The Black Pelican Part I Chapters 10-12

contents

Рассмотреть наше новое прибежище снаружи мне удалось только утром, когда сонный и вялый, с ломотой во всем теле, я выбрался из спальни, с трудом отворил входную дверь, намучившись со ржавой задвижкой, и глубоко вдохнул влажный воздух, пахнущий, как и вчера, солью и морской гнилью. Океан мерно шумел метрах в ста от меня. Я побрел к нему, волоча ноги в светло-сером песке, пересыпанном обломками раковин, дошел до самой линии прибоя и только там оглянулся, словно пытаясь прочитать по своим следам, клинопись которых, пришлось отметить с сожалением, вышла бессвязной, не стоящей внимательного взгляда. Позади стояли два дома - один сгоревший, полуразваленный, бессильно чернеющий угольным остовом, и второй - недавно отстроенный, свежевыкрашенный и неприветливо-хмурый, как близнец, которому больше повезло. Оба они были типичными южными резиденциями - одноэтажными, приземистыми и длинными, - но если в первом угадывалась какая-то изощренность линий, то второй казался совсем уж незатейливо-грубым, словно в отместку за собственную бренность, за свидетельством которой не нужно было далеко ходить.

Я был один на берегу, и два дома, будто сцепленные вместе, возвышались одни перед целым светом - глаз не различал другого жилья в обе стороны до самого горизонта. Песчаный берег поднимался от воды ровной пологой полосой, переходя в поросшие травой волнистые дюны, что начинались почти сразу за сгоревшим домом-собратом. Далеко на юге угадывалась большая коса, дерзко врезавшаяся в океан, но ее было не рассмотреть, очертания расплывались, и через несколько минут хотелось спросить себя - уж не чудится ли? Я тряхнул головой, еще раз жадно вдохнул океанский ветер и неторопливо зашагал назад.

Накануне вечером, едва оправившись от потрясения, мы кое-как распаковали поклажу, побросав в углы большую часть вещей, и сели ужинать на скорую руку. Гиббса не было с нами - войдя в дом и убедившись, что все там в порядке, он взял из стенного шкафа короткоствольный карабин и исчез в темноте. Я вопросительно посмотрел на первого Кристофера, у которого время от времени подергивалась щека. "Сову убить пошел", - хмуро процедил тот, разыскивая что-то в карманах куртки и не глядя на нас. "Так уж и убить?" - недоверчиво спросила Стелла. "Ну или гнездо разорить... Тебе-то что за дело?" - повернулся он к ней, и Стелла виновато замолчала. "Ладно тебе, успокойся, - примиряюще проворчал Кристофер II. - У всех, видишь, душа не на месте, ты не один тут такой. Не в городе, небось - тут, знаешь, люди пугливые..." - и потом еще долго бормотал, что сове - ей деться некуда, как не станет здесь у нее гнезда, так она и улетит куда подальше искать другие, запасенные когда-то, а новое тут строить не будет - уж ясно, что место нехорошее, и покоя ей не дадут. Я едва слушал его, унесясь в свои мысли, представляя большую белую сову, оторопевшую в ужасе при виде разоренной обители - как и мы оторопели, застигнутые врасплох ее зовом, как наверное может оторопеть каждый от нежданного сюрприза - очень редко когда хорошего. Кажется, я начинал понимать угрюмую логику здешнего мира: от сюрпризов никто не застрахован, так что лучше подбрасывать их самому, чтобы опередить прочих и не оказаться сбитым с толку неожиданностями, от которых не увильнуть, которые на каждом шагу. Натыкаясь на них нельзя не попасть впросак, но можно в отместку тиранить своими, как бы состязаясь: кто устанет первый? Трудно сказать, как потом распознать победителя, ясно лишь одно: горе тем, кто не умеет удивлять...

За ужином говорили мало - все очень устали, и каждый думал о своем. Женщины суетились на кухне и носили скудную еду, а Кристоферы по-хозяйски развалились на стульях, явно чувствуя себя как дома. Они больше не стеснялись своих пистолетов - на поясах у каждого висело по кобуре с торчащими оттуда черными рукоятками, что придавало им зловещий вид, несмотря на добродушно-туповатые деревенские физиономии. Их осанка стала внушительнее, и в движениях появилась скрытая готовность - наверное, оружие всегда придает веса, так что я с гордостью вспомнил о своем кольте и о самом секрете, ощущая горячую волну у затылка и мгновенно возносясь в сознании над спутниками, наивно полагающими, что видят меня насквозь, не знающими и не желающими знать двойного дна, грозной причуды, жутковатой игры. Так легко обмануться при поверхностном взгляде, думал я, обозревая себя со стороны, мысленно щурясь в уходящий конус ствола, следя за Юлианом, не подозревающим о возмездии, - но тут же обрывал неуемное бахвальство, вспоминая, что другие - хоть эти вот, сидящие за столом рядом со мной, - тоже горазды на хитрость. Никого нельзя сбрасывать со счета - в конце концов, я сейчас в их руках, и никто не знает, зачем они повели меня с собой. Так что неизвестно, кто достоин посматривать сверху и на кого, шептал я неслышно, гоня прочь самонадеянность и сверля глазами Кристоферов, безмятежно зевавших и, казалось, не способных ни на какое коварство. Но меня было не убедить так просто - и я еще раз дал себе слово оставаться настороже, глядеть по-возможности зорко и не болтать лишнего.

Ночью ко мне опять пришла Сильвия. Я не ждал ее, полагая, что ей будет не до меня после утомительного похода, да и мне самому хотелось только спать и спать, не просыпаясь до следующего полудня, но что-то внутри возликовало, едва я, еще не вполне вынырнув из сновидения, почувствовал рядом ее тяжелое тело. Сильвия впрочем была отстраненна и задумчива, будто вовсе и не зная, где она, и зачем здесь я. После торопливых ласк она попросила сигарету и отсела на край кровати, завернувшись в одеяло, как большая птица с грустным наклоном взлохмаченной головы. Мы молча курили, далекие друг от друга, а потом она заговорила монотонно и безучастно, рассказывая незначимые вещи, раскрывая свои владения, но не пуская в них дальше неприветливого порога, словно давая посмотреть издали и не заботясь ничуть о приглядности обозреваемого.

Оказалось, что она содержит небольшой ресторан на окраине города, прямо у главной дороги - я должен был его видеть, когда въезжал в М., но наверное не обратил внимания. В ресторане всегда полно народу, но еда отвратительна - на поварах экономят, ведь клиентура все равно состоит из одних приезжих. К тому же и прислуга подворовывает, и Сильвия порой ловит за руку особо наглых, но что сделать - так принято в этом городе, где давно уже нельзя никому верить на слово, как впрочем и в других местах - по крайней мере, в тех, в которых она бывала. Ей нужна компаньонка - а где найти хорошую компаньонку? Разве что предложить Стелле, но и ту она знает без году неделя - никогда нельзя быть уверенным в этих гордячках из обедневших семей...

Я хотел ее еще, хотел владеть ее телом, забываясь в объятиях и пылкой неге, но слова возводили барьер, перенося нас обоих из спасительной темноты в скучный мир дневных тягот и забот, так что я думал с тоской, что наверное больше не прикоснусь к ней по-настоящему этой ночью. Наконец, заскучав, я прервал ее каким-то вопросом невпопад, и она замолчала, лишь посматривая искоса сквозь сигаретный дым. Время остановилось, словно сомневаясь, в какую сторону двинуться теперь, и мы казалось не могли пошевелиться без его команды.

"Нравлюсь тебе?" - спросила вдруг Сильвия, докурив. Я кивнул утвердительно. "Почему не говоришь? Боишься?" - поинтересовалась она. Я не нашелся что ответить. "Да, ты робок, робок, пусть и не новичок, - протянула она насмешливо, - ты не можешь повелевать, можешь лишь просить, хоть тебе самому наверное представляется по другому... - Она расхохоталась, - Признайся, видишь себя покорителем? Соблазнил меня, да? А я и не устояла, дуреха?"

Я хотел сказать правду, но Сильвия отмахнулась небрежно: "Да какая разница, не трать попусту слов - разве ты не видишь, что со мной тебе не тягаться? Тебе нужна не женщина, а подруга, я не гожусь, да и ты мне подходишь не очень, сказать по правде..." "Подруга?.." - начал было я обиженно, но Сильвия только посмеивалась, будто вовсе не желая меня слушать. "Что ты станешь делать с женщиной? - говорила она лукаво, - Мучать любовью? Это скоротечно, а к остальному ты не сможешь даже и подступиться. Чем ты заткнешь ей рот, когда она бранится? Где наберешься силы, чтобы скрутить ей руки и швырнуть на кровать, когда она холодна и не хочет знаться с тобой? Сможешь ли отвернуться к стене, когда она пристает с расспросами, не понимая, что ты хочешь молчать?.. Нет, ты не из той породы, ты спасуешь при первом же случае - станешь юлить и путаться, не умея проявить твердость, как могут те, к кому женщины тянутся, к кому они льнут... Признайся, так уже было? Ну, ну, признайся..."

Я молчал раздраженно, а Сильвия рассматривала меня, блестя в темноте глазами. "Обиделся, - рассеянно проговорила она, - нечего обижаться, я старше тебя, я тебя поучаю. А ты еще мальчик для меня, ты совсем еще глуп..." Она сбросила одеяло, встала с постели и прошлась по комнате нагая, едва различимая в ночном мраке - лишь от окна брезжил чуть заметный свет, не позволяющий видеть многого. Но и одного силуэта было достаточно, чтобы вновь грубо ее захотеть - я вскочил следом и бросился к ней, но она ускользнула неуловимым движением, оставив мне лишь пустоту. "Птица в клетке, птицы нет. Пуста ловушка, - услыхал я ее смех где-то сзади. - Поиграем в игру? Ну ладно, иди сюда..." - и она сама повлекла меня к кровати, сама набросилась на меня, не давая опомниться, нападая и заставляя подчиняться, а потом, пока я еще приходил в себя, отодвинулась, как ни в чем ни бывало, поправляя волосы, и вновь закурила.

"Хочешь знать, почему еще женщины тянутся не к тебе?" - спросила она деловито. "Нет, - покачал я головой, - что мне за печаль". "Ну и правильно, - согласилась Сильвия. - К тому же, кое-кому ты нравишься - тем, которым претит животное, пусть до поры. Если вывести тебя на свет, то ты такой пушистый, такой легковерный и безвредный... Кажется, что можно убедить тебя в чем угодно, даже придумывая о себе кучу небылиц. Можно наверное разжалобить тебя и жаловаться подолгу, можно врать напропалую, а ты и будешь слушать - не мудрено, что некоторых потянет прислониться, когда они сыты другим по горло. Подруги... Но не обольщайся, когда-то и они сбегут прочь - если только вы сами собой не расстанетесь раньше. В каждой подруге живет женщина, не забывай - те соки, что бродят, не смиришь до конца. Самые верные бросают порой, становясь вдруг похотливыми кошками, шарящими по сторонам... Знаешь с кем они уходят? - Опасайся улыбчивых. Твои подруги сбегают с улыбчивыми проходимцами, у которых только и есть, что жесткие усы и тигриная походка..."

Темнота чуть заметно пульсировала биением черной крови, в нее мягко падали звуки, очищенные от милосердной шелухи. Сильвия сидела на краю кровати, будто огородившись крепостной стеной. "Ты зла и разобижена, - сказал я ей, - на кого? Думаешь, все виноваты перед тобой? Это не ново, но я тут ни при чем". Она надоела мне, очень хотелось заснуть, но я не мог ее выгнать просто так. "В чем-то она права про меня и женщин", - подумалось с досадой.

"Вовсе я не зла, - спокойно ответила Сильвия, пожав плечами, - никто не виноват, но и я не причем, если все мерзости видны в открытую... А если про меня, то и я не лучше других. Посмотри, кто я по твоему? - она докурила очередную сигарету и повернулась ко мне затененным лицом, - Отчего я отдаюсь тебе - от страсти, от обреченности, от желания нового?.. Наверное, нелегко себе представить, что у меня больше нет желаний, и они есть, что лукавить, только я и сама уже не знаю их природы".

Ее тон изменился, повеяло усталостью, от которой у меня стали слипаться веки, но Сильвия не собиралась уходить. Она набросила простыню на плечи, завернулась в нее, словно улитка в раковину и сразу стала казаться беззащитной и хрупкой, хоть я и понимал, что это иллюзия, обманчивая донельзя. "Потерпи меня еще, - говорила она, - я сейчас не могу спать, я тебе расскажу... У меня были мужчины как ты, были и другие - не думающие обо мне, пользующие меня, как вещь, как игрушку. Таких, как ты, хотелось обманывать, а тем другим - делать больно, не заботясь об обмане, не прикрываясь ложью. Я швыряла им в лицо свои измены, и они сходили с ума от бессилия, иногда - били меня, унижая как могли, но я чувствовала свою силу, и они видели ее, не признаваясь в открытую... Я не зла, просто я не знаю, что думать... Какую силу я могу почувствовать в себе с тобой? Для нее нет названия, ее нужно объяснять долго и нудно, так что не хватит терпения и станет уже все равно. Потому-то я всегда предпочитала грубость - и оба моих мужа были настоящие мужланы, самодовольные и тупые. Я принадлежала им и видела их насквозь, но мне было радостно от себя, непокорной невольницы, тайной хозяйки. Со вторым я жила бы и до сих пор, если б он не свихнулся на всяких штуках, которые мне совсем уж не по нутру. Сам виноват - полюбил хлысты и уздечки, а я не лошадь, чтобы с таким смириться, есть пределы, за которые меня не затащишь. Потому я теперь одна - одна и не жалею, хоть это и тягостно, как ты конечно знаешь сам - знаешь, только мне не говоришь".

Она опять курила, запустив свободную руку в свои густые темные волосы, красивая и жестокая, жалкая в своих откровениях и свободная от жалости к другим. Ее убежденность раздражала - казалось, ей вовсе незнакомо сомнение, - так что хотелось оскорбить ее и сделать ей больно, но это было то, чего я не умел и чему не хотел учиться сейчас. Повисла вязкая тишина, настороженная упоминанием об одиночестве, стало тревожно и не хотелось лезть дальше в эти дебри, где, я знал, нет ответов, и - капкан на капкане. Но все же нужно было что-то сказать, чтобы разорвать молчание, и я спросил наудачу: "А как же Гиббс?" - не имея ничего в виду, просто гадая на пустом месте.

Сильвия опять повернулась и внимательно осмотрела меня, словно выискивая подвох, потом протянула руку и сжала мне плечо больно и зло, впившись ногтями. "Не говори о том, чего не знаешь, - сказала она холодно, - Гиббс - это оттуда, куда тебе нет хода. Это там, где страсть, где звериная тяга, а не робкая ласка. Жаль только, что большинство мужчин - такие скоты..."

Мы помолчали. "Если хочешь, я расскажу конечно, - вновь заговорила Сильвия через минуту, - Гиббс - это взрыв, это вулкан и смерч. Знаешь его полное имя? - Ну нет, я не могу тебе его открыть. Так вот, он такой, как его имя, все, что ты слышишь в нем..."

Я почувствовал, что меня зовут в другие тайны, про которые вовсе и не собирались упоминать. "Почему все вертится вокруг него?" - уколола иглой нечаянная мысль, но я и сам мог бы себе ответить, тем более что всякая ревность выглядела неуместной и соперничать было не с кем. Все же я провел ладонью по ее гладкому бедру, словно торопясь убедиться, что она еще здесь, со мной, но не получил отклика и отодвинулся к стене, насколько это позволяла узкая кровать.

"С Гиббсом у нас многое было, он еще девочкой меня соблазнил, когда и сам был подростком, - говорила Сильвия безучастно, будто пересказывая всем знакомый сюжет. - Брал меня с собой, мы уходили в дюны и занимались любовью на берегу океана - сначала он заставил меня и развратил, а потом уж я сама учила его, как нужно - женщины всегда умеют лучше. Я тогда была бесстыдной и ненасытной, он и сам оторопел поначалу, мне все было мало - я его измучила... У меня потом было достаточно мужчин, теперь-то я знаю, что есть куда поспособнее, но это все равно был вулкан - оттого, что первая страсть, и в ней целая жизнь, а потом уже только остатки не растраченного в первой, когда понемногу начинаешь жалеть и экономить. Так что я была влюблена в него по уши, а он меня терпел - от меня случалось много пользы, я была одна у него такая, остальные только шпыняли или висли на шее, как ненужный балласт. Однажды он прятался в дюнах целый месяц, много народу его искало - и домашние, и полиция, и еще другие, похуже, - а я носила ему еду, и ни разу никто не выследил. Он тогда сильно повзрослел - жался ко мне, когда я приходила, но рассказывать стал меньше, а к вечеру гнал от себя. Я всегда хотела остаться с ним, а он отталкивал, говорил - иди мол, хватятся, - я и брела себе назад сама не своя, но перечить ему не могла, знала: что скажет, то я и сделаю..."

Сильвия огляделась кругом и опять потянулась к сигаретной пачке. "Ты много куришь, - заметил я ей, но она махнула рукой: - Это я только здесь, в городе не так. А тут дюны давят, неуютно мне и остальным тоже, кроме может сам знаешь кого, но он все равно не признается".

"Ну и что, его так и не поймали тогда?" - вернул я ее к рассказу про Гиббса. "В конце концов нашли и поймали, - кивнула она, - потом отпустили конечно, но он многого натерпелся. С того-то времени и ко мне стал охладевать, я сразу почувствовала - видно понял, что и я не принесу ему удачи, даже стараясь изо всех сил. Потом-то я уже никогда так не старалась, а получалось получше..." - Сильвия невесело рассмеялась, но тут же шутливо потрепала меня по коленке и завозилась как шалунья-школьница. "Утомила тебя? - спросила она участливо, - Еще, еще потерпи", - и, не дожидаясь ответа, стала рассказывать дальше.

"Наконец, я стала стара для него - мне уже исполнилось двадцать три, - и он меня бросил. Просто прикрикнул и исчез - ничего нельзя было сделать, моя первая жизнь кончилась, и начались другие. Гиббс уехал из города, а мне было все равно, чем себя занимать - я вышла замуж в первый раз и много чего узнала про мужчин, гораздо больше, чем при нем. Даже злорадствовала иногда, да что толку - его не было, он не видел, а одной было скучно. Изредка до меня доходили слухи, но я не особо интересовалась - что было, то прошло, какая разница, - и только когда с ним случилось это, - Сильвия провела ладонью по лицу, - я почувствовала, что должна его видеть, будто снова время пришло - даже если и помимо моей воли... У меня уже был второй муж - и уже я от этого второго натерпелась всяких вещей, не знала, куда деться, и как-то раз собралась и пошла к Гиббсу, хоть боялась ужасно. Все от него шарахались, а я сама объявилась - он наверное был рад, хоть и не показывал вида, во всяком случае, не гнал меня и не кричал, как раньше. Я рассказала ему все - и про себя, и про мужа, - и Гиббс обещал с ним поговорить, так что вскоре тот примчался домой, собрал кое-что, на меня не глядя, и пропал навсегда, будто сдуло его. Я, признаться, несколько растерялась, но потом решила - мне-то что за печаль, это их мужские дела, пусть сами и разбираются, а с Гиббсом после того мы снова стали видеться..."

"Видеться - это как, как любовники или просто, ну, встречаться?" - косноязычно выдавил я из себя. Сильвия не поняла вопроса: "Ну как, как - и встречаться, и пообедать иногда, и как любовники, в чем разница-то? Он конечно опять мной завладел, но теперь уже не разбрасывался, как раньше - а нужна я ему была меньше, чем когда-то, и на счастливую звезду уже вовсе не походила. Наверное, прыти у обоих поубавилось, старше мы стали, спокойнее... - она передвинулась и села, опустив ноги на пол и опершись о колено одним локтем. - У него случались разные женщины, и я не очень-то монашествовала, но это, знаешь ли, не много значит - над другими можно смеяться, их можно водить за нос, и никто их них не понимает толком, чего он от меня хочет. Только Гиббс знает это всегда, потому и я с ним буду всегда, тут уж ничего не изменить".

"Почему ж ты со мной сейчас? - спросил я угрюмо, - Иди к нему и люби его", - но Сильвия отмахнулась небрежно: "Не глупи, я давно уже его не люблю. Он не делает для меня ничего, только все берет, а любовь кончилась тогда, в двадцать три... Ты тоже не обольщайся, - она вскинула голову, - я с тобой не оттого, что краше тебя нет. Подумаешь, захотела узнать, какой ты под одеждой, да услышать, как ты меня хочешь, а ты и не сказал ничего толком".

"Что уж тут скажешь..." - подумал я про себя. "Но я ведь нравлюсь тебе? Ты мной доволен?" - спросила она вдруг с искательными нотками в голосе. Я, не зная, что ответить, издал утвердительный звук, а Сильвия уже опять смеялась и возилась беспечно, прильнув ко мне мягкой грудью. "Я знаю, ты теперь хочешь Стеллу, - шептала она, щекоча губами, - ты хотел меня, а теперь ее - все вы такие. Но я не буду ревновать - я не ревнивая вовсе, а со Стеллой у тебя тоже получится, не сомневайся..." - и она внезапно выскользнула из моих рук и стала одеваться, шурша в темноте. "Ты еще придешь?" - спросил я, но она ничего не сказала, будто забыв про меня, и лишь бегло прикоснулась поцелуем перед тем, как уйти.

Утром я увидел, что мы остались втроем - Гиббс и Кристоферы куда-то пропали. Женщины накормили меня обильным завтраком и ушли к себе, пообещав, что скоро все вернутся, и тогда-то начнутся настоящие дела. Пока же я скучал, заняться было нечем, к тому же и погода испортилась - за окном сыпал мелкий дождь, день был неприветлив и хмур. О прогулке нечего было и думать, так что, повалявшись у себя в спальне, я пошел слоняться по дому, не имея определенной цели.

Дом был одноэтажный, но большой, с отдельным крылом для кухни и столовой, множеством спален, выходивших в два симметричных коридора, и гостиной с каменным полом, в которой казалось до сих пор гулко перекликались все звуки, когда-то ненароком забредшие туда. Начинаясь у гостиной, спальные коридоры заканчивались хозяйственными помещениями, где была свалена всякая утварь и из которых можно было подняться на чердак по скрипучим, но крепким лестницам. Я полез было туда, но увидел лишь пыльные доски и кружева паутины, которую наверное не тревожили многие месяцы. Зато в одной из кладовых обнаружились пожелтевшие газетные пачки, перевязанные шпагатом, - старые выпуски местного "Хроникера", в основном посвященные происшествиям и сплетням. Я стал развязывать их одну за другой, бегло просматривая содержимое, и постепенно меня увлекли далекие судьбы, скупо высвеченные репортерским пером, так что я просидел над ними несколько часов, додумывая героев и переносясь в чужие горести и заботы, милосердно оставшиеся в чьем-то прошлом.

Это развлечение я любил с детства - право, кое-кому может показаться скучнейшим делом, но у меня захватывало дух от воссозданных чуть ли не заживо картинок, переносимых в мой мир из потрепанных книг, из старых газет и журналов, просто из рассказов то ли приятелей, то ли вовсе посторонних людей, что я заботливо откладывал до того часа, когда смогу остаться один и взяться за них всерьез. Каждому хочется владеть своим театром, и мой был всегда под рукой - достаточно отдернуть невидимый занавес и актеры становятся по местам, готовые к лицедейству. Иногда я и сам брал себе роль, становясь как бы частью действия - и как же это было похоже на настоящую жизнь, куда больше, чем та действительность, что окружала меня день за днем.

Взрослея, я становился ленивее, и реалии, наступая решительно, отбирали территорию пядь за пядью, но все же и потом я увлекался порой, разбуженный то книгой, то остроумной репризой, то случайно подслушанным обрывком чужого разговора, а теперь и старый "Хроникер" задел те же струны, заставляя уноситься в придуманное. Примеров хоть отбавляй, чуть ли не на каждой странице - девочка, потерявшая щенка и выкравшая другого у более счастливой соседки, беглый мошенник, проживший неделю в голубятне, или обычный скромный клерк, попавший в неожиданное приключение, - знай себе, запускай воображение на полный ход, дорисовывая за сухими строками, создавая что-то, будто бы достойное апплодисмента, но и вместе с тем - эфемерное, как узор на крыле или невнятное, короткое воспоминание. Я и старался, не жалея сил - перебирал шелестящие листы, отсеивал рутину и выискивал лакомые кусочки, пригодные для того, чтобы вглядеться в них попристальнее.

Вот перед глазами господин Р., банковский служащий средних лет, женат, полагаем, с молодости на невзрачной серой мыши, родившей ему двоих детей и давно переставшей следить за собой. Интересы его стандартны: умеренная игра на скачках, бридж по вторникам с сигарами и портвейном, разговоры о политике и погоде, подглядывание за смазливыми секретаршами без надежды на что-то существенное - Р. трусоват и нерешителен, слишком дорожит установившимся распорядком, да и вряд ли умеет обращаться с девицами. Все партнеры по бриджу старше как на подбор, все секретарши - моложе и привлекательнее опостылевшей супруги. Р. завис посередине в свои сорок с небольшим и от того не замечает, как стремительно проходит жизнь, - задумается после, когда облысеет и состарится, станет стесняться одышки и скрипов в суставах. Пока же вполне доволен собой, знает, что все происходит в точности так, как нужно - чтобы убедиться, достаточно глянуть вокруг, и сомнение исчезнет, наголову разбитое бесчисленными примерами.

Неожиданный сдвиг кадра - у Р. отпуск на океанском побережье. Быстро мелькают привычные атрибуты - много солнца и желтый песок пляжа, дружеская компания - "все свои", биллиард "по маленькой", плескание в теплых волнах... И вдруг нечто нелепое - взявшийся из ниоткуда черный треугольный плавник, который Р., полезший в воду, чтобы еще раз окунуться перед обедом, замечает последним из благодушных курортников. Кинопленка замедляет бег - теперь важна каждая деталь. Какая-то женщина кричит истерично, подавая сигнал ко всеобщей панике, незадачливые пловцы спешат к берегу, только Р. все еще ничего не понял - оглядывается в недоумении, вытянув голову над водой и едва касаясь ногами песчаного дна. Наверное, кто-то утонул, мелькает мысль, какой кошмар... Тут же приходит другая, эгоистично-успокоительная: слава богу, это не про него, он-то в безопасности, правильно, что далеко не заплыл. И в следующий миг - внезапный страх, треугольный плавник мелькает прямо перед глазами, что это, где-то он про это читал?.. Еще отказывается верить, но уже знает, знает внутри - это акула, совершенно невероятно, как могло случиться с ним, таким обычным, таким похожим на остальных? Судорожно оглядывается - никого вокруг, все уплыли, все бросили, вот она - настоящая цена солидарности, сытые трусливые твари, ненавижу всех... Пляж и крики в тридцати метрах - как в другом мире, до которого не дотянуться; он здесь один, совсем один.

Случайная волна плещет в лицо, сбивает дыхание, он кашляет и отплевывается, силясь вдохнуть, но тут что-то твердое и шершавое как терка задевает бедро, и он кричит в ужасе остатками воздуха, заставляя смолкнуть людей на берегу, словно извещая - развязка близка. И врямь, черный плавник уже кружит совсем рядом, вода пенится, и - боль, тиски, темнота, слабый стихающий звон в ушах, чей-то голос - зовущий, пропадающий, теряющий нить...

Потом вдруг снова голоса, яркий свет в лицо, вспышка возвращающегося сознания - где я? Р. в больнице, местная знаменитость, везунчик, каких мало - каждый хочет подойти, дотронуться, обменяться парой слов. Ему рассказывают, что он отделался в общем пустяками - просто сильный шок, да несколько ссадин, акула выплюнула его, слегка пожевав, и уплыла прочь, а спасатели подоспели как раз вовремя, он не упел захлебнуться. Р. нарасхват - даже телевидение проявило интерес, где впрочем он лишь статист, главная роль - у ихтиолога-специалиста в мятой одежде и с измятым лицом, что вещает занудно о привычках и повадках водных хищников, далеко не всегда оказывается использующих свои челюсти для непосредственного поедания добычи, и зачастую просто собирающих ртом всякую всячину в целях обыденного познания действительности. "Как дети, - повторяет специалист, - прямо как дети", - и Р. обидно, он-то видел свою роль совсем по другому.

Приходит время возвращаться в родной город. Там с ним тоже носятся поначалу, расспрашивают, что и как, горя жадным интересом. Впервые в жизни Р. важен и многословен, он не жалеет цифр, подслушанных у специалиста с измятым лицом, сообщая всем например, сколько известно случаев нападения акул на людей за последние годы (459) и сколько из них закончились фатально (лишь 65), делится ощущением от сжимающихся акульих челюстей (будто тебя прихлопывает гаражная дверь) и даже пытается тяжеловесно шутить, но окружающие слушают неохотно, все лишь откровенно глазеют на счастливца, которого бегло потрепала по плечу фортуна, и, наглядевшись, отходят прочь. Вскоре Р. опять становится никому не нужен, лишь маленькая корректорша из соседней конторы подолгу задерживает на нем свой взгляд, сталкиваясь в коридоре, но он так и не может набраться смелости с нею заговорить...

Поучительная история, думал я с усмешкой, стоит позавидовать растяпе, - и вновь возвращался мыслями к ужасу внезапной атаки, а после - к растерянной радости воскрешения, когда любишь всех и готов все простить. Интересно, простил ли бы я Юлиана?.. Мне снова представились его породистый профиль и открытый взгляд, в котором - лишь превосходство поначалу, а что потом? Выбирай на вкус: неуверенность? сомнение? зависть? И тогда моя затея бессмысленна?.. Да, можно было бы воссоздать Юлиана, глядящего на вещи с другой стороны, но лучше честно признать: нет, сомнения ему чужды, а для зависти он недостаточно гибок - никто не виноват, что ему не под силу стать другим, чего кстати он и сам не пожелал бы даже в страшном сне. Потому - он у меня в прицеле, и нас не разжалобить, покорно благодарим.

Я курил, и кольца сигаретного дыма, поднимались к потолку, свиваясь иероглифами. Насмотревшись на них и намечтавшись о собственном благодушии, я вновь вернулся к старым газетам. На этот раз достойного материала долго не попадалось - "Хроникер" грешил пустяками, не вызывавшими никакого отклика. Я досадывал и злился, переворачивая страницу за страницей, но потом наткнулся-таки на нечто стоящее, разглядев в коротком абзаце, забавнейший клубок переплетенных линий, за который не мог не уцепиться мой наметанный глаз.

Кинопроектор воображения вновь закрутился, стрекоча: гражданке ЛЛ нет еще и двадцати пяти, представлял я уверенно, радуясь, что меня некому поправить. Она скромна и деловита, близорука и склонна к полноте. Ей наверное пора на диету - она это знает и оттого болезненно-неуверенна с мужчинами. Последний любовник быстро охладел, подбавив горечи в ночные раздумья, а новый не появляется никак - есть от чего упасть духом. На службе она внимательна и серьезна, делает быстрые успехи - ее ценят, угадывая редкую самоотверженность. Тут же конечно и зависть подруг-сослуживиц: "Из таких-то и получаются старые девы", - шепчут они за спиной, но она не замечает колких взглядов - то ли от близорукости, то ли от сосредоточенности на другом. Ее мысли - о чем-то большем, пусть непонятном пока, тем более, что кое-что у нее уже есть, например отдельная квартира - настоящее убежище, которым можно гордиться, равно как и новым, с трудом купленным автомобилем. Они вносят устойчивость в существование, наглядно показывая, что она не из последних, особенно, если позабыть о пустяках.

Серый ноябрьский день начинается как всегда - кофе, тосты с джемом, быстрое прихорашивание в прихожей. Утренний распорядок несколько сбит телефонным звонком - это старая тетка хочет рассказать тревожный, ни на что не похожий сон, но ЛЛ некогда, она слушает кое-как, каждую минуту порываясь извиниться и оборвать обстоятельный монолог. Тетка обижается, но делать нечего, ЛЛ кладет трубку и спешит вниз, торопливо сбегая по лестнице, однако у подъезда ее ждет сюрприз - стоянка пуста, сверкающий темно-синий Пежо, радость и любимая игрушка, исчез бесследно, как последний любовник. Сначала она мечется от подъезда к подъезду, надеясь тут же разыскать потерянное, думая, что ошиблась местом накануне, но чем дальше, тем отчетливее ощущает, что случилась настоящая катастрофа, в которой нет уже никаких сомнений. Теперь она в отчаянии - звонит подруге, звонит в полицию, потом, не зная, что сделать еще, просто сидит на ступеньках у подъезда, закрыв лицо руками, ожидая, чтобы появился хоть кто-нибудь. Приехавший полицейский толст и глуп, вспыхнувшая было моментальная надежда рассеивается в один миг, она внезапно начинает рыдать в середине разговора, так что тот неловко топчется, поправляет без нужды дубинку у пояса и при первой возможности спасается бегством.

Проходит несколько дней. Боль притупляется, но кража любимого Пежо надломила ее, она чувствует, что какая-то пружина внутри, туго заведенная до того, теперь сломалась, и весь механизм стал вял и разболтан. ЛЛ не хочет видеться ни с кем, ее мутит от пустых разговоров, все вокруг, в унисон ноябрьской погоде, кажется унылым, мокрым, серо-коричневым. Троллейбус норовит обрызгать грязью, неприветливые лица навевают тоску, действительность убога и безрадостна. Ничто не приносит хороших новостей, но как-то, возвращаясь с работы, она натыкается взглядом на объявление, приколотое на дверь подъезда, где весьма толково предлагается помощь дипломированного мага в общих проблемах быта, таких как недомогания и сглазы, разбитые сердца или потеря сна, и где, среди прочего, указаны розыск давно потерянных вещей и услуги по возвращению краденного. ЛЛ не верит, потом колеблется и борется с собой, потом, не выдержав, звонит. Низкий вкрадчивый мужской голос обещает помочь, вселяя непонятную уверенность, и она, удивляясь сама себе, быстро собирается и едет по названному адресу.

Дверь открывает красивый черноволосый мужчина. Сеанс стоит недешево, но она готова платить - очень уж хочется разыскать свой автомобиль, да и незнакомец, затронув потайные струны, разбудил что-то в ее сердце. Они долго говорят, он берет ее руку сильной теплой ладонью, ЛЛ все больше теряет голову. Маг назначает второй сеанс, она не спит всю ночь, черноволосый красавец чудится ей в ее квартире, в комнате, рядом в постели. Сама не своя, она приходит к нему опять, смотрит ему в лицо побежденным взглядом, но теперь он холоден и деловит: с минуту рассматривает ее задумчиво, затем вновь берет деньги - больше, чем в первый раз, - и вручает бумажку с планом местности, нарисованным от руки, где небрежным крестиком помечен ее Пежо. У ЛЛ наворачиваются слезы, она хочет объяснить, оправдаться, но слова не идут на язык, а он молча ждет, пока она уйдет, не предлагая никакой помощи, бесстрастный, бездушный. Все кружится перед глазами, она послушно уходит, автомобиль оказывается в точности там, где обещано, но радости нет - красавец-маг околдовал ее неведомыми чарами, ей нужно видеть его, смотреть в глаза, слышать его голос. Промучившись три дня, она едет по знакомому адресу, готовая к унижению, но застает лишь опечатанную дверь и двух строгих мужчин неподалеку, которые забирают ее с собой и опрашивают, как жертву, разъяснив, что группа мошенников, промышляющих кражами машин и вымоганием денег за, якобы, их находку, уже давно на крючке. Скоро все будут пойманы, не сомневайтесь, ободряют ее, но ЛЛ убита горем и больше не желает ничего слышать. После, дома, она долго сидит уставившись в одну точку, вспоминая черноволосого красавца с вкрадчивым баритоном и повторяя про себя: "Жизнь - это обман, обман, обман..."

Впрочем, может все было и не так - рассматривая с некоторой дистанции часто ошибаешься в деталях, только и остается, что объявить их малозначимыми, смело уверовав в собственные прозрения, с которыми, увы, многие не согласятся. Как бы то ни было, любой посторонний сценарий рано или поздно подходит к концу, и приходится возвращаться к собственной жизни, несколько оторопело вертя головой по сторонам - как тут, все на месте, я ничего не упустил? Будто не знаешь, что упускать, как правило, вовсе и нечего.

Потянувшись, я отложил в сторону очередную газетную пачку и взялся за следующую. День уже клонился к ранним сумеркам, и свет от окна слабел, но мне не хотелось ни уходить, ни зажигать электричества, будто мое занятие несло в себе что-то от постыдного порока, и нужно было прятать его от всех. Рассеянно перебирая газетные листы, я наткнулся было на еще одну заметку, способную разбудить фантазию, затем, читая, перевернул страницу - и замер. В середине выпуска лежал листок из другого издания, наверное случайно попавший туда и гораздо более старый, судя по желтизне. Это был не "Хроникер", а что-то иностранное, язык, по виду скандинавский или немецкий, был вовсе мне незнаком, но не это заставило меня застыть - прямо в середине страницы красовалась большая фотография Пиолина, я сразу его узнал, хоть он и был на ней гораздо моложе, чем теперь. Пиолин смотрел не в камеру, а куда-то вбок, ощерясь и недобро нахмурясь, не оставалось сомнений, что его разыскивали за что-то, но я не понял ни слова из текста, набранного мелким шрифтом, да и, по правде, не очень хотел понимать. Старый "Хроникер" вдруг тоже потерял для меня интерес. Я с трудом разогнул ноги, затекшие от долгого сидения, и отправился в столовую посмотреть, не исправилась ли погода.

За окном столовой было все так же - сыро, ветрено и стыло, без какой-либо надежды на улучшение. Природа будто замерла в состоянии тревожной тоски, выйти из которого у нее не было сил. Холсты поблекли и палитры почти опустели - лишь несколько красок предлагали себя, упорно сочетаясь в однообразных картинах, словно торопясь захватить пространство, на которое никто больше не претендовал.

Так может пройти вся осень, думал я отрешенно, усевшись за стол и выводя пальцем бессмысленные фигуры. Пролетят месяцы, и ничто не изменится - ни песок, ни ветер, ни мрачное небо, - потому что удобно и так, а меняться и незачем вовсе. К чему суетиться, если можно оставаться как есть, и никто не теребит? К чему выдумывать что-то, когда все уже пройдено, к чему повторяться, то и дело набредая на чужие следы? Кто, в конце концов, оценит по достоинству, уловив нюансы, оттеняющие новизну? У каждого наблюдателя найдутся свои отговорки, прикрывающие страсть к неподвижности или обыкновенную лень, и суждения его будут неглубоки, а оценки поверхностны. Да, погода отвратительна, скажет он, тучи нависли, и ветер пробирает да костей, того и гляди снова заморосит, - и в этих сентенциях не будет ничего, кроме брюзжания и боязни простудиться, будь он, наблюдатель, хоть стократ умнее и любознательнее среднего. Пропадет всуе и серо-лиловое облако, походящее на грустного осьминога, подобравшего щупальца и склонившего голову набок, и пронзительная музыка поскрипывающих рам, которой вторит аккомпанемент редких капель, и ажурная мелодия, и грозный вековой рокот. Погулка немыслима - весь итог. Я - наблюдатель, не желающий усложнять. Подайте мне чего-нибудь попроще - я буду как все...

Взгляд рассеялся, и палец замер, словно обессилев; казалось, я могу задремать прямо тут на стуле, брошенный всеми - задремать и не проснуться до самой весны, - но снаружи вдруг послышались мужские голоса, и я тут же очнулся, вскочил и вновь прильнул к стеклу. Это были Кристоферы - они стояли неподалеку, метрах в двухстах, и лениво переругивались друг с другом. В руках у них я заметил лопаты, а на песке валялась длинная мачта, взявшаяся непонятно откуда, и еще какие-то снасти, рассмотреть которые издали было трудно. Потом один из них отошел в сторону и подбоченился, а другой принялся ожесточенно копать, вздымая тучи песка и залихватски покрикивая.

Не раздумывая ни минуты, я бросился в спальню, схватил свой плащ и поспешил к ним. Кристофер I - тот, что прохлаждался в стороне, - присвистнул, увидев меня, и второй Кристофер тут же бросил работать и воззрился в мою сторону с удивленной гримасой. Некоторое время все молчали, а потом первый проговорил лениво: "Глянь-ка, турист пожаловал. Ты что, подсобить?"

"Ага, - кивнул я, поглядывая чуть искоса и подозревая подвох, - если нужно, конечно". "А то, - воскликнул Кристофер I, - нужно, и еще как. Вон, смотри, приятель наш как старается - аж взмок весь..." Он достал из кармана пачку сигарет, понюхал ее для чего-то и, вновь подбоченясь, благодушно спросил: "А ты, к примеру, что умеешь делать?"

"Да почти все, - осторожно ответил я, - могу вот помочь ему копать, если требуется". "Копа-ать... - протянул первый Кристофер, - Копать - это дело!" - Он не торопясь закурил и швырнул лопату в мою сторону, так, что она воткнулась в песок в метре от меня. - "Вот тебе, действуй. Как держать, знаешь?" Я взялся за черенок двумя руками и осмотрелся с лопатой наперевес. Кристофер II сплюнул под ноги и вдруг глупо захихикал. "Где копать-то? - спросил я сердито. Их манеры раздражали меня чрезвычайно, и я уже жалел, что навязался в помощь. - Где копать, и что вообще тут будет - что-то вроде флага?.."

"Флаг-то мы тебе в руки дадим, - осклабился первый Кристофер, - ты у нас прыткий, вот и будешь с флагом. А где копать - пошли, покажу". Он отвел меня шагов на тридцать вправо, постоял, осмотрелся, отошел еще немного и ткнул себе под ноги. "Тут значит и копай. Утомишься - мы тебя подменим. Сам, лично подменю, - он стукнул себя кулаком в грудь, подмигнул мне и добавил, - а тебе - флаг..." - и быстро потрусил к прежнему месту, где Кристофер-второй уже принялся за работу, все так же вскрикивая и швыряя песок себе за спину.

Я примерился, взял лопату поудобнее и стал орудовать ею, не поднимая головы, - вначале медленно и натужно, а потом, войдя в ритм, методично и в хорошем темпе. Очень скоро, правда, заныла поясница, да и ладони как-то сразу оказались стерты, но я не сдавался, стискивая зубы и не обращая внимания на острую боль. За полчаса я накопал не так уж мало и позволил себе передохнуть, поглядывая на Кристоферов и утирая пот с разгоряченного лба.

Те, пыхтя и чертыхаясь, устанавливали мачту, на верхушке которой тускло блестела какая-то жестянка. Я подумал и пошел к ним, намереваясь помочь, но едва приблизился, как услышал обидное "отойди, турист, зашибет", отчего вновь надулся и остался стоять неподалеку, наблюдая за их манипуляциями с холодным достоинством. Наконец мачта встала на место, и Кристофер I спросил меня язвительно: "Ну что, наработался? Перерыв-перекур?"

"Я просто хотел спросить, насколько глубоко копать", - сказал я неприязненно, и он тут же сменил тон, протянув: "Ну-у, это дело другое. Пойди-ка, залезь туда - примерим". Я подумал, что это шутка, но и один, и другой глядели совершенно серьезно, так что мне ничего не оставалось, как и в самом деле залезть в выкопанную яму, обвалив при этом на дно изрядное количество песка. "Маловато! - крикнул Кристофер I, - Еще копай. Вот посюда, - он показал себе на грудь, - и пошире, пошире..."

Я хмуро кивнул и снова взял лопату. Ладони горели, и поясница болела; работа пошла гораздо медленнее. Я промучался еще с полчаса, несколько расширив свой колодец и углубившись почти до пояса, а потом выбрался наружу и обессиленно сел на сложенный плащ. Кристоферы тем временем забросали мачту песком, укрепили растяжками, вбив вокруг специальные колышки, и теперь, очень довольные собой, направлялись в мою сторону.

"Отдыхаешь? - громко спросил второй Кристофер, - Прохлаждаешься? Смотри, кто не работает, тот не ест..." Они рассмеялись и Кристофер I добавил еще что-то - наверняка язвительное и обидное. "Сейчас закончу", - буркнул я со вздохом, но мои напарники повернули к океану и медленно удалялись, не обращая на меня внимания и болтая о своем. Я заметил, что вторая лопата осталась лежать у мачты, больше не нужная никому, и тут же страшное подозрение закралось мне в душу. "Эй! - крикнул я, - Послушайте, а для чего вообще нужна эта яма? Вы что-то притащите сейчас или как?.."

Кристоферы остановились и обернулись ко мне с серьезными и даже суровыми лицами. "Копай-копай, - начал первый, - яма нужна, как воздух..." - но тут второй Кристофер не сдержался и захохотал, бормоча сквозь смех: "Как воздух океанский, для психов..." - а за ним и первый стал смеяться заливисто, всхлипывая и повизгивая. "Сейчас притащим, - приговаривал Кристофер II, - притащим и засунем, если влезет... Давай-ка, турист, залезь, примерь еще", - и они вновь заходились от хохота, хлопая друг друга по спине.

"Для чего нужно, ты сам придумай, - с трудом выговорил первый Кристофер, отсмеявшись и утирая слезы. - Согрелся - и то хорошо, а яма вещь полезная, для чего-нибудь да пригодится". Он издал еще один короткий смешок, и они вразвалку зашагали прочь, а я просто смотрел им вслед какое-то время, а потом отшвырнул лопату и побрел к дому.

Странно, но во мне не было особой злости, чувства онемели, будто угодив под ледяной душ. Все мысли забились куда-то в дальние углы, заперевшись на замки и засовы, я бродил до темноты по пустым коридорам - не зажигая света, порою лишь на ощупь находя дорогу, налетая на выступы и дверные косяки и ругаясь вполголоса, чтобы не растревожить спящие вещи. Знакомые голоса произносили знакомые слова - я спешил согласиться и отогнать их прочь, но они не отступали так просто, упиваясь собственной правотою. Ничего не случилось, - уговаривал я себя, пытаясь вернуть душевное равновесие, - я сам по себе, и все остальные тоже. Мир груб и пошл, самодоволен и недобр к любому - я не стану в нем своим, но мне и не нужно вовсе... Хорошо, пусть не "вовсе", пусть лишь "скорее всего", прибавлял я тут же, привычно избегая определенностей, потом изыскивал контр-доводы, припасенные на черный день, и старательно верил сам себе - верил и не верил, соглашался и вновь о чем-то сожалел.

Темнота сгущалась, раздумья становились беспокойнее, серые контуры за окнами, в которые я всматривался подолгу, ускользали из фокуса, не даваясь зрачку, как знаки вымершей письменности, избегающие праздных взглядов. Опять вдруг вспомнилось фото Пиолина, попавшееся некстати, и это тоже добавило волнений - то ли невнятной угрозой, то ли просто намеком на чужую жизнь, окружившую со всех сторон, в которой мне не будет места, как бы я ни пытался в нее проникнуть. Слишком много непонятного чудилось в каждом ее проявлении, слишком много незнакомых судеб переплелось в ее ткани, и нельзя было надеяться на попадание в нужную точку, примериваясь наспех и наугад. "Кто объяснит мне?" - вопрошал я безмолвно, выискивая глазом что-то, за что можно было бы уцепиться, но ночь не откликалась, выжидая или просто не желая замечать.

Наконец, проведя бесцельно несколько часов, я очутился на кухне и обнаружил, что ужин закончился, и все разошлись, не дождавшись меня. Это не расстроило ничуть - мне все еще не хотелось никого видеть. Впрочем, может ужина и не было как такового - я не слышал ни Гиббса, ни Кристоферов, а женщины вполне могли и не выходить из своих комнат. Я наскоро поел ветчины и сыра, пахнущего плесенью, запил все это холодной водой, не найдя в себе сил даже вскипятить чая, и отправился в спальню.

Спать не хотелось, но я разделся и лег, ожидая, что быть может Сильвия придет ко мне, прокравшись тайком, как и вчера. Это было бы кстати, но время шло, и никто не появлялся. Я подумывал, не постучать ли к ней самому, но что-то удерживало - наверное, холодок равнодушия во вчерашнем ее прощании.

Минуты тянулись медленно и не хотели кончаться, обвивая сознание цепкими щупальцами. Вместо Сильвии, мягкой и теплой, в темноте чудились бесплотные силуэты, по-хозяйски населившие пространство. Непонятная робость сковывала меня по рукам и ногам, я боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя неосторожным звуком, а мысли метались, как оголтелые, - казалось, мне не уснуть никогда и никогда не дождаться утра. Наконец я все же задремал, но вскоре очнулся, вспугнутый неприятным сном, что тут же позабылся, но оставил саднящую занозу, так что я, не желая его повторения, стал думать о Гретчен и о Вере, а потом и о других женщинах, случайных и неслучайных, объединяя всех их в одно - в одну, не существующую, но могущую существовать и наверное ждущую где-то, все больше и больше отчаиваясь получить от меня хоть какую-то весть.

Я беседовал с нею теперь, жалуясь и сетуя, бахвалясь и обещая. Меня тянуло к ней, но в этом не было ничего плотского, я хотел другого тепла и был готов одаривать взамен, представляя нас обоих оторвавшимися от земли - выше всех, выше звезд. Оттого и слова искали в себе новую глубину, будто глядя с высоты, и сами собой складывались в строки, сцепляясь рифмами, словно помогая друг другу, выбираться на свет. Одни рождались свободно, без усилия и твердо вставали на свое место, другие пробирались с опаской и топтались неуверенно, пробуя и сомневаясь, будто чувствуя, что с ними неуютно соседствовать остальным, но я не обращал внимания на их мелкие распри, создавая поспешные заклинания из всего, что попадалось под руку.

Под заветное слово

в вожделенье тону,

зачарованный снова,

как столетья тому... -

обращался я к далекой незнакомке, окликая ее негромко, пробуя голос на легком аллюре и смутно подозревая, что слышал уже этот ритм у кого-то другого, но не смущаясь вовсе - у него свое, у меня свое, нам нечего делить. Обласкивал четверостишие на языке, заглядывал дальше, в новую строфу:

торопливою вестью

рукокрылою мглой... -

и вдруг охладевал, предчувствуя напрасное усилие, заранее заскучав на следующей рифме (лестью? местью? - очень легко увязнуть), - и опять возвращался к первым четырем строчкам, в общем и не желая продолжать - нечего и незачем, понятно и так. Незнакомка, впрочем, может не понять, и это обидно, хоть и не привыкать.

Последняя мысль настроила на грустный лад - будто окунули в рыхлое облако, в котором тонут звуки. Я поворочался и повздыхал, потом сел на кровати, подложив подушку под спину. Никогда не знаешь, стоит ли надеяться на сочувствие, у каждого в душе свои печали, и бессмысленно гадать наперед, что заденет какую струну. Может и не задеть никакой, а то и откликнуться фальшивой нотой - страшно ошибаться, но по-другому не бывает. Так же и понимание - очень уж зыбкая вещь, все его ищут, а оно утекает сквозь пальцы или обращается фарсом, жалкой уродливой карикатурой. Что и неудивительно - ведь ищут, как правило, вовсе не то, лишь называя по привычке знакомым словом. Понимание - это фантом, недоступный ленивой массе, в нем - расточительная гибкость и широта взгляда, придающие смысл неслыханному ранее, в нем - напряжение мысли и внутренняя борьба. Это я быть может ищу такового, но я - одиночка, о чем каждый норовит сообщить при случае, и мои повадки не распространишь на других. Что ж до них, других - полно, понимание в их понимании вовсе не достойно моего понимания, любой, надеюсь, поймет. Обидно лишь за само слово, ибо - что, скажите, там у них понимать? И почему они не хотят признаться сразу?

Вот-вот, думал я удрученно, поделись этим с кем-то, как ты пытался порою, так могут и палками побить - посягаешь, мол, на самое святое. А сами только и могут, что поддакивать друг другу, соглашаясь с очевидным, пережевывая банальности, теплея сердцем от множества похожестей вокруг - уютно, не страшно. А мне - страшно, тоска и трясина, лучше одному.

Я прикрыл веки и увидел, как наяву, Кристоферов с лопатами в руках, а потом их же, хохочущих надо мною, клюнувшим на дешевую приманку. Пришлось очнуться и уставиться в темное окно, гоня неприятное прочь. Я глядел в него и будто видел другую жизнь, "рукокрылая мгла" обретала очертанья, я слышал шелест одежд, обвивающих стройные фигуры, угадывал движение, глубокую тайну танца, недремлющий эрос и неприступную грацию. Как выразить, с кем поделиться? Вдруг никто и не станет слушать?

От бессилия наворачивались слезы, захотелось жалеть себя, холить свое одиночество, а не добиваться взаимности. Из окна будто потянуло степным ветром, возвращая неловкие юношеские мечты - поиски необъяснимого, скорые разочарования, как первые признаки грядущих скитаний. Вожделение и рукокрылая мгла сменились отрезвляющей прохладой серого утра, хоть до утра было еще далеко - тут, теперь, в царстве ночи. С удивлением я почувствовал, что стихотворный порыв не иссяк на незаконченной строфе, он жил во мне, утверждался и креп. Слова приходили в избытке, хоть и не всегда сочетаясь как должно, а строки приуныли отчего-то, и размер сменился, дозволяя лишний вздох дополнительным безударным слогом.

Даль недобрая, хмурая,

невеселая быль.

Звуки падают в бурую

придорожную пыль.

С облетевшими ветлами

гомонят до утра

гастролеры залетные,

городские ветра... -

рассказывал я все той же незнакомке, застывшей вдалеке с серьезным лицом, глядящей на меня вполоборота - сострадая ли, упрекая, помня или не помня совсем. Да, это из какого-то прошлого, давнего, не иначе. К нему нет зацепки, но воображение, разогнавшись, не желает останавливаться, и строфы строятся без напряжения, будто кто-то читает с уже написанного:

Давят запахи пряные

ощущеньем беды.

Сорняками-бурьянами

зарастают сады.

Словно холст из запасника,

надоевший пейзаж.

Мы чужие на празднике,

этот праздник - не наш.

И дальше:

Даль недобрая, стылая,

невеселый рассвет,

не жалея, не милуя,

перекрестят вослед.

Мы сгрудимся на пристани

над притихшей рекой,

чьи-то женщины издали

нам помашут рукой.

В бесконечное плаванье,

дружно снявшись с мели,

не обретшие гавани

отойдут корабли.

Сдавит сердце пророчество,

будто горло - петля:

скоро молодость кончится,

и не чья-то - моя.

Последние строки скособочились неловко, но все равно очень понравилось самому, хоть и знаю, что за это никто не полюбит. Что поделать - я и сам на месте смотрящих со стороны отвернулся бы от чужих сетований, лишний раз напоминающих о тщетности потуг, обратив взор и устремясь объятием к чему-нибудь улыбчивому и пренебрежительно-мужественному. Но - не лгать же себе, если сейчас именно так и чудится настоящее, и на полпути не остановиться, даже когда уже и совестно выставляться напоказ...

Я встал и прошелся по комнате, но тут же замерз и вновь юркнул под одеяло, чувствуя, как колотится сердце. Да, рифмы возбуждают почище жаркой плоти и иногда одолевают так, что нет спасения, но если подумать трезво, то толку в них никакого - по крайней мере, для меня. Да и благодарному человечеству не очень-то навяжешь - знаем, знаем, вовсю будет воротить нос. Так что, казалось бы, не стоит и мучаться, но ведь не отвяжешься, когда накатит настроение - и мучаешься сильнее прежнего, и дрожишь в предвкушении, и терзаешь внутренний слух...

Я перевернулся на живот и накрыл подушкой голову, словно желая отгородиться от сторонних помех. Что поделать, внутренний слух - ему не очень-то прикажешь, даже если и хочется разнообразить слышимое. Где вообще она прячется, светлая сторона вещей? Уж никак не в зазеркальи, в котором рыскают мои посланцы, наследники руин, тут требуются примеры из среды потверже, но и с ними надо быть начеку - у каждой монетки две стороны, у любого примера - и подавно. Чего, казалось бы, проще - вообрази себе кого-то, удачливого и счастливого, стащи пару-тройку картинок с лицевой части - не заглядывая туда, где пороки, о которых не знают соседи, или еще и темные тайные мысли, - и колдуй над ними в свое удовольствие: мир безгрешен, справедливость торжествует, смерти можно считать что и нет - очень еще нескоро. На нет, как говорится, нет и суда, и проклятые вопросы не мучат, изматывая - пользуйся, обобщай, соединяя несходящиеся части хлипкими мостиками, как делает целая армия других, пачкающих бумагу. Право же, основа оптимизма - терпимость к скороспелым обобщениям. Если надергать нужных фактов, как фраз без контекста, то можно любого выставить дураком, а при желании - и наоборот. Даже дух захватывает от перспектив - нужно только, чтобы мостики продержались хоть немного, и вся конструкция не развалилась бы еще до обращения в чернильные строки.

Но мне легче - нет ни чернил, ни читателей, а с собой в общем-то можно договориться. Потому, сказано - сделано, безысходность прочь... Я поворочался с боку на бок и попытался настроить себя на оптимистический лад. Даже и полстрочки сразу возникло: "... к чему казнить себя?" - выстукивали молоточки, и я бросился в дальнейшие поиски, расчитывая на скорую удачу, но тут же привычно натолкнулся на стену. Наверное виной всему был вопросительный знак в конце - я вообще с ними не в ладах, достаточно прокрасться и намеку, чтобы разом все испортить. Так или иначе, но на вопрос нужно было отвечать, а ответить было нечего, обретаясь в розово-голубых пространствах, так что сознание стало без стеснения шарить вокруг, захватывая соседние территории. Вдруг пришла прилипчивая рифма - "погубя", - и ни в какую не желала уступать место, а потом и вся строка дорисовалась, утверждая нечто, вовсе не радостное. Тогда, махнув рукой, я заглянул назад, в самое начало, малодушно соглашаясь с банальным обобщением, и наконец заделал безжизненную область между этими двумя какой-то непритязательной многосложной тканью, собирающейся в складки на шипящих или скорей жужжащих, и обозрел все четверостишие, а за ним и следующее, не ожидая ничего хорошего:

Заплатят все, к чему казнить себя

за доброту и за пренебреженье

той добротой, что выросло в сближеньи,

на полпути сближенье погубя.

Заплатят все, я к этому готов,

суров вердикт насмешницы-природы,

прошелестят растраченные годы,

как корешки оплаченных счетов...

Ничего хорошего и не вышло - и на стихи не похоже вовсе, чересчур уныло и застревает на языке. Но если есть слова, родившиеся сами и связанные в одно, все не может быть однозначно-плохо... Неужели кому-то пришлось бы по сердцу? Где вы, мои долготерпеливые судьи? Мой оптимизм сдается так легко, подскажите мне, заметен ли хоть след? Умею ли я подбодрить кого-то или все впустую - в забвенье, в мусорную корзину?..

Продолжать не стоило, стоило попытаться заснуть, но заснуть не выходило никак. Будто из упрямства, фантазия разыгралась еще пуще, подстегивая память и прочие субстанции, творящие из ничего. Ракурс расширился и цензура ослабла, мне стали представляться места, где я может и не бывал никогда, но поклялся бы, что знаю их, спроси меня любой подвернувшийся встречный. Старый каменный дом - наверное барский особняк, - большой сад, местами запущенный, едва различимый в поздних сумерках, тусклые отсветы из окон, глухо кашляющий филин, шорохи и всхлипы неведомых тайн... Другая судьба дразнила издалека, высвечиваясь пока лишь отдельными бликами, смутным предчувствием чего-то, подобающего более, неуловимыми сполохами событий, зачем-то стертых из памяти. Как же трудно теперь пробиться к ним, погребенным под толщей обыденностей, как же жаль их, канувших, не случившись, или случившихся не здесь, не со мною, отыскавших в свой срок моего двойника - того самого быть может, о ком я тоскую, задыхаясь от одиночества. Но я смотрю сейчас своими глазами и узнаю детали осязаемо до дрожи - и формы, и запахи, и рассеянный свет. Мои собственные рифмы роятся в голове - все это было, было когда-то, пусть со мною другим, и я должен лишь вспомнить того, другого, который писал:

...Допив вино, выходит в сад.

Кричит сова, дробятся тени

нелепых, вычурных растений

загадкой сказочных шарад

и образуют письмена,

сцепленья слов, чья многозначность

всю жизнь была ему верна,

даря ночных безумий мрачность,

лепя из них плоды потуг,

что равнодушно, без участья

к стыду перенесенных мук

уходят, не оставив счастья... -

И еще:

В саду туманится, сова

самодовольно-бестолково

грешит бессмысленностью зова,

не обращенного в слова.

Деревья прячутся в туман,

их тени брошены под ноги,

как отрицавшие обман

и уличенные в подлоге... -

или что-то вроде того. Он был неплох - тот, другой, - наверное лучше меня, увереннее, сильнее. Да и стихотворение могло б понравиться мне нынешнему, пусть не до конца - слишком изощренно на мой вкус, в конструкции не хватает жизни. Быть может размер виноват, да еще эта глупая склонность рифмовать первую с четвертой, вторую с третьей - так сразу и кажется, что кто-то слишком много о себе понимает и пытается проскочить на дурачка. А этого не любят - и поверят такому едва ли, - хотя, если уж втянулся, то никак не получается отделаться. Легко говорить, одергивал я себя, да и тебе ли судить, - но тут же и судил, быть может чуть-чуть уступая малодушию и оправдывая подспудно ту свою судьбу, с которой был повязан ныне, не имея выбора.

Воображение тем временем дорисовывало картину: глубже в сад - выйдешь к озеру, вид из окна - туманная гладь, и еще - скрипучий коридор, запущенное крыло дома, в котором не осталось хозяев. Здесь прошли несколько жизней, в том числе и моих, и моего двойника - всех моих двойников, если он был не один. Совсем не сложно различить сущность: уединение - лучше не назовешь, и не стоит путать с одиночеством. От одиночества бегут, уединения ищут. Его взращивают и холят, превращают в привычку столь устойчивую, что избавить от нее не сумеют уже ни женщины, ни смертельные страхи. В уединении размышляют о своем - пробираясь дальше, дальше, закапываясь глубже, все полнее осознавая бессилие мысли, предательство слов. Но своя судьба уже не отпустит, как не избавит от тягостных привычек. Прочий мир - побоку, чтобы не сбивал с толку; из внешней суеты, чуть вырвешься поразвеяться, тут же тянет назад в поместье, за глухой забор, где, на выбор - кабинет, обшитый прокуренным дубом, берег озера, росистый луг или тот самый сад, в котором могут встретиться и тени из прошлого, и добровольные сокамерники, делящие с тобой тяжеловесный уют заключения, которое, ты знаешь, уже навсегда. Жутко, жутко... Можно исписать многие тысячи листов - и не приблизиться к свободе, излиться океаном нот или полчищами красок - и даже не облегчить вериг. Сочувствовать некому - те, что с тобой, знают тяжесть проклятия не хуже тебя и сживаются с ним, не жалуясь вслух и не замечая ничьих жалоб. Даже и говорить вам уже не о чем почти - все давно понятно и так. Их лица мелькают порой в проемах окон, силуэты угадываются в неосвещенных беседках, а вот и одна из них - женская фигура, удаляющаяся по аллее, - это она, незнакомка...

Я понял, что должен докричаться до нее, иначе не будет сна и не будет покоя, должен стать расслышанным ею, может быть даже узнанным мимолетно, почти уже понятным ей со всей своей душой, перевернутой наоборот, и тогда она оглянется и вглядится в меня пристально, в смутной надежде высмотреть что-то, нужное ей. Откуда-то появилась решимость, я взялся за строчки всерьез, перебирая их десятками, тасуя, переставляя, отбрасывая посторонние слова, доводя до того состояния, когда не стыдно. Но от себя было не убежать, по крайней мере, в эту ночь, и уже первое восьмистишие задало привычный безрадостный тон:

Черная темнота позади стола -

место, в котором прячется твой упрек,

ты от меня едва ли того ждала,

чтоб на беду себе я его навлек

этим скупым посланием - посмотри,

видишь - сонное озеро, камыши,

или - большая комната, я внутри.

Полное запустение. Ни души.

Я, однако, не сдавался и предпринимал попытку за попыткой, заглядывая с обратных сторон, пробуя разные ходы - извилистые и длинные, сулящие перспективу и ложные изначально. Выходило по-разному:

Пара зрачков расширенных - два ствола.

Зеркало, неприступное, как броня.

Ты от меня едва ли того ждала,

что второпях придумала про меня... -

и потом, где-то в другой строфе:

Спущен курок, и снова подранен зверь

пулею, отскочившею от брони.

Если придет видение, ты не верь,

если оно прицепится - прогони... -

отчего у меня самого в гортани возник комок, и я бросил бороться, покоряясь неподатливому стиху, что дооформился вскоре до самого последнего утверждения, до неоспоримого финала:

Можно признать, наверное - ты права:

нет ничего за масками, все обман.

Эта моя история не нова,

тот, кто ее придумывал - графоман.

Хищная пустота, никого вокруг.

Тусклая лампа. Выщербленный штатив.

Хочешь, я от руки нарисую круг? -

Это моя история. Примитив.

Помнишь - большая комната через дверь,

старое кресло, брошенные ключи.

Если придет видение, ты не верь,

если оно прицепится - закричи.

Черная темнота, перелив гардин.

Стол и листок. Оборванные края.

Видишь, как рядом ходит мертвец один?

Можно с ним познакомиться - это я.

Утро. Тихое озеро, березняк

и туман - не туман, а, скорее, тлен.

Надоевшая комната - пыльный знак

повторения пройденного. Рефрен.

Губы лелеют только бездумный свист,

взгляд размазан по стенам и этим горд.

Не за что уцепиться, лишь стол и лист.

Полное запустение. Натюрморт.

Да, натюрморт, думал я обессиленно, не пейзаж, а именно она - натуралеза муэрта. Но в строках ведь есть жизнь, даже если они и о смерти... Я повторил про себя понравившиеся места, поморщившись лишь на отвратительном пассаже про мертвеца. От некоторых сочетаний замирало внутри, и по спине пробегала горделивая дрожь. Я понял, что и никакую незнакомку не оставило бы равнодушной - ну, хоть на миг, на миг, - доведись любой из них и в самом деле меня услышать. Сразу захотелось большего: поработать над стихотворением всласть - пару дней, а то и неделю, - убрать все, что мешает, добиться простоты, чистоты. Да, мне по силам маленький шедевр, убеждал я себя горячечно, и фантазия, оставив картины из прошлого, занялась воображаемым будущим: долгие часы за письменным столом, полчища слов, как огромные соляные глыбы, и тонкий резец автоматического пера, начинающий всегда так робко, а потом - дым и грохот, отлетающие куски и выверенный профиль. Новое стихотворение, только что отпечатанное на тонкой бумаге - что может быть радостнее сердцу, что способно взволновать сильнее, окрылить, вознести?..

Но следом - следом начиналось то, что отвращает, от чего опускаются руки. Я не боялся одуряющего усилия, пусть веки трясутся и слезятся глаза, но вся моя природа противилась его бессмыслице, сопротивлялась напрасности, очевидной с полувзгляда. Да, я не родился творцом, им-то небось даже и не объяснить, о чем я, а мне - мне лишь завидовать порой, да еще сетовать, раздражаясь без причин, на все то же неблагодарное человечество или на собственное мелкое тщеславие, смотря что перевесит. Да, вслед за усилием я немедленно захочу всего - и чтоб другие видели и восхищались, замирая, как замираю я сам, и оценок по достоинству, и известности, и - ха-ха - денег... Рассмеяться бы самому себе в лицо - извиняет лишь то, что, право, я все понимаю и жалуюсь вовсе не всерьез, не нужно думать обо мне плохо. Какая уж там слава, когда я безвестен изначально, и чем начинать с нуля, лучше уж и не начинать совсем - слишком трудно достучаться, донести, убедить кого-то, позевывающего тайком, а потом другого, третьего и сколько их еще... У всех свои дела и свои заботы, а я и без того бываю стеснителен донельзя, что же будет, когда придется заговорить о столь хрупком и беззащитном, да еще и убеждать без устали: я хорош, хорош, присмотритесь, пожалуйста... Столько красоты пропадает в строчках - и у меня, и у других, не известных мне, - и все зазря, покажешь кому-то, а тот только кивнет, раскроешь с трепетом, а в ответ - пустые зрачки. Наверное никто даже и не прочтет, а прочтут - так тут же и позабудут, списав непонятное волнение на что-то другое, а если и не забудут сразу, так через день-два уж точно не вспомнят, замотавшись в привычной суете. Друзья будут похлопывать по плечу и переводить разговор на другую тему, а незнакомка - незнакомки и нет вовсе, подумал я со злостью, уставившись в невидимый потолок широко раскрытыми глазами.

Здесь я лукавил впрочем - незнакомка была, и я даже узнал ее наконец, но это не меняло сути. Все теперь представлялось мелким-мелким и скучным-скучным, разжеванным до приторности. Мои недавние переживания промелькнули робкою чередой, заставив лишь поморщиться с досадой. Туманный сад и старый особняк растаяли бесследно, женскую же фигуру я опознал по узким плечам и походке, которую не могло скрыть даже старомодное платье - это была моя университетская пассия, субтильная еврейка с чуть кривыми ногами и кротким, незлобивым нравом, с которой я прожил около полугода все в той же комнате у стадиона. Не помню, почему мы расстались, наверное я просто устал от чьего-то постоянного присутствия - повсюду были ее вещи и ее странный запах, - а на прощанье она подарила мне морскую раковину, выловленную неподалеку от обетованной земли - вполне символично, если предположить, что таковая действительно существует, а не есть просто чья-то глупая шутка.

Я теперь вспоминал ее волосы и ее раковину, сожалея о всех своих несостоявшихся судьбах, скорбеть по которым безнадежно вполне. Где ты, мой двойник, где ты, Лилия, послушная и ласковая? Каким еще стихом дотянуться к вам? И последнее стихотворение, спокойное и печальное, звучало в голове, как соглашение с безнадежностью, осознанной и почти уже привычной:

Ты на меня взгляни,

как через призму, сквозь

полуслепые дни,

меж каковыми врозь

втиснуты мы, а не

вместе - среди гримас

темной судьбы, вдвойне

перехитрившей нас.

Лгавшей вдвойне. И твой

взгляд все равно добрей... -

и еще что-то, размеренное и усыпляющее, обращенное ко всем, кто мог еще обо мне думать.

Строчки завораживали, хотелось дослушать дальше, но дальше не было сил. Перед глазами пульсировали зигзаги, комната переполнилась обломками слов, и сквозь их гомон уже почти ничего не получалось разобрать. Совершенно измученный, с ледяными ладонями и пылающими висками, я отвернулся к стене и провалился в сон, успев лишь подумать, что наверное почти ничего не вспомню следующим утром.

Так оно и вышло - наутро, проснувшись с тяжестью в затылке, я не помнил ни одной из лихорадочных строк, лишь несколько заблудших рифм слонялись в пустоте, будто не зная пути наружу. Я не стал цепляться за них, клубок все равно не распутать, вытягивая случайные нити - тем более, что и похвастаться едва ли найдется кому, а у самого не было ни сил, ни охоты начинать восторгаться заново. Все знакомо - внезапный жар и стихотворное похмелье, если бы записывал, то наверное не захотел бы взглянуть на следующий день. Интересно, как у других, сочиняющих взаправду?.. Ни разу не доводилось спросить.

За окном лил дождь, разошедшись вовсю, заштриховав небо и океан косыми струями. Я позавтракал в одиночестве, с неохотой сжевав пару бутербродов и запив их мерзейшим кофе. Впереди простирался длинный день, заранее раздражавший отсутствием содержания. Конечно, все могло измениться в любую минуту, достаточно было бы команды, сигнала или просто жеста кого-то из тех, кто соображал, что к чему, и знал, зачем мы притащились сюда, но пока время проходило впустую и текло едва-едва, вяло сочась тягучей нитью.

Повалявшись в спальне и покурив, я понял, что так можно затосковать всерьез и прикрикнул на себя строго, отгоняя ненужные мысли. Обман - не обман, говорил я себе, никто ничего не обещал; глупость - еще не глупость, посмотрим, что и как развернется дальше. Что там еще? - Кристоферы и их вчерашняя хитрость? Сам виноват, в другой раз не подставляйся... Вообще, лучше считать, что нынешнее безделье есть просто затишье перед бурей. А уж если буря, то все заодно, и никого не станут отписывать в посторонние.

На этом я заставил себя встать и отправился слоняться по дому. Беглый осмотр подтвердил то, что было ясно и так - и Кристоферы, и Гиббс опять пропадали неизвестно где, их комнаты были заперты наглухо, и на мой стук никто не ответил. Женщины были у себя, Сильвия, отворив дверь, сказала, что у нее дела, и что она знать не знает, где остальные, а Стелла даже и не откликнулась, хоть я и слышал ее шаги и звон каких-то склянок. Чертыхнувшись, я стал убивать время как придется - полистал Хроникер, но не возбудился им ничуть, излазил еще две неисследованные кладовые, найдя лишь упаковку мышиного яда, да пустую птичью клетку посреди рухляди и хлама, к которым не хотелось даже и подступаться. Потом ноги сами понесли меня к чердачной лестнице, и я полез наверх, с омерзением смахивая прочную клейкую паутину.

Чердак был почти пуст, лишь в дальнем углу, около окна, стояли два покривившихся комода с наполовину выдвинутыми ящиками. Стараясь ступать бесшумно, но все равно отчаянно скрипя расшатанными досками, я подошел к ним и стал наскоро просматривать содержимое.

Круглое окно, запылившееся донельзя, давало совсем немного света, но кое-что можно было разобрать, и я вяло перебирал предметы, преданные забвению их прежними владельцами, оставленные и забытые без всякого сострадания. Они смирились со своей участью, не надеясь на перемену, и не откликались рукам, замкнувшись в себе или вовсе утратив собственную сущность. Там были старые навигационные приборы с заржавленными стрелками, наверное снятые с отслуживших свой срок морских посудин, целый ворох карт, которые я поспешно отложил в сторону, будто обжегшись, куски бурого камня с крупными порами, тяжелого и холодного - если долго держать его в ладони, то вверх по предплечью ползут мурашки, и рука словно немеет. Я сунул было один из них в карман, но камень неприятно холодил бедро, и пришлось оставить его в комоде.

Затем я нашел большой фотографический альбом и, придвинувшись ближе к окну, раскрыл его в предвкушении новых открытий, но внутри оказалось лишь несколько карточек одной и той же женщины, всякий раз сидевшей в неловкой напряженной позе и упрямо сверлящей глазами объектив. Женщина была молода, и я подумал, не Сильвия ли это лет пятнадцать назад, но никакого сходства не наблюдалось, да и карточки, судя по коричневому налету, были сделаны куда раньше. Долистав альбом до конца, я обнаружил клочок бумаги, неаккуратно вырванный из разлинованного блокнота. На одной, чистой стороне было старательно выведено печатной латиницей: "MEMENTO MORI", а на другой тянулись выцветшие прописные строчки почти нечитаемого текста. Я разобрал лишь: "Рассмотрим внимательнее траекторию одной капли. Слеза рождается в углу глаза и сползает по веку, размывая синюю тушь..." "Синяя тушь - какая чушь", - пробормотал я тихо и сунул листок назад в альбом.

Больше исследовать было нечего и идти было некуда - надо мной нависали грубые стропила, и стены окружали со всех сторон. Я положил альбом на пол у окна и сел на него, наклонившись вперед, подсознательно стараясь занимать как можно меньше чердачного пространства. Дождь не прекращался, мутная пелена застилала горизонт, безответно поглощая в себе и мысль, и взгляд, не откликаясь ни на единый порыв. Все это было знакомо до боли, повторяя сценарии, не раз прокрученные в голове; утренние сомнения нахлынули вновь, тут же вспомнились грубости и насмешки, Кристоферы и заносчивый Гиббс, абсурдность происходящего стала вдруг видна без прикрас. Невозможно было обманывать себя более - я понял, что попал в ловушку, и теперь уже не важно, забрел ли я туда сам или поддался чьей-то хитрости, не догадавшись сразу. Итог был налицо, и оставалось только надеяться, что он не навсегда, пусть надежды и не самое сильное мое место.

Так делаешь один поворот, другой, третий, полагая наивно, что в голове все еще держится целостная картина, и вдруг утыкаешься в барьер, на котором нет указателей, а тропы, уходящие в обе стороны, безвольно заворачивают назад через несколько шагов. Надо бы спросить кого-то, но ты здесь совсем один, а если кто и встретится вдруг, то ему не объяснить, что ты ищешь: название цели неизвестно, да и страшно признаться, что ты заплутал - сразу все слабости выставятся наружу, уже ничего не скроешь. Можно лишь метнуться в одну из сторон, лихорадочно убеждая себя, что любое перемещение осмысленно, а потом, вернувшись к только что пройденному перекрестку, застыть на месте, не двигаясь вовсе, осторожно осматриваясь и не находя опоры, признавая, что пресловутая картина, увы, распалась на множество отдельных фрагментов, которые не собрать воедино, как не склеить из осколков лопнувшее оконное стекло.

Хуже всего, когда не имеешь понятия даже и о протяженности лабиринта, о его запутанности и степени коварства - тогда собственные фантазии грешат все более удручающими предсказаниями, подливая воды на мельницу неведомого врага. Кажется, что все пути открыты, можно шагнуть наудачу и искать боковые выходы, если уж не получилось пересечь напрямую, но тут же внутренние голоса взовьются в унисон - мол не смей, не верь, только сделаешь хуже. Тогда попадаешь в свой собственный замкнутый круг, в сравнении с которым любой лабиринт покажется просторным, и неподвижность не преодолеть, кто-то позади верховодит, будто стискивая плечо железными пальцами: стой, нет хода, нет смысла...

"Попался, хитрый кот", - сказал бы наверное Любомир Любомиров, злорадно подмигивая, как он делал это не раз за доской, восседая, правда, рядом со мной, а не позади и не напротив. Да, играя в Джан, мы с ним знали толк в ловушках, но и сами, надо признать, не всегда могли уберечься - где-нибудь в середине затянувшейся партии, когда внимание ослабевает, расхоложенное чрезмерной уверенностью, и ты вдруг понимаешь, что соседние поля уже контролируются не тобой, и почти не осталось ходов, над которыми можно раздумывать - кто-то основательно подумал за тебя. На сей раз подумавшие улизнули куда-то, оставив меня в одиночестве, но западня от этого не стала безобидней - так ждут, пока мышь в мышеловке уснет от слабости, а в моем случае - кто знает, быть может ожидают первых признаков безумия, чтобы тут-то уж и избавиться от меня навсегда? Недурной замысел и вполне может удасться - здесь, среди безмолвных комнат и упорствующей непогоды...

Я тряхнул головой и, желая отвлечься и прекратить непристойное нытье, снова стал думать об игре Джан, изобилующей опасностями и подводными камнями, не всегда очевидными с первого взгляда. Потом, когда комбинация становится ясна, и больше не остается хороших ходов, каждый новичок неминуемо паникует, и, право, есть от чего: перестав двигать фишки, становишься обречен на медленную гибель - или гибель быструю, кому как повезет. Бывает обидно, особенно, если начало складывалось многообещающе, но сделать, как правило, ничего не удается - чужая воля сминает, как снежная лавина, которой невозможно противостоять. "Покатило..." - тянул Любомир Любомиров как бы про себя, и у него загорались глаза, когда мы с ним зажимали в тиски какую-нибудь пару неопытных выскочек, безжалостно вытесняя к губительному краю. "Погоняй, посвистывай", - приговаривал он невинно, почесывая переносицу и глядя, как оторопевшие соперники шныряют глазами из стороны в сторону, пытаясь отыскать спасение в недоступных им патовых углах, а потом, когда все было кончено, заключал с противной усмешечкой: "Вот и обделались", - или еще что-нибудь в этом роде, не забывая прибавить свое обычное: "Извращенцы", - словно вынося проигравшим финальный вердикт.

Но затягивая петлю, нужно быть начеку, также как и угодив в нее, нельзя опускать руки - мы с ним очень хорошо это знали, усвоив с ранней юности основной закон игры Джан, в котором собственно и кроется вся ее сложность. Первая его часть гласит: "Инициатива - это все", что справедливо - только тот, кто заказывает ходы, может надеяться на выигрыш. Но тут же есть и вторая, которая даже и не часть закона, а выражение самого, что ни на есть, философского принципа. "В игре Джан, - утверждает принцип, - не надо захватывать инициативу, если в ней нет необходимости", - и это еще справедливей, ибо нет ничего нелепее, чем ломиться в открытые двери и выставлять себя на смех там, где стоит лишний раз подумать, взвесить и даже быть может усомниться в собственной правоте. Здесь-то и кроется ловушка для расставляющих ловушки, и брезжит спасение для уже угодивших в них - эти два краеугольных камня просто не могут быть пригнаны друг к другу без зазора, так что всегда есть шанс соскользнуть с проторенной дороги в необитаемое пространство, где начинаются потемки и невозможно разобрать, кто кошка, а кто мышка. Нужно только не промедлить с решающим усилием - и все может поменяться на доске, а еще - выделить из всех своих фишек одну, способную на отважный прорыв, выявить сильнейшее звено в путанной толпе одиночек и поставить на него, более уже не колеблясь, сделав выбор, что может показаться странным любому, кроме тебя самого...

Так я размышлял, сидя у чердачного окна, пока у меня не затекли все мышцы, и спина не одеревенела от неподвижности. Дождь стучал в пыльное стекло, стены поскрипывали негромко, словно беседуя о своем, а я ломал голову, прикидывая так и сяк собственную позицию в партии, разыгрываемой экспромтом, тугодумно соображая, кто за кого, и как расчерчены поля, и стараясь не промахнуться в определении своей сильнейшей фигуры - будь то пожелтевшая фотография Пиолина или мой секрет, или хотя бы пристреляный кольт, ждущий своего часа в дорожной сумке. Жаль, что рядом не было Любомира Любомирова - вместе мы всегда оказывались куда эффективнее, чем по отдельности. Впрочем, тут и он вряд ли смог бы помочь - даже если б я и сумел доходчиво все разъяснить.

Потом боль в спине и острое чувство голода погнали меня вниз. На двери спальни я обнаружил записку, извещавшую, что обед, он же и ужин, состоится в пять часов пополудни. С трудом дотерпев до назначенного времени, я умылся и поспешил в столовую, где, едва ступив внутрь, не сумел сдержать вздоха разочарования - за столом сидели лишь Сильвия со Стеллой, и меня дожидалась единственная нетронутая тарелка, по всему было видно, что ужинать нам предстоит втроем.

Я пробурчал приветствие и обреченно уселся на низкий табурет. Ловушка схлопывалась, это было понятно, меня заманили куда-то и бросили на произвол судьбы. Быть может, скоро и эти женщины доделают здесь все, чем их оставили заниматься, и тоже исчезнут, улизнут под покровом ночной тьмы, даже не попрощавшись, а та, что дарила меня своею лаской, лишь улыбнется задумчиво при мимолетном воспоминании где-нибудь на полпути к следующему приюту?.. Картина не радовала ничуть, и я снова вздохнул, уставившись в пол.

"Чего грустим? - спросила Сильвия несколько рассеянно, - Или вспомнилось что?" "Да не происходит ничего, - раздраженно пожаловался я. - И Гиббса нет, и даже эти ушли куда-то..." "А мы чем не компания? - поинтересовалась Сильвия, улыбаясь, - Что уж прямо все Гиббс да Гиббс..."

Я глянул на нее через стол. Она сидела спокойно, аккуратно сложив руки и не притрагиваясь к еде. Улыбка ее бередила душу - чем-то неуловимо порочным и неприступным одновременно, - будто очерчивая границы желаний, за которые так и тянет переступить. Я вдруг остро вспомнил нашу недавнюю близость и заерзал на табурете. Нет ли здесь какого-нибудь сигнала, мелькнула быстрая мысль, в конце концов, мы ведь не ссорились, а если бы и ссорились, то помириться тоже недолго. Да и про Стеллу она тогда сказала наверное не просто так...

За этой мыслью пришла другая, за ней третья - и еще, и еще. Им ведь тоже должно быть тоскливо тут до одури, еще больше, чем мне, доказывал я сам себе. Вообще, женщины часто бывают лучше мужчин - тоньше, приветливей, наблюдательнее наконец, - почему бы и этим двум не оказаться на моей стороне или хотя бы не увидеть во мне нечто по-настоящему притягательное? Может получиться неплохо - это конечно не выход, но все же разнообразие как никак. Маленький гарем на океане, у самой границы грозных дюн - очень романтично звучит. Они такие разные - интересно, на что они способны вдвоем?..

Перспектива завлекала. Мир вдруг заиграл красками, я почувствовал охотничью дрожь, пробежавшую вдоль позвонков, а вслух сказал лишь: "Нет, вы конечно компания неплохая", - и развалился на сиденье с показной уверенностью, насколько это было возможно при отсутствии спинки. Сильвия поощряюще кивнула, и я продолжил, воодушевляясь: "Компания неплохая, только вот сидим мы все по своим комнатам, можно б было и повеселее время провести..."

"Как, например?" - ласково спросила Сильвия, потупив взгляд. Артистка, подумал я восхищенно и совсем взбодрился, изготовившись к тонкой пикировке, которая может далеко завести. Перед глазами мгновенно пронеслось несколько сцен, одна заманчивее другой, и я уже прикидывал про себя, как бы поудачнее ввести в разговор грубоватую двусмысленность, направляющую в нужное русло, но тут Стелла перебила нас, заявив бесцеремонно: "Где нам еще сидеть - с тобой что ли? Ты, кстати, не очень-то рассиживаешься - все утро по чердаку топал... После того, как ко мне стучался", - уточнила она, покосившись на Сильвию, и та понимающе вздохнула. "Топал, не топал - что ж мне, порхать? - буркнул я недовольно, чувствуя, как волшебство рассеивается, и игра заканчивается, не начавшись, - Там расшаталось все давно. А в комнате маяться, так со скуки свихнешься. Ты вот сама-то что делала весь день?"

"Мечтала", - отрезала Стелла и, повернувшись к Сильвии, стала говорить с ней о какой-то ленте с заколкой и брошью. Та отвечала с едва уловимой иронией, но Стелла не отставала, и я опять стал ощущать себя лишним. Будто сговорились все, и эти две туда же, - подумалось язвительно, - будто специально демонстрируют тут... Я нарочито потянулся и спросил как можно развязнее: "О чем же ты мечтала, не обо мне ли вдруг?" Стелла лишь глянула недоуменно и вновь повернулась к Сильвии, но я опять грубо перебил ее: "Или о своем женихе - у тебя есть жених? А как вообще у тебя с этим делом - ну, ты понимаешь о чем я?.."

Тут они обе замолчали и уставились на меня, а я понес уже вовсе какой-то вздор, стал дурачиться и ерничать, добиваясь хотя бы одного смешка, называл Сильвию цыганкой и просил погадать мне на хлебном мякише, а еще хотел показать фокус с проглатыванием ложки, но неловко двинул пальцами и оконфузился. Так продолжалось с четверть часа, но все мои усилия не приносили успеха - Сильвия поглядывала на меня все печальнее, а Стелла дулась, хмурилась и крикнула, наконец: "Да прекрати ты кривляться, хоть тут не будь идиотом. Кому это нужно, нам с ней что ли?.. - И добавила с сожалением, неизвестно к чему: - Совсем ты не знаешь, что такое женщина".

Я как-то сразу сник - и в самом деле, она была совершенно права. Не хотелось даже уточнять про не совсем понятное "хоть тут". В молчании мы закончили ужин и разошлись, едва пожелав друг другу доброй ночи. "Не будь идиотом", - бормотал я сам себе, как обычно запоздало злясь на собственную глупость, и, вернувшись уже в спальню, все никак не мог успокоиться, представляя себя в унизительных видах и едва справляясь с желанием немедленно пойти к Стелле и нагрубить. Я им про тоску и невыносимость отчуждения, а они все про одно и то же, где уж им хоть что-то понять, думал я раздраженно, сознавая, что винить некого и злясь от этого еще сильнее. Чего прикидываться, - выговаривал я себе, - и зачем вновь и вновь глядеть в кривые стекла, пора уже смириться с тем, что мир не переделать и, паясничая на виду, ни в чем никого не убедить. Прочие не будут даже слушать, и это правильно - для чего им? Они принимают все, как есть, не так, как тебе причудилось ненароком; пора бы уже научиться видеть без искажений вместе с ними, а не раздражать всех подряд неверием в очевидные вещи. Никому не станет лучше - от упрямства происходят лишь насмешки и обиды, - пора уже признать, признать, признать...

Пристыженный Стеллой и сам собой, в сотый раз зарекшийся искать поддержки там, где ее быть не может, я валялся на кровати и честно упражнялся в представлении вещей как они есть, проверяя себя на расхожих примерах, подлаживаясь под неспособность отклоняться в сторону спрямленной мыслью - неспособность, присущую, я полагал, всем, претендующим на нормальность. "Совсем ты не знаешь, что такое женщина", - вспоминал я брошенный Стеллой упрек и кривился от несправедливости. "Ну нет, дорогая, - отвечал я ей в спасительной тишине спальни, - я-то знаю, это ты быть может понимаешь не очень..." Хватит мне розовых очков, на вас на самих розовые очки, присмотритесь получше...

Женщина? - мстительно думал я, - пожалуйста, нет ничего проще. Нужно лишь отбросить расхожие мифы - тут же, глядишь, все и станет на свои места. Конечно, если петь дифирамбы, поддавшись иллюзии, то поневоле поверишь во что угодно: тут тебе загадка и грация, чувственность и щемящая чуткость; тут же и генетическая склонность к ласке или, к примеру, особо утонченная душа. Но стоит копнуть чуть поглубже, как видишь едва ли не сразу: все это наносное и слетает, как шелуха, под которой - алчность, алчность и незамысловатый репродукционный инстинкт...

Да, и этого, к несчастью, довольно для обобщенья, - продолжал я раздраженно, - прочее быть может лишь следствие, не более. Женщина - это машина для рождения детей, этакая игрушка с простой начинкой, разукрашенная по-возможности привлекательно, чтобы ее купили и стали в нее играть. Повинуясь заложенной программе, она подсознательно находит верные ходы для создания гнезда, обзаведения потомством и вытягивания из окружающих разнообразных благ - себе и вышеназванному потомству. Больше она в общем ни на что и не годна. Если на ней есть еще и дополнительные кнопки - не верьте, это бутафория, на них можно жать сколько угодно, и ничего не произойдет, кроме разве что звука. А исключения, про которые вы слышите от других, - они есть наверное, но где их отыскать? И еще - исчезнет ли алчность, все равно, с инстинктом или без?..

"Что ж, - обращался я к Стелле, - попробуй теперь доказать, что я не прав. Спорь со мной, разбивай меня в пух и прах, приводи примеры, один другого краше. Держу пари, все они - из других времен, нам с ними никак не пересечься... Впрочем, какая разница, что это меняет? И еще, надо признать, мужчины-то ничуть не лучше!"

Я повернулся поудобнее и, распаленный воображаемой дискуссией, с разбега переключился на противоположный полюс. Не то чтобы это волновало чересчур, просто жаль было терять инерцию и темп. Где-то в глубине души мелькнула даже досада на отсутствие аудитории, подходящей к случаю, но, мелькнув, тут же и пропала бесследно, не успев как следует уколоть.

Что может быть примитивнее женщины? - рассуждал я, переиначивая классика, - разве что иной мужчина. Он прозрачен, он виден весь и насквозь - с упаковкой не стали мудрить, и это правильно: упаковка ни при чем. Его назначенье в другом, и повадка отлична по всем статьям: он рыщет и ищет везде и вокруг, он желает отразиться в чем угодно блестящем, не подозревая, что оболочка прозрачна, а внутри пусто, он высматривает разномастные зеркала, не зная по счастью, что отражаться и нечему вовсе, а то, что подсовывают в качестве отражения, есть всего лишь рисованный муляж.

Да, блестящие поверхности бывают хитры, - ухмылялся я про себя, качая головой, - хитры, хоть и не слишком, а те, кто их пользуют - женщины конечно, - еще и похитрее: уж зеркала-то они расставляют, не скупясь, создавая искусственную реальность в избытке и полноте. "Ах, какой он трудолюбивый, каких успехов достиг... А какой сильный - на него можно опереться, за ним - как за каменной стеной", - щебечут заинтересованные спутницы, фокусируя при этом оценивающий прищур, за которым следуют прыжок или подсечка и иногда - недолгая борьба. Сопротивление бесполезно - у расставляющих зеркала слишком много соратников, что убеждают жертву в почетном предназначении - ассистировать все тем же репродукционным инстинктам, за что, если стараться и преуспевать, можно получать похвалы и вкусные кусочки. Кое-кому нравится, слов нет, но по-моему недостойный примитив, да и где здесь почет, спрошу я громогласно. Спрошу и отвернусь - не расслышит ни один, энергическое щебетанье не перекричишь в одиночку, к тому же убеждать тут не в чем, да и думать об этом - такая скука...

Вот и не думай, одергивал я себя, вспомни что-нибудь позанятней, хоть игру Джан например, - но сказать легко, а назойливым мыслям не прикажешь. Соплеменники, приятели и коллеги, просто посторонние, которых я знать не знал, сливались в одно абстрактное нечто и никак не выходили из головы. Что им Джан, для них есть другие игры - с дележом пространства, условно описанного дензнаками, где те немногие, кто видят картину целиком, с удовольствием пользуют остальных, кому доступны лишь отдельные фрагменты. Порою это выглядит увлекательно, но и тут от зеркал никуда не деться, если копнуть поглубже: и первые, и вторые - все они несчастливы одинаково, потому что на любого найдется кто-то, пьющий из него соки. Иначе все погибнут от неприкаянности - куда им деть себя в тех реалиях, где нет обманов, главный из которых выведен парадным трафаретом: "Ты - настоящий мужчина"? Не бывает ничего проще, чтобы сделать бунтаря послушным, как не бывает ни одного зеркала, обманного или нет, отражающего его свободным по-настоящему, и это горько до судороги - но кто способен почувствовать эту горечь? На любого хитреца найдется своя амальгама - задуматься некогда, тянешь руку, бьешься грудью, а барьер невидим. Поделом, поделом...

За окном уже вновь сгустилась тьма, день кончился, не порадовав ничем. Голова гудела от бесплодных раздумий, а мир сузился до размеров спальни, в которой становилось уже невыносимо тесно. И ты, - обращался я к себе, - и ты не лучше других. Чем поманили тебя, на что ты купился? Нехитрое дело - судить прочих издалека, но вот и к тебе подобрали ключик - мигом нашли приманку, на которую ты уставился и послушно за ней поплелся. Что это - вновь обретенное товарищество, сомнительное, как и все предыдущие, или боязнь показаться пугливым? Любопытство (странствия, красоты) или неоправданный расчет (убежище Юлиана, выстрел, крик)? Как бы то ни было, можно признаться себе и покончить с ложью, а они, те, кто тут с тобой, - на что ты им?..

Что-то было непродумано или сорвалось, - отвечал я сам себе понуро, - хотели использовать, взяли с собой, но планы поменялись, и я оказался не нужен. Это всегда ужасно, когда у других есть в отношении тебя какой-то план, о котором даже не подозреваешь, - ведь если он придет в негодность, то ты остаешься не у дел, вовсе и не понимая, что к чему, двойною обузой, лишним и еще раз лишним... Все ясней ясного - так что же я делаю здесь? Зачем теперь-то быть лишь помехой и терять время в пустой комнате, когда у меня есть своя цель и свое занятие, забывать о котором - предательство и стыд?

Я бросился к окну и опустил тугую раму. Было темно и ветрено, но дождь, ливший весь день, теперь почти перестал, сменившись мелкой, едва заметной моросью. Ну вот, - подумал я, - мне подают знак, не иначе, - и, больше не медля, стал собираться в путь. Конечно, стоило подождать до утра, но нетерпение терзало все сильнее, и просто невозможно было усидеть на месте. К тому же я надеялся, что ветер вскоре разгонит тучи, и луна, приближавшаяся по моим подсчетам к самой полной фазе, даст достаточно света. Пусть ночь, но я не собьюсь с курса, - уверял я себя, - и потом, другие же выбирались, судя по рассказам... Быстро побросав вещи в сумку, я произвел в голове кое-какие подсчеты и прикинул направление наикратчайшей дороги назад, к мотелю. Очень помогла бы схема, нарисованная на бумаге, но я твердо помнил - никаких схем, - и удержался даже от того, чтобы начертить пальцем на пыльной поверхности подоконника два катета предыдущего маршрута и гипотенузу предстоящего. Сборы были окончены, да и можно ли назвать это сборами - легок на подъем, нигде ничто не держит... Посидев пару минут на кровати и прикинув про себя, не попрощаться ли с Сильвией, я погасил свет, зашел на кухню за галетами и водой и бесшумно выбрался наружу.

Мокрый ветер хлестнул в лицо, сразу захотелось вернуться, но я преодолел мгновенную слабость и, нагнув голову, зашагал по жесткому песку, удаляясь и от дома, и от океана, оставляя за спиной нераскрытые загадки и спутников, не ставших мне ближе за то время, что мы были вместе. Свист ветра и шум прибоя за спиной скрадывали прочие звуки, в душе у меня не было страха - одно лишь сожаление о чем-то, не доделанном до конца, робко шевелилось порой, не имея смелости перечить в открытую. Я гнал его прочь, весь во власти упрямой решимости, и бормотал про себя грубые слова, словно упреждая сомненья, спрятанные глубоко внутри.

Уже через час, однако, стало ясно, что моя затея непосильна. Оставшись за гребнем первых песчаных холмов, океан сразу смолк, и на смену размеренному рокоту пришли нервные звуки ночных дюн - скрипы, шорохи, поспешное бегство и жалобный плач, торжествующий вопль вдали, в котором отчетливо слышалась угроза, или обреченный вздох, будто признающий бессмысленность дальнейшего упорства. Сначала мне было просто не по себе, но чем дальше, тем становилось тревожнее и хуже, мысли начали путаться, и со всех сторон чудились затаившиеся монстры, так что я брел, пригнувшись, петляя так, чтобы обогнуть каждое темное пятно, то и дело застывая на месте и оглядываясь - не крадется ли кто-нибудь за спиной. Я сознавал, что прошел лишь самую малость, и едва ли таким темпом доберусь до цели, но ничего не мог с собой поделать - нервы были натянуты, как струны, и в голове звенело от избытка адреналина, не дающего рассуждать спокойно.

Каждый возглас и каждый вздох, разраставшиеся в воображении громогласными раскатами или визгом, пронзительным до дурноты, будто спешили сообщить что-то и от чего-то предостеречь, но, срываясь на полпути, лишь сигналили, казалось: поздно, поздно, не успеть. Нет ничего хуже намеков, не дающихся пониманию, - мне представлялось уже, что почва дрожит со всех сторон в преддверии неотвратимых катастроф, а я не знаю, не вижу главнейшей опасности, глаза мои завязаны и разум бессилен. Я понимал - прошлая суета напрасна, и худшее еще впереди, но - где оно, в чем? Быть может, мне пытаются подсказать, но я не могу довериться вслепую окликам неведомых сил, источники которых скрыты во мраке, а голоса столь бесчеловечны. Почему их так много? - Так не бывает, и это страшнее всего...

Впрочем, страхи страхами, рано или поздно, думаю, я совладал бы с собой, но с направлением дело обстояло куда плачевнее. Луна то выходила из облаков, то исчезала вновь, и весь ландшафт неузнаваемо менялся с каждым ее появлением, так что я, замечая по всем правилам топографии характерные ориентиры, всякий раз оказывался в сомнении, тот ли это холм и тот ли это куст, что еще четверть часа назад служили точками притяжения, и вообще, на той ли самой равнине нахожусь я теперь - все тени будто изменили очертания, и ничего не узнать. Я понял, что не уйду далеко - скорее всего совершенно собьюсь с курса и буду петлять кругами, - нужно было возвращаться, как ни противна была эта мысль моей еще не до конца иссякшей решимости. Лишь для вида поспорив с собой еще немного, я остановился, признав с облегчением, что вот-вот окончательно заблужусь, и стал дожидаться очередной порции лунного света, чтобы определиться с дорогой назад.

Это оказалось непросто. Я слишком долго простоял, озираясь в темноте, так что все контуры слились в одно и явили собой совершенно незнакомую местность, когда серебряное сияние вновь залило пространство. Я судорожно рыскал взглядом от возвышенности к возвышенности, отбегал назад в поисках своих следов, но никак не мог увериться в правильности картины, что была у меня в голове. Наконец, от моих метаний все следы перепутались и сделались бесполезны. Усилием воли я заставил себя не паниковать, присел на корточки и стал чертить на песке дюны и океан, свой предполагаемый маршрут и неуловимую луну, прикидывая, куда она могла сместиться, и как теперь должны лежать тени, и еще вспоминая, с какой стороны свистел ветер, что впрочем не имело большого смысла - ветер вполне мог и поменяться. Вдруг, как молния, пронзило: что я делаю, это же готовая схема, почти что карта - быть может я уже нарушил запрет, и дюны сейчас начнут мстить, меняясь и сдвигаясь, не щадя ни селения, ни одиноких путников. Я поспешно разровнял песок, аккуратно стерев все линии, и зашагал быстро, как только мог, туда, где по моим представлениям находился столь легкомысленно покинутый дом.

Через некоторое время, измученный неуверенностью и новыми приступами ночных страхов, я выбрался-таки к океану. Невыразимое облегчение, испытанное сразу, как только я услышал шум волн, быстро сменилось новым сомненьем: дома не было и в помине, нигде не угадывалось ни огня, ни светящегося окна, очевидно, я здорово промахнулся в своих прикидках, и нужно было снова принимать решение. Поколебавшись, я повернул направо и побрел вдоль воды, ежась от ветра, задувающего под куртку.

Океан рокотал рассерженно, ночь нависла надо мной бескрайним шатром, расстояния казались огромны и непосильны ни разуму, ни зренью. Я был столь мал и значил столь мало, что не мог даже удивляться равнодушию пространства кругом - право, не в моих силах было хоть чем-то его смутить. Город М. и грозные легенды, дюны, из которых я едва выбрался только что, мои спутники и даже неуловимый Юлиан - все ушло куда-то на задний план и продолжало уменьшаться в размерах.

В эти минуты я понял вдруг, как приходит безумие - и даже представил чуть не воочию тончайшую грань, по которой бежит некто, стерегущий мой разум: бежит, не отвлекаясь и не поворачивая головы, глядя строго перед собой - с каждой стороны обрыв. Ему нельзя останавливаться - на месте не устоишь, даже и замедлиться страшно - сразу потеряешь устойчивость. Он бежит, дыша ровно и глубоко, энергично работая локтями, в том же темпе, в том же ритме из года в год, но порой что-то случается вдруг - и темп меняется, и пропадает ритм...

Я представлял: вот он пугается и прибавляет хода, тонкие ноги мелькают все быстрей; вот уже и не разобрать деталей, все сливается в одно расплывчатое пятно. Тут уж так - если начал, то назад пути не бывает, лишь перейди границу - и к размеренности не вернуться. Теперь только и кажется, что не угнаться за чем-то, не дотянуться, не успеть, и частота движений становится вовсе невыносима, а потом вдруг все - раз и нет, на лезвии пусто, а из пропасти вопль. Тут же голоса, оставшиеся без надзора, станут галдеть каждый свое, из углов полезут химеры, призраки заполонят пустоту - и уже не отделаться, не скрыться, ничего не вернуть...

По спине поползла струйка ледяного пота. Что ты делаешь, прикрикнул я на себя, так и вправду недолго сойти с ума. Ноги сами несли меня вперед, а в мозгу все звенело от натуги. Нужно было отвлечься, уцепиться за что-то и успокоить воспаленные нервы. "Рассмотрим внимательнее траекторию одной капли, - стал я бормотать монотонно, - слеза рождается в углу глаза и сползает по веку..." Это было бессмысленно, но я бубнил и бубнил, старательно представляя дождь на стекле и влагу на щеке, потом почувствовал, что у меня самого текут слезы от соленого ветра, и странным образом успокоился вдруг, смирившись разом с бесконечностью, равнодушием и собственной незавидной судьбой. Вообще, словесные формулы очень сильны, признавал я хмуро, всматриваясь в ночь, всегда нужно иметь одну-две про запас. Особенно таким, как я, устроенным слишком хитро, сложно, плохо, как говорила моя дорогая Гретчен...

Время шло, а впереди по-прежнему простиралась сплошная тьма. Перспектива ночевать на берегу не радовала ничуть, я проклинал свою глупость последними словами, понемногу сдаваясь тупой обреченности, столь наверное знакомой записным неудачникам, к каковым правда я никогда себя не причислял. Что ж, еще не поздно, - язвительно приговоривал кто-то у меня в голове, - еще немного, и, глядишь, на тебя начнут поглядывать с брезгливой жалостью, уже не удивляясь, а воспринимая как должное каждую новую несуразность. Что посеешь... Каждый сам кузнец... Я даже крикнул в ответ что-то негодующее и злое, но тут вдали вдруг затеплился слабый отблеск, заставивший немедленно прибавить шагу, а вскоре и знакомый дом вырос громоздким очертанием, погруженным во мрак, в котором яркими прямоугольниками горели лишь два окна.

Дойдя до входной двери, я почувствовал, что меня шатает от усталости. Все эмоции остались в дюнах и на океанском берегу, хотелось лишь броситься в постель и уснуть. Стараясь не шуметь, я шагнул в темную прихожую и увидел желтую полосу под кухонной дверью - значит, это там кто-то оставил свет. Захотелось пить. Бросив сумку на пол, я вошел на кухню в полной уверенности, что там никого нет, и оторопел - за столом сидел незнакомый человек.

Он бесцеремонно разглядывал меня несколько секунд, потом отвернулся и стал смотреть в стену напротив. Лицо его было обветренно, но молодо, только глаза казались слишком запавшими, словно от чрезмерного напряжения сил. Что-то в осанке его, в повороте головы и линии плеч говорило, что он старше, чем кажется поначалу, может быть руки выдали бы возраст, но он не вынимал их из карманов бесформенного балахона, распахнутого у шеи.

Я неуверенно поздоровался, на что незнакомец лишь сухо кивнул, не поворачиваясь ко мне. Тогда, решив, что обмен любезностями завершен, и не обращая больше внимания на странного гостя, я налил себе воды, жадно выпил и хотел уже уйти, как вдруг неожиданная мысль приковала меня к месту. А что, если это не гость, - взорвалось в голове, - что, если это кто-то чужой, восседающий здесь без всякого приглашения? И тут же по цепочке - а где Гиббс и Кристоферы, они что, так и не появлялись? А где женщины - не случилось ли с ними чего?..

Я похолодел. Быть может, меня оставили защитником - и дома, и Сильвии со Стеллой, - а я сбежал - пусть не от трусости, но как это теперь докажешь? Что, если... И мне стали представляться совсем уже страшные картины в духе киношных триллеров про маньяков-убийц, одним из каковых - да, не мог ли оказаться и человек, сидящий позади?...

Так я соображал лихорадочно, не оборачиваясь и вспоминая его лицо, которое почему-то расплывалось и ускользало. Я бессмысленно перебирал что-то на полке, оттягивая момент, когда нужно будет встретить прямой кровожадный взгляд, цепенея при этом от мысли, что незнакомец быть может уже неслышно подобрался сзади, и вот сейчас на меня обрушится сокрушительный удар. Или нет, наверное он держит меня на прицеле, ожидая только, чтобы я осознал безнадежность сопротивления, чтобы потом, перед тем, как спустить курок, вдоволь насладиться моей беспомощностью, повелевая и унижая?.. От больного мира можно ждать чего угодно, он горазд на такие гнусности, что и не снились воображению, ко всему надо быть готовым, но как?

Тянуть дальше было уже невозможно. Я собрал воедино остатки сил и повернулся, стараясь казаться спокойным. Никто не таился за спиной, мужчина в балахоне сидел в той же позе, по-прежнему глядя в никуда, но на лице у него, показалось мне, обозначилась какая-то новая складка, будто он собирался ухмыльнуться всезнающе, но остановился на полпути. Контакт, - подумал я, - надо установить контакт, иначе ничего не прояснится. Но контакт - это как раз то, что мне не дается и всегда выходит вкривь и вкось...

"Позвольте представиться", - проговорил я как можно безразличнее, назвал свое имя и нарочито зевнул, смотря при этом незнакомцу в глаза выжидательно и строго. "Да уж знаем, знаем..." - ответил вдруг тот голосом Гиббса, глянул на меня искоса и подмигнул. Будто пелену сорвали с моих глаз - я стоял, оскалившись неловко, поражаясь собственной слепоте, и недоумевал, почему это я не узнал его сразу, как только увидел. Ни с чем ведь не спутать - и осанка, и фигура, и манера сидеть. Только лицо - но что лицо? Мало ли я видел переменчивых лиц?

"Прогуливались? - спросил Гиббс с издевкой, явно наслаждаясь эффектом, - Погода располагает". "Да, гулял, - буркнул я сердито, - чем еще заняться? Бросили тут меня, понимаете ли, одного..." "Ну уж не одного, да и всему свое время, - возразил Гиббс, покачав головой, а потом добавил назидательно: - Гулять кстати с пользой нужно, со смыслом. Вы, вот, со смыслом гуляли?" "Ну да", - ответил я, не понимая, куда он клонит. "Вот и хорошо, - похвалил Гиббс, - а то, если гулять без смысла, то может потянуть на бессмысленные поступки. Вообще, глядя на вас, я все больше начинаю подозревать, что по части бессмысленных поступков вы большой мастак. Как, угадал?"

Мне хотелось ответить грубостью, но усталость пересилила, к тому же он был прав, если напрямоту. "Может быть, - пожал я плечами, - но и осмысленные тоже могу, что уж так сразу со счетов меня списывать". "Ну да, списывать... - Гиббс рассеянно пробарабанил пальцами по столу, - Списывать не стоит, да и невыгодно вовсе - пусть уж все будут на счету... А интересно, что вас все-таки в М. привело?" - спросил он вдруг, блеснув глазами и разворачиваясь ко мне всем корпусом.

Вопрос мне не понравился. "Я ж говорил уже, найти нужно кой-кого", - ответил я недовольно, разглядывая его новое лицо, к которому никак не мог привыкнуть. "Найти можно, а как найдете, потом-то что?" - не унимался Гиббс. Я вдруг ощутил острое желание рассказать ему все - и про Юлиана, и про заряженный кольт, - и лишь боязнь выставить себя на смех удержала меня от откровенности. Гиббс с удовольствием наблюдал за моей внутренней борьбой, а когда я выдавил из себя неловкое "потом и видно будет", широко осклабился, будто добился, чего хотел. "А вы-то что, новым обличьем обзавелись? - спросил я в ответ несколько воинственно, - Вас прямо и не узнать". "Да ну, что вы, это ж просто маска, кого она может обмануть, - отмахнулся Гиббс. - Вот, пожалуйста... - Он поднял руку, щелкнул чем-то у себя на шее, и лицо вдруг оказалось у него в ладони, сложенное пополам и вывернутое наизнанку. - У меня их несколько. Эта вот швейцарская, они умеют делать..."

Я кивнул неуверенно, исподлобья глядя на прежнего Гиббса в его таком странном, но уже привычном для меня естестве. Потом потоптался еще, выговорил через силу: "Ну, я пойду..." - и повернулся к двери, но почувствовал на себе его острый ответный взгляд. "Что это у вас? Куда вы вообще ходили? - Гиббс смотрел на мои ноги, - Не иначе, в сусличье дерьмо вляпались?" Я быстро опустил глаза. На внешней стороне правого ботинка отчетливо выделялась ярко-зеленая полоса. "Может и к удаче, - протянул Гиббс насмешливо, - видите, прав я был, гулять нужно со смыслом..." Я кивнул, будто соглашаясь с шуткой, но заметил, выходя, что разглядывал он меня при этом очень даже недобро.

	contents

© Vadim Babenko.
All rights reserved.