| |
Buenos Aires
Chapters 9-11 |
|
 |
|
|
9
Соглядатаи впрочем беспомощны не всегда.
Не всегда бесполезны. Их неловкие позы
по углам полутемной сцены, за кулисой, в задних рядах,
раздражая порой нарочитостью, неразделимы все же
с окружающей атмосферой, сцеплены с ней, живучи
клейкой сущностью междометия - чуть споткнется
на бездействии пьеса, тут же кто-то из них
проберется тайком в сюжет. Например, звонок
ранним утром выхватит из унылого сна,
пропоет мелодичным голосом с выговором британским:
"С Вами будет сейчас говорить Джонатан Уолшир", -
не трудясь намекнуть на разгадку, непонятное имя
предъявив входной контрамаркой, тебя оставив
на секунду в неведенье - только шорох и треск
атлантической связи. И затем баритон
незнакомого тембра зазвучит, вибрируя в ухе,
не спеша, обустраиваясь в сознании, как сожитель.
От которого не отвяжешься. "Доброе утро, Стивен.
Я, похоже, Вас разбудил... - с какой-то ленцой,
с непонятной уверенностью в быстром мненье своем,
с наплевательской щедростью в извинениях. - Я
знаю о Вас случайно. Помните - Копенгаген, Анна?.. -
имя, вспыхнув в мозгу, обожжет внезапно
выговором чужим, - верно помните. Я -
родственник как бы, и от нее наслышан...
Много, много лестного... Просто не передать.
А она, Вы знаете, не глупа
и не слишком поспешна на похвалу - признаюсь,
даже как-то заинтригован... Да, простите, я - Джонатан,
может Вы обо мне слыхали?" Электрической цепью
у тебя в голове сомкнутся фразы, строки письма,
мысль о бывшем муже мелькнет, как молния, и погаснет,
уничтоженная рассудком, разрешившим загадку.
Да, тот самый лондонский дядя, - закричит он, смеясь
твоему узнаванию в тон, - тот самый пройдоха,
на которого все клевещут. Однако врут -
хоть, не скрою, совсем не бедствую. У меня
просто, знаете, есть чутье... Но ладно, не будем
так сказать о личном. Вы читали, у нас
обвалились акции Атлантической Нефтяной -
самый лучший момент прикупить. Не желаете? Ну,
как хотите... - баритон понесется, пенясь
на концах предложений, цифр напором сомнет
невесомые клочья сна, закружит в водоворотах,
пронесет через все пороги, на берег бросит
и тогда оглушит вопросами. Что в Нью-Йорке?
Все по прежнему тянут вверх? Газеты спокойны?
Я слыхал, в кулуарах судачат о скором крахе...
Верно сплетни, не более чем. Но одна мыслишка
не дает мне покоя, точит ночью и днем -
если выгорит, можно обтяпать. Вот, например,
обратимся к ценам на сталь... - И на полчаса
заведет разговор о биржах. Твой вечный крест.
То, что ты ненавидишь. Что же тебя заставит
проявить интерес? Своим познаньем блеснуть,
на идею сверкнуть идеей? Прерванный позабыть
сон, поддаться теченью и вдаль поплыть,
загребая воду ладонями? Может быть, неспроста? -
ты подумаешь недоверчиво, прогоняя вначале,
а потом хватая за шлейф, притягивая к себе
осторожную мысль, - быть может, в этом удача?
Слишком близко событье к ней, чтоб быть совпаденьем.
Слишком было б ему жестоко остаться лишь
таковым... - А дядя без остановки
продолжает нестись вперед, оглушая из трубки.
Не размениваясь двулично ни на резон,
ни на паузу, увлекая с собою в мир
вычислений, затейливых комбинаций, в коих
ты теряешься наконец. Конфузясь,
покраснев от неловкости, сообщаешь о том.
Подавляешь зевок, выслушиваешь смешок,
долетевший по проводу, как презренную сдачу
с твоего бесполезного взноса. Готовишься попрощаться,
ощущая досаду, но событие - вот оно, тут как тут,
ухвати рукой, за хвост подержи сюрприз,
чтоб вовсю насладиться... Да, Джонатан Уолшир
так легко из жизни твоей уйти не готов:
не за тем он звонил, чтоб просто потолковать,
чуть обиженно сообщает дядя, его британское время
стоит, верите ли, дороже пустых словес
и бесплатно не раздается. "Знаете, Стивен, я
положил на Вас глаз - вслепую пока, простите
за нечаянный каламбур", - он выскажет со значеньем
и, над шуткою отсмеявшись, приступит к деталям.
Так случается, пусть нечасто, - подумаешь ты,
слушая Джонатана, недоверчиво щурясь, -
вдруг объявится чей-то посланник, овеществляя
способ твоей удачи, направленье луча,
по которому жизнь способна через барьер
новый перемахнуть, разгорячена хлыстом... -
Джонатан же, спеша, роняя крошки от фраз
и неряшливо чавкая на шипящих,
разглагольствует - о молодости, о твоем
подходящем образованье, о капитале,
без которого сложно, он знает, о тех трудах,
что едва ли бывают оплачены так, как должно...
Перескакивая энергично со слога на слог,
подбирается наконец к тому, с нетерпеньем
ожидаемому - "представительство", "неплохой оклад",
"полагаю, не подведете..." Я, для начала, -
добавляет, - хотел бы Вас видеть в Лондоне, чтоб ввести
в курс событий, как говорится. Без промедленья.
Если конечно, Стивен, Вам интересно... - чуть
оскорбленно. Может быть, ожидал
большего нетерпенья, торопливых восторгов,
благодарностей впопыхах?.. Ты спокоен. На языке
лишь один вопрос, который вертишь, не задавая,
примеряя его по линии к кляксам пауз,
к контурам ожиданий, слепкам правильных слов,
а потом, не в силах сдержаться, швыряешь вверх,
как монету - авось и выпадет лицевая,
кто рискнуть запретит? Развязно чуть говоришь,
что готов хоть сегодня, весьма почетно, премного рад.
Кстати, не считает ли он, что это - хороший повод
повидать заодно и Анну - то есть, может она
собирается тоже в Лондон? Может быть, совместить
даты? - Переводя внутри на колдовской язык,
мирозданью угрюмый свой подставляя профиль,
пряча загнанный взгляд, чтоб не было видно.
"Впрочем, я спрошу ее сам", - ты скажешь,
торопя провидение отвернуться - слишком пристально смотрит, -
от возможных расспросов желая спрятать лицо
в одеяле, в ладонях, отгородиться вновь
океанскою пропастью от вмешавшегося в твой сон,
сил опять накопить и по-новому вдаль взглянуть -
как там теперь, вдали?.. Джонатан, хохотнув
на прощанье, положит трубку, не развивая темы,
но когда через сутки Анна тебя найдет
в офисе, сообщая с довольным смехом:
"Знаю, знаю, ты все устроил, мы едем в Лондон", -
ты о нем подумаешь с благодарностью. Да и он
сам теперь забыть о себе не даст -
регулярным вторженьем в утренние часы,
телефонным трезвоном по своим расписаньям,
обещаньем новой действительности и грезы.
Что тебе, как обычно, на руку. Проживая
предвкушение встречи, ты мечтаешь о ней
разноцветнее, чем реалии могут позволить. Право,
даже просто считая дни, нетрудно себя
возомнить предводителем, пусть не армий пока,
но хотя бы диких племен, тягучих страстей,
повелителем сил, которым названья нет,
от которых не жди спасенья... Можно себя представить
находящим единственный верный ход среди остальных,
удручающе ложных. Или - память напрячь
и увидеть ее лицо, не вздрогнув от боли,
посмотреть на глобус, его беспечно крутнув,
и, оставив крутящимся, отвернуться - не интересен.
Потому что, пространство сдает рубежи, - подумаешь ты.
Потому что, усилье, приложенное стократ -
а твое, несчетное, кто осилит себе примерить? -
побеждает в конце концов любого врага,
точит камень, в скале вырубает профиль,
безнадежности вызов бросает, преуспевая в нем,
гордо одолевает расстоянья, разлуки,
пишет белым пером фигуры над горизонтом,
и фигуры те оживают... Анна теперь звонит
чаще. Звонит сама, молчанием не дразня,
к опозданьям ревнует, тысячи поцелуев
электрическим шлет разрядом, молнией, колдовским
залпом серебристого света над океаном -
не из них ли рождаются ураганы? - порой гадаешь, -
как там их имена? - Лаура, Берта, Анна...
Да, несладко теперь наверное на Карибских...
Пострадать ни за что - незавидная участь
небольших островов, их жителей и вообще
всех беспечных. Увы беспечным. Но их не жаль.
Анна шлет телеграммы, игривые, как зрачки
фокусника на сцене, открытки, яркие, как
небо над островами, вымытыми тайфуном -
почтальон и тот теперь веселей глядит,
словно знает - уже и месяцы пролетели,
а история все цела. И краше, чем прежде -
будто новый глянцевый номер пришел с продолженьем,
и страницы еще не разрезаны. Слово на языке -
Лондон... Стены в квартире больше не тяготят
теснотою, и сослуживцы не вызывают
ненависти, как прежде. Карту себе купи -
скоро снова за океан. Улыбнись продавщице.
Имя ее - в уме. Помнишь, не повторяйся.
Вслух. Ибо - лучше не теребить судьбу
слишком частыми просьбами. Страсть к приметам
до добра, ты знаешь, не доведет. Сомкни
губы в полуусмешке лицам чужим на зависть,
календарь подальше забрось искушенью назло
вновь и вновь пересчитывать дни. Заветная дата
подберется сама собой. Уже Джонатан
позаботился о билетах, уже на службе
знают, что ты уходишь. Вероятно жалеют.
Вероятно завидуют. Вдруг, как черная туча,
налетит, ужаснет ее молчание в уикэнд -
и сомненье воспрянет, но отступит, разбито
до смешного понятной причиной. Снам
не внимай понапрасну теперь, разгадка не в них.
У тебя впереди возвращение, не побег.
Ухмыльнись знакомой волне из окна самолета,
направленье ее обратно, а власть невнятна.
Вот она и скрылась уже, беспечна, невозвратима.
10
Лондон хорош, когда въезжаешь со стороны
небогатых кварталов Кенсингтона - добротен
и ленив. Что обманчиво. Вскоре на перекрестках
учащается суета, сигналят таксисты,
и цвета становятся резче - от матово-красных
телефонных будок до белоснежных стен
основательных особняков на Слоан -
уплотняется время, думаешь ты невольно,
не расбросишься полутонами. Палитра впрочем
переменчива, как и времени ритм,
как узоры кофейной гущи на фарфоровом блюдце,
как наскоки желаний - вдруг кольнет и отпустит,
нетерпенье одно останется. Расплатись поскорей,
да кивни буфетчице, пусть некрасива. Город
просыпается - можно вглядеться, пока один,
в лики его, в морщины, в складки. Все глубже, глубже.
Далеко он не пустит, правда. Резец скользнет
по поверхности, отполированной мягкой замшей,
не оставив царапины. Говорливый таксист,
заворачивая к Вестминстеру, ободрит
предсказаньем хорошей погоды - острота, не так ли -
и опять повернется спиною. Однако Лондон
без сомнения чуден и тут - палитра примерит
изумрудно-зеленый с черной оградой, но
остановится вскоре на палевом - цвет веков,
как считал совсем недавний по здешним меркам
родовитый король. Ему виднее. Твоим часам
гулко вторит Биг Бен - это тоже примета,
пусть истасканная чуть-чуть. И ты усмехнешься,
вспоминая о том, что в сознаньи свежо - как будто
лишь вчера ты простился с нею и вновь спешишь
на заветное место к колонне Нельсона. Повтореньем
предвкушенья не умаляя. Туман, рассейся.
Серый, лондонский... Первым номером впрочем
Джонатан. Его манера - раскат и рокот.
Говорливость - его оружье, его броня -
неуменье остановиться. И то сказать -
переплюнет любого. Вы поладите с ним,
как подельщики в пору опасных игр, фальшивых монет,
открывания новых стран, как будто обжитых
до того, но еще не выявленных на карте
любопытным ногтем тирана. В то первое утро
в величавой квартире окнами в старый парк
он тебе объяснит, посмеиваясь: - Боязнь
излечима громкими казнями, потому
этот город давно избавился от боязни -
венценосные головы тут когда-то летели с плеч
в непомерном количестве. Так что, каждому ясно -
от судьбы не уйдешь, будь хоть стократ родовит,
потому - и бояться нечего. Нет расчета.
Нет зацепки, нет смысла. Отсюда - высокомерье.
Оттого - неприступный вид, особая стать:
чужакам неуютно дышится. Ну а мы, -
покровительственно похлопает по плечу, -
мы со статью не спорим той, о ней не для нас
в древних книгах написано. Мы - особый отряд
нуворишей. Нас презирают, да,
но без нас и не могут - больно каста дряхла,
и какою-то затхлостью веет от старых денег,
мы же - свежая кровь, поди поспорь, потому -
терпят, знаете. Я не отсюда кстати
я - из венгров... Впрочем не суть. Когда
речь заходит о ведомостях, закладных, учетных,
устремляясь потом к биржевым, валютным и проч.,
то акцент не очень-то трогает. Как и паспорт, -
Расхохочется Джонатан Уолшир. Его напор
впечатляет, его завидное нежеланье
присмотреться к чужим сомнениям холодит
обещаньем успеха. Цифры, цифры... И день пройдет
незаметно. Как будто выведет по прямой
к узкой черной ленте загородной дороги,
крутанет на развязке, выбросит на шоссе,
не смущая затором, в аэропорт доставит,
там оставит совсем одного глазами сверкать
на табло прилетающих. Вот и Анна. "Как хороша", -
ты подумаешь вновь, цепочкой реминисценций
замеряя своей истории глубину,
отдаваясь объятию, зорко глядя в зрачки -
что читается в них?.. Но прочь отгонишь тревогу -
ей уже не испортить встречу. И все взаправду -
поцелуи, слова и шепот, на нет сходящий.
Ближе к пасмурному рассвету, что теперь заодно
с вами. Лондон прекрасен. И даже грусть,
в нем живущая, не перечит радости вашей,
не занудствует тихим лепетом серых волн
грязноватой Темзы, не бередит закатом,
что швыряет длинные тени на мостовые
набережных Вестминстера, будто росчерки перьев
тут и там расбрасывая, долгие главы правя -
больно много лишнего мол... Но то - не про вас,
вы, ступая по ним, свою создаете повесть,
недоступную цензору. Ваш королевский выезд -
пусть не встретит никто, и толпа не сбежится -
без задержки пропустят по маршрутам, тобой
наудачу придуманным, лишь седые деревья
салютнут, как гвардейцы в карауле бессменном.
Радуясь иль удивляясь вам - разницы никакой.
Вздорной воле извечных смут, таящейся в них,
ваш восторг упрямый, пусть и смешон, но близок
чем-то, думаешь ты, как беззлобная дерзость,
как беспечнейший выпад шпаги, чуждый подвоху, как
гордо вскинутый подбородок пред собранием мудрых,
осторожных, старейших... Вы, молвою хранимы
вековечной, слыша биение всех сердец
и дыханью прошлому вторя, убыстряете шаг,
за мгновеньем успеть желая. С вами - верная свита
молчаливых рыцарей в старых латах, с вами - аллюр
лошадей в королевском парке, гордых своею мастью,
будто лорды - происхожденьем. С вами - ропот толпы,
оттеняющей одиночество многих, многих,
память города, независимого от мнений,
запах воды и асфальта, травы и дыма.
С вами, наконец, Джонатан. Один из немногих смертных,
проникающий с удручающей методичностью через все
оболочки вашего мира. Круглым своим лицом
с седоватыми баками вдруг является в книжной лавке -
книгу с полки возьмешь и увидишь в другом ряду
сквозь пустое место его любопытный взгляд -
и нельзя не ответить кивком. Вдруг встревает в беседу,
непонятно откуда взявшись, вынырнув из проулка,
втискиваясь меж вами, обнимая обоих,
начиная всегда с восклицательных - и уже
не отделаться до обеда. Или - пришлет букет
ярких роз, и Анна в них утопит лицо,
будто пеною лепестков дыша, и ревность опять кольнет -
нет, не к дяде конечно, но - к чему, к чему? Объясни.
Нет, так просто не разобраться... Анна с ним нежна, как с тобой,
замечаешь ты с недовольством, но как иначе -
родственные дела. Уйди, Джонатан, будь проклят.
На него конечно не действует. Заработав деньжат, -
рассуждает он, веско рубя ладонью, -
как-то легче общаться на ты, смотреть свысока
недовольным взглядам в ответ, входить в тяжелые зданья,
не смущаясь высокомерьем швейцаров, слуг,
да и думать о будущем, между нами. Этот город ничуть
не намерен тебе помочь, его спесивая честность
удручает своей неприступностью, холод его камней
то и дело пронзает иглой от подошв к затылку -
"Кто ты? - он вопрошает, - Что способен добавить
к вековечным пластам свершений, объятых мной,
к силе моей, которую не признать - безумство,
к власти моей, которую не оспорить,
хоть пытаются многие нынче? Позор им!"
Этот город не удивить податливостью. Кому
с ним по силам тягаться? Да он и не станет. Слабым
тут не будут давать урока - их не заметят. Срок
испытательный больно велик - наверно не хватит жизни.
Ставки вздернуты до предела - целый заговор в мире
против сонной власти его, и распутать клубок
нет терпенья, нет времени. Лишь одним куражом
нынче вынужден воевать - и кинжал не в моде,
шустроваты мятежники... Оттого - поспешает
подкопить посвежее сил, не брезгуя беспородной
алчной кастой таких как я, уже делиться готов
с ними гордостью даже. Львиную долю впрочем
оставляя себе. Но мне и не надо. Гордость
нынче стоит не много... - Джонатан рассмеется
громогласно, раскатисто, пепел стряхнет с сигары
и посмотрит победно - на тебя, на Анну, на город.
Будто счет подводя какой-то. Стивен, - скажет тебе, -
не стесняйся пить, здесь ценят жизнелюбивых.
Вот, попробуй этого эля... Закопченные стены
кабака на Реджент стеснят, захочется выйти,
свежий воздух вдохнуть, забыть Джонатана, хоть
он везде, от него не скроешься. И порой
ты очнешься вдруг, как будто совсем один,
встрепенешься - где Анна? Глянешь вокруг - она
тут, с тобой, глаза опустив, смеется мыслям своим,
руку твою теребит - ласково или нервно,
раскрывает губы навстречу, щурит глаза,
просыпается утром в твоей постели, смотрит, облокотясь
на подушку, ходит по комнате, перебирает вещи,
размышляя, что бы одеть. Тебя провожает
к Джонатану. Ждет, порывиста, у колонны
адмирала Нельсона - так близка, что даже не плоть
утверждает о том, но сущность внутри, полагаешь ты,
торопливо дни проживая всем утвержденьям впору.
Анна знает улицы по названьям, зданья по именам.
Может - и мысли по проблеску на лице, ты думаешь иногда,
прочь однако гоня смущенье. Да и нечего нынче
вам скрывать друг от друга - в этом странном походе
добровольцы одни, и нет командиров, что уж
понапрасну пенять на знаки. Анна порой капризна,
легкомысленна - даже ревность снова проснется,
если вдруг опаздывает, позабыв позвонить,
исчезает куда-то, целуя наспех - "тебе ведь нужно
поработать, ведь ты за этим здесь, не забудь" -
и потом не дождешься, расхаживая у телефона...
Объясненье конечно всегда находится. От любви
невозможно слишком многого требовать, - говоришь себе.
От меня нельзя невозможного требовать, - говорит она, -
заболталась с подругой в Оксфорд-Аркаде, прости, -
и объятьем вознаграждает, запахом, восклицаньем.
Ты не сердишься на нее, она прощает тебе
приступы молчаливости, угрюмый взгляд исподлобья -
атрибуты былых дерзаний. Вам к лицу бережливость
в вопросительных знаках - что расспрашивать? Где-то тут
есть отчетливый признак гармонии, думаешь горделиво,
не решаясь вслух до поры. Успеется. Анна
видит нежность в вещах, дарит нежность, теплая вещь
в праздничной оболочке. Слышит струны в плеске реки,
в шуме автомобилей, одаряет музыкой, щедрый звук
предлагая тебе во владение. Непонятна,
будто нотная вязь, записанная от руки
в полумраке, когда свеча неверна. Едва ли
расшифруешь потом, но и до утра оставить
не решишься - забудется... Гадай по нотам своим.
Слух напрягай, стараясь расслышать лучше.
Знаешь сам, непрочна мелодия, тонок ее пунктир -
не откроет секретов, нет. Лишь намеком раздразнит.
11
"Ты наверно догадки строишь, что меня завлекло,
что заставило глупости делать - не присущие вовсе,
уж поверь..." - говорила Анна, смешивая в бокале
джин и тоник, озорные пряча зрачки,
пальцем водя по столику, в лабиринте
наудачу пути прокладывая - все кружные,
ты подумаешь. "Хочешь, я открою секрет -
занавеси раздвину, света сполох впущу? -
Нет, не сразу, ты должен меня уговаривать - как иначе?
Должен ждать моей откровенности, как хорошего сна,
от которого - трепет после. Должен расставить сети
и попасться в них сам. Готовить разящий выстрел,
но застыть, красотой оперенья смущенный - крылья прошелестят,
унесется добыча... Должен верить событьям
и не верить ни одному, лишь страстью одной
утешаясь, быть может. Скармливая слова
переменчивым настроеньям. Задобрить чтобы.
Но меня разгадать не чая. Откроюсь сама:
сила твоя - застенчивая неправда,
что в словах, в раздумьях, в мольбах твоих живет,
и в которую веришь сам, насмешкам не внемля,
убежденья прочь отметая, цепкому разуму в пику
исповедуя миражи, в которых блуждать - легко,
но покинуть - почти непосильно по доброй воле,
как и собственно в них забрести решиться -
смелость люблю в тебе. Но не любую - только
ту, что ради меня. Потому что, другое
моему владенью противоречит,
моему владычеству строит козни,
измельчает твои послушничества и клятвы
где-то на полуслове, отбирает тебя,
оставляя лишь часть - части мало бывает, мало.
Но готовность ко мне лететь, перевирая время,
строя замки воздушные, где уютно вдвоем,
закрывая глаза на действительность, равнодушную к нам порой,
громогласно скликая удачу - да, готовность способна
заманить к тебе и голову закружить,
как твоя наверное кружится, вытребовать меня
из резной узорчатой раковины, заставить
мир немного иначе выглядеть. Будто он
не отдельно задуман, а для моих чудачеств
по макету воссоздан, будто краски его
по моим одеждам подобраны, а его зеркала
все меня из пространства выхватить норовят,
отражая охотно, с отраженьем играя,
бережно передавая из дрожащих рук
в руки - хрупкую вазу, тонкий фарфор -
мне, ценителю. Да, я нравлюсь, нравлюсь себе,
ты завлек меня, Стивен. Отраженье, останься!.."
"Что гадать о будущем, Стивен, - Анна, перебирая
волосы в нервных пальцах, отвечала, глядя на Темзу, -
в настоящем бы разобраться. Громким планам твоим
я готова поверить, да, но где сойдутся лучи,
обрамляя мою перспективу? Эту точку не вижу,
да и всматриваюсь не слишком, должна признаться -
вехи мои не выставлены вперед надольше,
чем ближайший визит к дантисту. Едва ли я
захочу измышлять картины, к которым после
нужно будет стремиться, не сберегая сил -
чтоб порыв не пропал понапрасну. Лучше оторопеть
от чужого усилья, влиться в его поток,
засмотреться на мишуру, обращенную в ценный клад,
гордо ступить на палубу отплывающего ковчега -
если так зазовут, что отказ на ум не придет
вовремя. И сомненье смолчит покорно.
И бывает, с ковчега потом не спрыгнешь. Но я
думать о том не хочу, судьбу его не гадаю,
никакие земные тверди не дрожат подо мной,
душу мою не манит странствие, ей уютно
в скорлупе ореховой, как в колыбели. Ты ж
обещаешь место на палубе, встречный ветер
и озноб неизвестности. Горизонт
станет кельей моей, но как достичь горизонта?
Сколько миль до него? И что там - другие земли,
или только другие волны? - Знай, плыви не хочу,
да соленые брызги слизывай языком,
вспоминая оставшихся... Да, зазвать меня в путь
нелегко - как стряхнуть безверия груз,
как плутая в ночи среди собачьего лая
на приветливый выйти огонь, как долгим моим речам
без обиды внимать, сличая противоречья.
И потом внезапно прозреть. Да, смутная тень
моего желанья заветного то и дело мелькает
посреди камуфляжных кукол: страсти хочу, в которой
размышленья испепелятся, ссохнется верный довод
и, бессильный, умрет - и гроздья следствий, причин
вместе с ним, ничто рассудку не оставляя,
унесутся в безбрежный космос, одной звезде
через множество лет добычей. Их лишиться хочу -
надоевших одежд, стесняющих тело, уйти нагой,
помыслов, денег, прошлого не имея,
от всего свободной, чувством одним живя,
им дыша, просыпаясь с ним... Ты слушаешь, Стивен?
Нет, не надо, не отвечай. Молчанье - твой ореол.
Наша страсть - ответ, тебя достойный премного.
Замок, который строишь в угоду мне -
твой вернейший козырь, которого не убить
ни припрятанной картой, ни слезой, ни вопросом".
"Расскажи о своих занятьях, - просила Анна,
музыке в такт кивая, поднося сигарету
незажженную к тонкой свече, откидываясь на спинку
кресла в полночном баре, - что смущает тебя
вечерами, когда ты кривишься, стараясь скрыть
раздраженье, усталость, чему ты дни отдаешь,
от меня отрывая, пропадая внутри
зданий из серого камня, стекла и стали,
что свои недобрые лица отворачивают от всех
посторонних, непосвященных? В чем таланты твои?
Где твоя отвага вызов себе находит?
Из каких песчинок строишь ты свой успех,
с кем воюешь, кого побеждаешь твердой рукой,
или волей безжалостной?.. Я б хотела тебя
представлять в кольчуге, с мечом разящим, к моим ногам
приносящим трофеи, добытые в дальних странах,
титулы, завоеванные мне во славу,
похвалы, тебя возносящие - мне на радость.
Потому что, в чем иначе заветный смысл
напряженья, в котором живешь ты - недосыпая,
урывая часы то там, то тут, над книжками сидя,
приходя ко мне осунувшимся, чужим,
иногда своею мыслью витая где-то
далеко от моих рассказов, от слов моих,
так что я замолкаю, обижена?.. Право, мне
любопытно было бы знать, к каким поединкам
ты готовишь себя, какими ставками в той игре
распаляешь воображенье, какой награды
ожидаешь потом. Не деньги важны мне, нет,
но границы твоих дерзаний - ведь есть границы?
Есть границы, Стивен?.." - хохочет, голову вскинув,
выпускает дым к потолку, поводит плечом,
взглядом дразнит смешливым, недоступна, лукава,
ускользающа, а потом - доверчива и мягка,
безрассудно близка. Беспечно близка, порочно.
"На кого я похожа, Стивен? - На какого зверька,
на цветок какой? - С кем сравнишь ты меня?
Или с чем - с потоком воды, низвергающейся с обрыва,
где все блестки на выбор, где из пены, из струй
можно выхватить образ любой и им обмануться,
не почувствовав, что обманут? Или - с мерцаньем звезд,
лишь собой озабоченных, или - с сумерками в горах,
где ущелья - манящи и неприступны,
а вершины - так каверзны?.. Может - с лунной тропой
в присмиревшем заливе, ведущей туда, где нимфы
хороводы водят, по слухам?.. Полагаю, фантазий
на предлинный список достанет, на нем споткнутся
и философ бритоголовый, и хмурый книжник -
злые критики торопливых твоих безрассудств -
если их найти и им рассказать. Дерзай,
фантазер мой Стивен - критики будут биты.
А куда занесет тебя, какая разница? Ты ж
тем и будешь силен, что, правильным не заботясь
направленьем, ни на одной развилке не сдержишь шаг,
доверяя сердцу (или - чему?) моментальный выбор,
увлекая меня с собою навстречу грезам,
заставляя поверить, что продумано все, и нет
поворота надежнее... То-то выпадет мне
незнакомых плодов с заморских деревьев, то-то
песен мне туземцы споют, и мы не успеем
друг от друга устать, встречая новый закат
каждый вечер, в новой радуге тех же красок
провожая дни, не похожие ни на те,
что когда-то прожиты врозь, ни этим, нынешним, тоже
двойниками не ставшие. Не исказив черты
повтореньем. Занудной прелестью не измучив.
Достигаемой постоянством того и этого. Сколько скуки
в предсказуемой череде вещей и событий. Сколько
пустоты в словах, повторяемых вновь и вновь -
и ни шага в сторону, как на горной гряде. Какой
безраздельной тоской от крепких объятий веет -
столь надежных, прочных... Стивен, ты говоришь
про любовь - пиши про любовь, мне мало сказанных вслух
слов, с которыми ты не в ладу как будто. Верни
тяжесть им, покрой их патиной вековой,
ярость в них вдохни, сокрытую до поры,
лишь в глазах тигриных читаемую по буквам -
так, что после никак на невнятность не спишешь. Выставь
головной отряд в охрану им из отборных
воинов, тропы хитрые проведи в обход -
в те пещеры таинственные, в те царства
потайные, подземные, где сокровища ты хранишь,
как скупец, ни на что не тратя, меня предвидя.
Может я в их цену поверю - о да, конечно
я поверю им, очарована колдовским,
беспримерным твоим усилием, о каком
я мечтала всегда. И то, не хочешь писать -
прочь перо отшвырни, иной язык отыщи,
странной формою порази, византийской вязью
облака надо мной покрой, из воздуха извлеки
колесницу резную, резвую, увези меня в ней
от обыденности, от скучных моих подруг,
от крикливого Джонатана, от сырого тумана,
что встречает нас по утрам... Говорить о любви
слишком просто, Стивен, этого ль мы хотим?
Я искала новых чудес и нашла тебя -
покажи, что теперь мы вместе отыщем. В сумрак
лондонский глядя, слушая бой часов.
Веря им и не веря. Забывая и вторя".
|
|
|
