запретными ласками - все было можно, потому что запрет придуман теми, кто враждебен нашим душам и не огорчен ничуть отсутствием вопросительных знаков. Им не нужно надеяться и спасаться в фантазиях, их устраивает все, как есть, когда-то они заманивают нас на берег океана, куда прилетает твой черный пеликан и скрежещет по стеклу - и ты обретаешь то же знание, которым так сильны прочие, даже и никогда не бывавшие здесь. Ты обретаешь его и отбрасываешь прочь - будто спасаешься, обжегшись, непригодный ему, неподходящий, ненужный - и понимаешь, что это навсегда, опроверженья нет и не может быть. Ты думал, что можешь все, грозят тебе пальцем, проживи же по чужой воле - хоть сон, хоть целую жизнь - проживи и отбрось иллюзии, довольно обманывать себя. Вот твой предел, говорят тебе, когда уже видишь, что не способен на большее. Это - жизнь, говорят тебе потом, ты просто ее не знал... А химеры ранят всерьез, хоть никто и не верит, и одиночество безбрежно, и каждая ступень - это страшная, страшная боль... Пусть кто-то называет взрослением, но мы-то видим, что это лишь уловка, чтобы отобрать надежду, мы не можем взрослеть, как взрослеют они, ведь и они не умеют стать с нами наравне, и им не оказаться наедине с бушующей стихией, глядя в зрачки известно кому. Не оказаться может быть никогда, до самой смерти, а мне ведь еще столько осталось жить, и как же теперь жить с этим?..

Ветер засвистел бравурный марш, где-то вновь затрещали барабаны, и растерянная мысль пропала, не кончившись ничем. Свет вдруг померк, заслоненный гигантской тенью - черный пеликан взлетел и распластался надо мной, все увеличиваясь и увеличиваясь в размерах. Я затравленно озирался, в ужасе глядя на огромные крылья и кривой чудовищный клюв, готовый обрушиться и сокрушить, а пеликан издал воинственный клич и завис на мгновение, сжимаясь в пружину, изготавливаясь к броску. Тогда я закрыл глаза, не в силах даже закричать, а потом неведомая сила оторвала меня от земли и перевернула в воздухе. "Теперь ты веришь в мою власть?" - зазвучало у меня в голове дребезжащим железом, и я изыскивал последние силы, чтобы заставить язык сознаться обреченным "да", но услышал вдруг в изумлении, как что-то или кто-то внутри упорствует безрассудно: "нет, нет, нет!" - бросая последний вызов, так и не научившись сдаваться ни на одном из ста сорока четырех полей - и как сам я, помимо собственной воли, произношу нелепое "нет" запекшимися губами. Снова раздался громовой хохот, будто ссыпались камни по жестяной трубе, а потом что-то засвистело в воздухе, обожгло мне щеку раскаленной плетью, и я нырнул в колодец, кувыркаясь, как в ярмарочном колесе, тщетно пытаясь ухватить ускользающий проблеск сознания, шепчущего что-то знакомое, далекое, безумное.

	contents

© Vadim Babenko.
All rights reserved.