Vadim Babenko. Books. New Poetry

New Poetry
Цикл "Одиссея"

contents

* * *

Когда зрачку уже невыносим
пейзаж безмерной скуки, и бравада
коробит фальшью, ты уходишь прочь,
петляя по тропе - от побережья
к другому побережью, как по руслу
давным давно иссохшейся реки,
которой течь уж больше нечем. Слов
тебе не нужно, как не нужно света
иным, терявшим зренье и теперь
с тревогой относящимся к любому
случайному лучу. И лишь одна
моя строка тебя найдет когда-то,
как отзвук тех несбыточных времен,
где дни не бредили дурными снами,
и солнце наобум не выжигало
ни рек, ни грез. Не прогоняй ее -
я буду рядом. Пусть в другом пространстве.

Фотоальбом

Слишком много фотографий,
и всегда размыто сбоку,
это время утекает -
не ухватишь, не старайся.
Мегапиксел с терабайтом
выдают, как на ладони,
все бессилие прогресса,
пустоту мировоззрений.

Шутка, шутка. Что за дело
затевать сведенье счета -
всякий поиск, как известно,
безнадежен в основаньи.
Поиск истины - тем паче.
Виноватых - непременно.
Жаль, смириться не умею -
то-то было б веселее.

А пока - все очень грустно,
и молчанье - лучший способ
удержаться в середине,
не касаясь острых граней.
Я и так покончил с рифмой -
чем еще задобрить вечность,
как правдивей притвориться,
чтоб не выдать вопля, страха?

Стало плохо с панацеей -
вот и линии размыты.
Так тоскливо без реалий!
Но за них не уцепиться.
Снова в сговоре химеры -
чьи-то лица из альбома -
взгляд скользит, скользит по глянцу
прямо к пропасти, к обрыву.

И срывается. В пустое.
Центробежность беспощадна.
Я кричу в далекий космос -
там такие же, их много.
Единиц. И между ними -
лишь пространства лунной пыли.
И молчанье - дань привычке.
Стыдной, стыдной. Неизбежной.

В продолжение позабытого

Отрицанье беспочвенно. Лучше закрыть двойной
металлической рамой куцый квадрат окна
и не слышать ни шум прибоя, ни голоса,
на которые обернуться - увы, не время.

Запоздали на век. О них сожалеть - пустяк.
Это долгая участь тех, кто теперь не с нами.
Тех, кого сюда не взяли, оставив вне.
Ну а нам пристало лишь верить. Без передышки.

Мы и верим - творя бесчинства на странный лад,
наделяя хитрейшим свойством простые вещи,
скармливая запасы пеликанам и чайкам -
бессловесным тварям, в коих ни капли лжи.

Перед нами лишь горизонт - нестрашная твердь,
до него дотянуться - тоже подобье фарта.
И строка за строкой смелеют с каждой волной -
в тишине, за двойным стеклом, не слыша прибоя.

Потому что: в пересеченье больших пространств
если ставить знак равенства - то, вынося за скобки
мелочь лишних слагаемых. Что и делаем. Счет
получается фифти-фифти. На том спасибо.

Больше хвастаться нечем. Мы довольны судьбой.
Пусть порою мне кажется: этот остров - ошибка.
И следы с песка смываются слишком быстро,
и очаг - не очаг, а зыбкий лунный фантом.

Но и выбора нет. Спросите: где нас не ждут?
Каждый крикнет свое, стараясь успеть первее.
Притворяться ведь можно до известной поры.
До известной конечной меры. Потом - за скобки.

Фифти-фифти. По нашим душам слагают миф -
это сладкая ложь, которой больше не бредим.
Души - вот они. Отрицать нельзя ни одну.
Пусть порыв невелик. Зато океан безбрежен.

* * *

Разбитое оконное стекло
заклеено каким-то прочным клеем.
Вновь все беззвучно - суета людей,
машины, крики, гонки взапуски.
И что смешно - не так уж много трещин
случилось в результате. Их узор
необъясним, как контурная карта.

Миг неподвижности. Прижать висок
к прохладному, тугому, слюдяному.
Отметить, что движенье за окном
все убыстряется - назло погоде.
Глядеть на очень хрупкий силуэт.
Угадывать лицо, не помня взгляда.
Все ждать, что обернется. Не дождаться.
Уйти вглубь комнаты, почти забыть.

И вдруг - метнуться к пыльному столу,
схватить предмет, швырнуть в прямоугольник,
прозрачный, как чистейшая слюда,
бессмысленный, как маска на лице,
и ринуться - зажмурившись, вслепую -
навстречу звукам, не умевшим лгать
когда-то в прошлом, где от силуэта,
столь хрупкого, давно истерся след,
но тень его все так же беззащитна
и жжет сетчатку. И саднит, саднит.

De Antemano

В преддверии любого декабря
я становлюсь еще нетерпеливей,
черкаю торопливые посланья
и отправляю письма в никуда.

Потом - топлю черновиками печь,
чтоб не оставить ни одной улики,
гляжу на опостылевший закат
и представляю - всех, кто не ответит.

И не пеняю им. Нелегкий труд -
в чаду сбесившихся радиоволн
выискивать сигнал с похожим шифром.
Слова - у них все так же. Белый шум
и странный шифр. Наверняка, несложный.

Разгадывать однако ни к чему -
момент, как правило, давно упущен.
У каждого свое плохое время,
и свой декабрь, и сил наперечет.

И женщины предпочитают лгать,
ловить их на слове - пустое дело.
Я знаю - тут опять не будет снега.
И почтальон разбудит поутру
унылым шарканьем своих подметок,
и я сочту шаги - один, другой...

Пятнадцатый... И дальше - тишина.
Без остановки. Без предупрежденья.
Легко понять: почтовый ящик пуст.
Легко поверить: почтальон ошибся.
И вновь, поверив, провалиться в сон.
Легко, но не любому. Но не мне.

Я понимаю: в печь черновики -
уже не выход. Этим не обманешь.
Но сон приходит - всем шумам назло.
Декабрь приходит - всем словам расплата.

Шифр неизменен. И всегда несложен.
И женщины прекрасны до безумья.

Лишь почтальон старее каждый год.

Из новой Одиссеи

О, Алкиной, ты стал еще мрачней,
пока я странствовал среди штормов,
цена которым - медные гроши
да небылица - плод воображенья.
Мне не о чем рассказывать: моря,
увы, все те же - мельтешит волна,
глаза слезятся от соленой пыли,
да ветры злобствуют... Я видел фьорды.
Во фьордах тишь, но к краю ледника
нет смысла подходить - ледник покинут
уж всеми, кто там был. Кто оставался.

Скажи мне лучше - тучен ли приплод
в твоих стадах, и мой садовник - жив ли?
И сколько дней мне отвыкать от качки,
гоня из памяти названья мест,
в которых на случайное безумье
удачи недостало? Долгий счет.
Ты всех ко мне добрей, так выпьем браги -
за возвращенье в нелюбимый порт,
за саламандр, что не горят в огне,
за демонов, что лишь теперь одни
моей строке безропотные слуги.

Их сорок три, но знаем: числа врут.
Их больше, больше - и ужасны лица.
Ах, Алкиной, как счастлив тот, кто слеп,
тому и возвращенье - сладкий сон,
да и корабль - ничем не хуже брега...
Проклятый Север. Пожиратель сил.
А ледники - что ледники? Их блеск
лишь ранит глаз на заходящем солнце.
Там даже некого винить. Любой
сознается: с безумьем шутки плохи.
И будет прав. И в правоте уйдет -
в отчаянье декабрьского ветра.

* * *

Единственное слышится "адьос"
из колыбели желтого песка,
и звук его не хочет раствориться
в пространстве-времени. Я сам писал
о колыбели. И писал тем паче
о желтом мареве сыпучих сфер,
где пропадают: караваны, люди,
черты сознанья... Мне винить себя -
не вспоминая никого из прочих.

Единственный тогда приходит сон,
когда для грезы исчезает повод,
и видишь нарисованный очаг -
там, на бумаге - бьешься головой
все в те же стены, но уже не ждешь
другого. Оттого ли, что мудреет
ночь за портьерой, или оттого,
что повторенье собственных ошибок,
сбивая буквы в середине слов,
все ж не меняет смысла. Милосердно.

Но и при том, в очаг подкинув дров
и убедившись, что огонь не дышит,
вопль не умерить. Слушайте! От стен
он отразится громовым раскатом,
разбудит многих, растревожит всех,
закружит головы чужим, незрячим,
метнется вихрем в равнодушный космос -
и там утихнет. То - его судьба.
Ведь он не из песчаной колыбели.

А повод грезы - что ж, не отыскать.
Придумать, разве что. Потом - беспечно
сличать, сличать действительность и сны,
переносить безумства на бумагу,
корпеть над ними долгие часы,
не замечая, как уходит время,
а вместе с ним - и все, кому не жаль
ни грез, ни поводов. Ни даже строк,
исчерканных в очередном проклятье
неперемене смысла - неживой
шарады на измученном листе,
что лишь одна и стоит этой ночи.
Которую, увы, не разгадать.


	contents

home | русская версия