| |
Buenos Aires
Chapters 6-8 |
|
 |
|
|
6
Правда, ты и не споришь. Новый сон не помеха
беззащитной воле твоей. Ты видишь: шпиль колокольни,
почту, чудной отель, одинокий бар на углу -
маленький город бюргеров неподалеку от
Мюнхена. Видишь мелкую поступь
постояльцев, статную немку у изгороди напротив,
аккуратный кустарник у дома, Анну, что, замерев,
удивленно глядит на цветы - "кто б подумал, в апреле
расцветать еще не должно бы..." Пробьют часы,
промежуток отмерив - счастья? Нет, предвкушенья.
Почтальон проедет, крутя педали, махнет рукой -
Анне, серьезной немке, тебе, любому, кто хочет видеть.
Вы пойдете по узким улицам - утренний моцион,
сытный завтрак располагает. Не спеши, до отъезда
два часа еще, город мал - попрощаться
хватит времени... И потом, в купе, из окна
вы опять увидите - колокольню,
полукруг приземистых крепких домов, кустарник в цвету -
а названье забудется. Да и что в нем, в названье.
Этих мест, одно на другое похожих, не счесть. Отсчитывать веху
безусловно удобнее по крупным формам, и ты
вспоминаешь: Мюнхен. Собственно, цель приезда,
о которой думать не стыдно. Собственно, повод
разбудить полночным звонком, из треска, из мятежа
атлантических шорохов, облюбовавших кабель,
недоверчивым ухом выхватить сонный голос,
не успевший забыться за месяц: "Это Стивен - ты помнишь
выставку в Брюгге, зал Диора, глупый вопрос?.." -
и услышать чуть сонное: "Да, я помню...
Сколько времени, Стивен? Я спала..." Налегке
понестись - с извиненьем, шутками, предложеньем,
ожидая ответа с легким трепетом, но
без испуга - еще ничто не станет причиной
огорчиться отказу, вы на разных материках,
ваши грезы не знают друг друга, хватит уже того,
что ее телефонный номер - взаправду. Странная прихоть
на беспечном пути. Ожиданье сюрприза.
И не более. Впрочем и тут, отказ
огорчил бы слегка - как изъян в рисунке, как след
увяданья в красивом букете - ваш разговор у стойки
был, признаться, почти безупречен, будто
без ошибки пройденный лабиринт,
где призы в конце иллюзорны - лишь
розовые проспекты на рифленой бумаге,
телефонная строчка цифр в далекой стране,
сладкий запах духов, еще - отрицанье встречи,
обещание встречи, словно кадры в старом кино,
где ни титры, ни лица, ни голоса не внятны...
Да, намеренья совпадают - надежда есть.
Да, она не против увидеться, если вдруг
совпаденье поможет. Да, нечаянный случай.
Но такой, чтоб сам по себе. Стараться не стоит.
"Анна, по случайному совпаденью
я тут буду неподалеку", - и дальше числа,
времена, адреса. В Копенгаген никак,
но Германия близко. Чуть не рядом... Но как же
объяснить, почему ты надеешься, что она
вдруг захочет туда приехать? "Ты снилась мне", -
говоришь не очень уверенно. Да, во снах
есть какая-то сила. Чей-то грозный призыв.
Что-то близкое провиденью, тешащее разгадкой -
будто кто-то решил за тебя, и хмельной дурман,
мысли твои окутав, волю сковал. И ей
объяснить невозможно - ты пытаешься, но
не находишь правильных слов и сердишься на себя,
сердишься на нее, остротами мельтеша,
начинаешь опять извиняться... Поздно - она уже
согласилась, и говорить как будто
больше не о чем. Помолчи на прощанье.
Потому что - кого обманут твои слова?
Прорицатель, кого спасут твои предсказанья?
Глупый шут, кого кривлянье твое рассмешит? -
все улыбки уже раздарены. Лучше отправь билет
самой скорою почтой. Лучше не поднимай
телефонную трубку - чтобы сны не спугнуть,
обещанья не трать понапрасну. Вот уже океан
под тобой - пошли привет плутающим в нем.
Вот машина - забейся в угол, в плащ завернись,
проживи понапрасну вечер. А вот и ты -
на вокзале в крохотном городе. Копенгагенский поезд
прибывает по расписанью. По расписанью
появляются и исчезают носильщики, пассажиры.
Семафоры мигают поочередно. Мелькают окна.
Вот - вагоны по номерам, чемоданы по списку.
Вот и Анна - по замыслу. Вздорному ли? Кто знает.
Уж конечно не ты. Тебе едва ли придет
в голову думать о том. Тебе
лишь одно простучит в мозгу - "как красива..." - и тут же
взбудораженный сумрак, выдав ее лицо,
словно вещь по билету, потеряет к вам интерес.
Вы одни остались теперь, имя ваше - тревога.
Все зачинщики разбежались, и провожатых нет.
Впрочем - вот такси гудит призывным клаксоном,
и носильщик, спеша, раскрывает огромный зонт,
охраняя от мороси: мир о вас не забыл,
вы еще из его не выпали сфер,
в поднебесье по зыбким дорогам своим ступая,
те дороги - нет, не про вас пока. И вопрос
набегает размеренно за вопросом,
и шоссе струится, змеится прочь -
в поднебесье ли? - Нет, в обыденность. В неизвестность.
Мюнхен будет потом, через день. Через два -
вы уже любовники, вы уже за чертой,
где сомнения обретают другую форму,
достаются другой ценой. Ваше слово - удача,
что нежданнее всех удач, совокупность примет,
связь событий, случайностей, коим совпасть едва ли
предсказуемо - но, однако ж... И вы горды,
как творцы вдохновений, открыватели островов,
о которых другим не грезилось - расстоянья
превзошедшие, утерев мирозданью нос,
бросив вызов рутинной скуке. Кто обвинит
в глупой смелости вас, тот будет неправ стократ.
Кто с занудным доводом сунется - будет бит.
Кто по вашим стопам рискнет - тот не найдет дороги,
не догонит ушедших первыми. Города
существуют, терпимы к суетным склокам,
наблюдателями геройств. Этот город - тоже.
И как раз теперь наблюдает героев - вас -
так вам кажется, и ему спасибо за то.
Потому, вы в него влюблены, бродя в переулках
меж порталов готической кладки, башен, аркад,
говоря взахлеб, перебивая, ссорясь,
сочиняя тут же на месте, признаваясь в невинной лжи,
выдавая тайны, неведомые самим
до того, как вырвется фраза. Мюнхен со всей баварской
педантичностью к вам расположен, в любой пивной
вы свою находите келью, в каждом кафе - приют,
вас готовы укрыть костелы, церкви, старый собор,
где звучит орган, и фрески смотрят со стен
безучастно, ничуть не тревожа. Потом, под вечер
вам приносят сытную пищу, поют туристы вокруг,
взявшись под руки, в такт качаясь, освещены
мутноватым светом свечей, и тени
пляшут пляску серого духа - чем не театр
вам двоим. И роли готовы - лишь текст не вписан.
Закорючками на полотне. Холсты
в старой Пинакотеке раздражают обильем плоти,
а узоры брусчатки - своей прямотой. В камнях
скрыта тайная сила, но обратиться нечем
к ним, как к проницательным судьям на каждый век
и на случай любой. Ты с ними играешь в прятки:
оставляешь Анну одну и издали на нее
смотришь, не выдавая взгляда, силясь понять, схватить
грацию нетерпения, поворот головы,
удивленья гримаски, и потом - узнаванье,
радостное волненье, чуть увидит тебя, порыв,
твоему так кажется близкий. Порою - самой себе
указанье, намек на что-то. Порой - восклицанье
чуть не вслух, каким-то мыслям своим вослед -
о тебе, ты надеешься. Жаль, спросить невозможно.
Или - закрываешь глаза и с ней говоришь,
видя только блики на изнанке сетчатки,
из которых мозаику склеить на странный вкус
не составит труда - лишь волю дай. И когда
слух уловит трамвая стук, как стук фаэтона
по какой-то в столетьях спрятанной мостовой,
то и ты, и она, и голос ее, и все,
что тобой напридумано, без усилия, плавно
отделится от тротуара и поплывет,
не стесненное ни эпохами, ни границами стран. А после,
вновь открыв глаза, прямым лучом ослеплен,
видишь лишь сидящую рядом Анну - цветные блики
растворились, ковчег, воссозданный из руин,
снова в звездную пыль рассыпался. Но она -
да, она с тобой, и кажется силы нет,
что могла б унести ее прочь, отнять, отодвинуть.
В прошлое - в то, где призрачные ковчеги
бороздили миры без тебя, а женщины, пропадая
из сознания, не оставляли след,
забываясь так быстро, что память в недоуменье
вопрошала саму себя - ты помнишь что-нибудь?.. Но теперь,
понимаешь ты с некоторой тревогой, забыться может
что угодно, но не... Оглядываясь вокруг,
"Что прочнее из сущностей этих?" - спрашиваешь себя,
и ответ наготове: сущностей, кроме Анны,
тут пожалуй и нету. Что содержанье места? -
Анна, себе ответишь. Что граница его? -
Анна... В щедрой готике крепостных
стен, в высоких стрельчатых башнях, в застывшем крике -
имя ее, в настенных фресках - лица ее,
осмелевшею кистью повторенные многократно,
в полуметре - она сама, еще живее, чем сны
про нее. Еще мучительнее, чем мысли.
Так приходит в ночи гонец с долгожданной вестью
и навек оставляет бодрствовать. Так рука
начинает дрожать, чуть покажется цель... Увы,
трудно найти подсказку, наудачу плутая,
не умея даже спросить. А время не ждет.
Да и призраки этого места, почуяв слабость,
поспешают в компанию вам - что-то улицы шепчут,
бьют часы все чаще, пронзительнее, навзничь
опрокидывая минуты. Растет тревога -
кажется, что мгновенье уходит, и что за ним
не угнаться. И вот, дождю внезапному в такт,
старой музыке в тон из костела рядом с кафе,
где спасаетесь вы от сырости, ты неловко
пробиваешь брешь в молчанье, повисшем вдруг
в уплотнившемся воздухе. Занавес, расступись.
Ярче, ярче огни, и ты, ретушер - смелее.
"Анна, засматриваясь в никуда,
то есть, стараясь будущее предвидеть,
разглядеть не удастся многого - два штриха,
да и те наверное ложны. Похожи просто
на такие же в прошлом. Потому, не хотим
разговоров о будущем. Потому, размышляем
постоянно о нем: неизвестность влечет,
словно дальний отсвет пожара - то ль сгореть суждено
чуть не целому городу, то ль из пепла родиться,
так и тянет узнать. Но далек огонь,
наудачу не распознать по дразнящим бликам,
подобраться б поближе, да тяжела дорога,
любопытным одним под силу..." - прочистишь горло,
отхлебнешь из кружки, незадачливый чтец
строк, придуманных кое-как, вот-вот врассыпную
разбежаться готовых. Торопись, не успеешь.
"Анна, называя вещи словами, или чувства словами,
верный слог подобрать непросто, знаешь сама -
потому, избегаем названий. Потому, темним,
унося драгоценности в полусвет, в полумрак -
лишь настойчивый от подделок их отличит,
а другим неповадно. Потому, умолкаем,
если просится на язык слишком смелый звук,
слишком мягкая гласная, а за ней - череда
шаловливых шипящих. Но и в полутонах,
в полусвете, гордые линии узнаются -
по намеку, по зыбкой, но верной тени,
по отсутствию фальши. Что б ни думала ты
о случившемся с нами здесь, наверное фальшь
до сих пор не значится в списке - в моем ли, в твоем, в обоих.
Потому и список неогласим, нечитаем вслух,
содержим обоими взаперти, под тугим замком,
охраняем всеми дотошно. И нет прощенья
посягнувшим на тайны его. Согласимся лишь,
что у нас впереди разлука, с которой не примириться,
что о городе этом теперь не раз и не два
вспоминать получится вновь, как грустный мотив
без конца в голове прокручивать. Список, что ж,
может свой остаться у каждого, но, послушай,
как же больно его хранить, изощренных таинств
ни единым скупым намеком не открывая,
приказав рукокрылым прихотям под замком
затаиться, не подавая знака,
чтоб другой невзначай не понял. И нет глупей
ничего, ужаснее ничего,
чем остаться с богатством этим наедине,
понимая, что не с кем больше его делить -
кредиторы не спросят, а наследник утерян.
Так что, Анна, - ты говоришь смелея, -
Анна, пусть заветы нарушив, правила позабыв,
но огню изнутри противиться не желая,
я тебе признаюсь - в обожанье, в ночах без сна
подле спящей тебя, в неловких прикосновеньях
к пальцам сонной твоей руки, в надежде невесть на что,
в разжигании пламени своего,
от которого тень - нет-нет и мелькнет наверно,
выдавая меня. Но я не боюсь:
почему-то не страшен тот пленительный омут,
утонуть в котором - легче легкого, выплыть -
неизвестно, будет ли шанс. Признаюсь в желанье,
что швыряет меня к тебе, гортань иссушая,
в глупой ревности, в черной зависти ко всему,
что тебя окружает дома, в жестоких схватках
со своим растерянным разумом, наконец -
в неумении подобрать слова, чтоб признаться толком.
Признаюсь в сумашествии. Не судите меня. Еще
согласимся на том, что геройство мое - без спроса,
без названья, без цели - все же искренне, чем
и простительно. Да, не выстроить мост
из него меж странами, и пространству
не подсунуть его контрамаркой. Но я не могу уехать,
не сказав, не выкрикнув ничего,
не взорвав бастионы боязни, не отличив
слов своих от миллиона других, затертых
неспособными. Ведь в молчанье - лишь дурнота
пережеванных мыслей, да к забвенью позыв,
что за мудрость глупцы принимают. И темный омут
не страшит, когда, бросаясь вниз головой
в поволоку его глубин, ты способен прочь
немоту свою отшвырнуть и открыть глаза,
и поплыть на неверный свет, дразнящий вдали.
Как богатств расточитель, которых не жаль.
Как неведомой страсти жрец, другим непонятной".
7
Что потом? - Суета в переполненном зале аэропорта,
дурно пахнущие индусы на соседних сиденьях,
дрожь аэроплана, что уносит тебя домой,
повзрослевшего, ты бы сказал (и был бы неправ),
утомленного недосыпаньем, растерянного слегка -
все случилось не так, как думал. Даже лучшие планы
иногда заводят в тупик. Вольно мучать себя
сладкой болью разлуки, столь свежей, что мысль сочится
до смешного неукротимо, проступая сквозь бинт.
Вольно грезить о небывалом, зная, что вот оно,
небывалое, только что ушло от тебя
и уходит все дальше - в километрах, в часах -
никакой надежды не оставляя. Легко сличать
грезы по выгнутым спинам облаков в окне,
по остатку материка, а потом - по волнам
безучастной Атлантики, по надрыву турбин,
по заученным фразам стюардов. По суете и блеску.
От которых не скрыться. Отраженья со всех сторон
раздражают навязчивостью - иллюминатор,
гуща из под скверного кофе, безобразный экран,
зеркало в туалетной комнате... Ловят твои глаза,
отвечают таким же взглядом - не успеешь моргнуть,
отвернуться, как смотрящий в упор напомнит:
да, она улетела к себе, и ты улетаешь прочь,
отмеряя горькие мили безвестной грусти,
заверенья своих терзаний запуская в зенит,
расставляя вехи наивных примет. Когда
потрясенье внезапно, верить ему несложно -
одолеть однако трудней. Уныние подступает
всепрощающим лекарем. Хочешь жалеть себя -
и жалеешь. Ненавидишь соседей - они не в счет.
Презираешь весь мир вокруг - по давней привычке.
Но недолго. Странная гордость, обнажена,
распирает тебя изнутри и тревожит знаком,
пусть с намеком на хрупкость, что немного страшит,
но назад отступить не манит. Как будто взгляд
затерялся в невиданной бездне. Как будто кто-то
занавес приоткрыл, а там - слепящий простор...
Да, история, как ни глянь, получилась иной,
чем казалась вначале - неизбежней стократ
и стократ же загадочней. Видишь, ошеломлен,
Анну, только что вышедшую из вагона -
непокорные пряди волос, упрямые губы,
грациозный наклон головы. Сличаешь вновь
торопливую музыку первых ласк и шепот потом -
удивленный, неверящий. Знаешь, сентиментален,
что она вспоминает тебя теперь. Выпускаешь
все надежды наружу - летите, не жалко.
Океан пересечь - не подвиг, пусть крылья стерты.
Песню крикнуть волнам - вызов, но небольшой.
Рассмотреть лицо вдалеке - удача, другим на зависть,
хоть они и не знают. Странной гордостью полон,
ты глядишь из окна самолета на чуть видную рябь,
на узоры пляшущих гребней, в них различая будто
равнодушье к тебе и той, что сделалась вдруг
за неделю дороже всех, всех ближе, к ее слезам,
к неуклюжим прощальным объятьям, к печали всей,
о которой - думать и только, сказать нельзя,
слов таких не бывает. Видишь сонную одурь
бестолковых движений - без цели, без куража,
просто так, по привычке. Слышишь спесивый смех
все предвидящих наперед и любой порыв
отрицающих с полувзгляда. И с полуслова.
Так рождается ненависть к ним - к мертвой зыби волны,
к самолету, тебя от Анны несущему прочь,
к окружающим, сытым мелким существованьем,
к мелким дрязгам, к судорожной возне. Застыв,
вглядываясь до рези в воспаленных белках,
силишься уловить, пеняя на близорукость,
контур вражеских армий в кучевых облаках,
флаги их разглядеть, погоны сличить по цвету,
упростить узнаванием... И бессонной наградой
слово твое приходит, обозначив врага -
жить становится легче. Можно теперь прикрыть
веки и отдаться покою, зная, что заслужил,
переписывая в уме тетрадь поперек,
с красных строк начиная посланья своим лейтенантам -
скоро, скоро поход. Уже начался наверно.
Обездоленных ждут сраженья - и ты не будешь
исключеньем из правила. Да и враг на виду.
Имя ему - пространство, сила его - волна,
равнодушье - его опора. Вкрадчивыми шагами
пробираются слуги его в убежища тех, немногих,
кто сомненью рискнет противиться наобум
очевидному. Робко шепчут зыбкую лесть,
на песке картины рисуют, на старой золе,
на трубе закопченной, чтоб стереть, торопясь,
если сторож подвох почует. Только спят сторожа,
а в картинах - правдиво до слез, устанешь не верить.
Клинья крепкого дерева загоняют в щели -
то-то трескается бетон. Нить пускают с веретена
километрам вдогонку - свыкнешься, а она порвется,
и другой под рукой не окажется, не надейся.
И вообще, расстоянья используют без боязни -
доведется ль увидеться? Может и нет. Ползут
колеи караванные, компас сходит с ума,
стрелка мечется сумашедшая сердцу в такт,
на одометрах - мили, мили... Чужой пейзаж
открывается за окном - о чем говорит?
Не о том ли, что связь утеряна? Карты врут,
как неверные женщины. Каждый случайный встречный
объясняет по своему, так что лучше совсем
не расспрашивать - в голосе пустота,
от твоих направлений и сам ты уже устал,
что же ждать от попутчиков? И тем паче от тех,
кто остался, тебя отпустив? Немногого, право.
Дальше - больше. Туман напустив, ландшафты сокрыв,
утомляют черными снами, сеют тревогу,
с телефонной балуют трубкой - разрядов треск
заглушает знакомый голос, россыпь гудков коротких
объясняет: не до тебя. Или вовсе никто
не откликнется - больше некому как бы,
сверь по бумаге номер, с памяти спрос не тот -
да и диск, жужжа, не дается пальцу. А после,
что ни спрашивай, будут медлить с ответом -
как губительна пауза!.. Лезут в почтовый ящик,
марки слизывают с посланий, надрывают конверты -
то-то выйдет забава, берегись, почтальон,
гнев тебе достанется... Телеграмма
долетит быть может, острой стрелой пронзит
и оставит саднящим сердце. Телефонный звонок
бодрой трелью разбудит, обернется короткой фразой,
поспешит забыться, как горький привкус. Письмо сожмет
и отпустит сознание. Строки в нем - непонятны.
И тогда - другие лазутчики тут как тут.
У пространства много резервов, вечно свежий запас
и сноровка неисчерпаема. Чьи-то чужие ласки
норовят избавить от грусти, холодный смех
словно острый резец ворочается внутри,
а потом к нему привыкаешь. Хитрости на продажу,
толкованья на смену, слухи наперекор -
разберись поди, как будто в старых писаньях,
будто в списках заезжих умников, мудрецов,
что давно уж в небытие. Лишь гадать теперь
остается по ним, а гаданью цена
небольшая, сам знаешь. Громоздятся картины
равнодушья, измен, насмешек. Слышатся голоса
неусыпных свидетелей унижений твоих.
Подступают слезы порой - как стыдно! Сдержи их.
Но виновников не забудь. Потому - не прощай
вновь возникшим... Мелкой дрожью Боинг дрожит.
Спят индусы, дремлет соседка, ребенок плачет.
Стюардесса проходит мимо, не замечая знака.
Мысли бесятся в голове, рождая военный план.
Кто оценит смелость стратегий твоих и тактик?
С кем палитру батальных сцен разметить? Увы,
прорицателей много да некого взять с собой,
твой поход для тебя одного лишь. По мерзлой суше
пробираться случится и в снегах леденеть -
одному. У армий твоих невелик размер -
лишь незнание помогает. Зато и в бегство
обратиться бесстыдно некому, и предать
не найдется охотников. Сам себе генерал,
восседай на белом коне, уздой золотой
величаво поигрывай - никто не оспорит.
Потому и решимость немерена. И азарт
не дает спокойно заснуть под рокот турбин -
раздавай команды штабам своим и полкам,
хитроумной цифрой в блокноте листы исчерти,
пусть противник в лицо смеется, силы сличая -
вы еще потягаетесь. Конницу запусти
крупной рысью - то-то гикают всадники, диковаты, страшны, -
да скажи стрелкам на колено стать, с мушкетом слиться в одно,
пусть окрестности скроет облако пороховое,
а от грохота уши заложит. В немом кино
будет рваться картечь, срезая стебли и ветви,
теплый ливень просыпется, смоет с мундиров кровь,
ветер волосы высушит и морщины разгладит -
вот тогда и подсчет поведете. Пока ж - не трусь,
поднеси медный горн к губам, мотив проиграй,
кто услышит - поймет пожалуй. А стихнет песня,
так пожалуй забудет. Да и незачем помнить.
Ты один припомнишь потом. Но нескоро. В битвах
слух грубеет. Неприятель грозен и ночь страшна -
впереди, в одиночестве. Нелегко же считать минуты,
переглядываясь с циферблатом, когда рука
все не может забыть плеча чьего-то тепло,
и знакомый запах - лишь мнится. Да и счастье лишь мнится,
ты подумаешь, у пространства достанет сил
доказать любому... Дни, недели пройдут,
телефон прогремит и смолкнет. Но ведь не зря
бездна сполохом дразнит - удаль в себе найди,
горн отбрось, да вытащи флейту, печальным звуком
горизонты пронзи, пусть знают - ты еще жив,
и отчаянью раны твои не почуять, как хищной птице,
по стопам твоим не успеть. По снимку - не сверить.
И по стону - не распознать. Это не про тебя -
ты не спутник слабеющим духом, не поселенец
бесконечных степей уныния, вымпел твой
на высокой болтается ветке, камнем не сбить,
не испачкать дорожной пылью. Воля твоя - надрыв,
не шутите с ним, скитальцы коротких жизней,
тут другим измереньям место. Пусть пустота не манит,
уверяя в бессилии - память твоя бессонна,
Анна, смеясь беспечно, повернется к тебе,
заслонив ненужные лица, ее слова
потекут игривой рекою, силы тебе даря,
наполняя строку отвагой и победу пророча,
содержанье твоим иллюзиям возвращая
и забытым прихотям вторя. Будто ты не один.
Будто твой собеседник верит твоей беде.
Будто все впереди, и звезды благоволят,
привечая чудачества. Прорицаньям не внемля.
8
"Понимаешь ли, - говорила Анна, отражаясь в витринах
магазинов на Шеллингштрассе, мелкой сеткой дождя
заштрихована, словно ретушью или патиной фотоснимка,
как софитами освещена фонарями на гибких шеях,
приготовлена городом для тебя. - Понимаешь,
я совсем другая, не та, которую ты
представляешь себе быть может, закрыв глаза -
узнаванья порыв был короток. Я к тебе повернусь
то одним лицом, то другим, но сколько их у меня?
Подсчитать, не слукавив, трудно - с этим, да, примирись,
если многого хочешь. Все обличья мои сложив,
просуммировав ряд и выведя равнозначный
знаменатель, общий для всех, будешь горько обманут -
нет, спешил сюда не за этим. И придется со мной,
как с тончайшей вещью возиться - струны перебирая,
грани острые трогая осторожной рукой,
подышав, тереть поверхность мягкой фланелью -
не попала б пылинка, силуэт не переврала бы.
Что едва угадывается внутри. И смениться готов
на другой, случайно следом за ним попавший
и скучающий в списке. Сколько в шкатулке нот?
Сколько лиц на моей фотографии? Улыбаюсь одним
торопливым твоим словам, в которых страсть горяча -
оттого они непонятны - другим же морщусь, кривлюсь,
как-то страшно тебе поверить. И еще гомонят
остальные: "Что взаправду? - они вопрошают, -
Это нужно тебе?.." Я готова навстречу
полететь и слиться с тобой, разлуке наперекор,
а затем - голоса несмелые в свой черед достучатся,
"Вольно, вольно мечтать, - уныло скажут они, -
подождите с фанфарами, - чуть смутившись продолжат, -
всем потом по заслугам", - закончат совсем невнятно.
Понимаешь ли, Стивен, - говорила Анна, облокотясь
на холодный камень перил, глядя вниз в темноту реки, -
понимаешь ли, я как будто уже в плену
твоего объятья, дрожи пальцев твоих,
яркой вспышки желания. Только непрочен плен,
как бы ни был приятен. Я осторожна. Стоит
оступиться - и будет больно. Стоит зайти чуть дальше,
будет так, что не вынести. Я не беспечна, нет,
чтоб бросаться в слепые омуты без оглядки -
пусть сомненья мои ночные не видны поутру,
пусть про омуты те ты так говоришь красиво,
но о них, поверь, я знаю не понаслышке -
глубина их, холод воды у дна, илистая муть
отзовутся ознобом. Только катни колечко -
мигом скроется прочь из глаз, по тропам замшелым
до обрыва докатится - всплеск и нету, ищи потом,
так и будет болеть душа - назад не вернется.
Потому - осторожней меня не найти. Но верно и нет
безрассудней меня - кому случится еще
по ночному звонку одному все планы переиначить,
поспешить к тебе, которого вовсе и знать не знала -
разговор до того не в счет. Ругаясь с проводником,
фыркая на попутчиков, гнать беспокойство прочь.
Улыбнуться тебе без боязни на дождливом перроне.
Руку твою не сбросить, взгляда не отвести,
не оставить страсть без ответа. И твою, и мою -
как возникли, чем взрастились, кто разберет?
Притяжения силу кто измерит, вскинув от изумленья
брови - да, прибор не справляется, стрелка хочет на волю,
маловата шкала оказалась. Кто пути проследит,
по которым, петляя, мы друг к другу спешили,
на усталость не жалуясь? Объектив наведя,
кто увидит оторопь нашу - от деталей пьянея,
увеличив уж так, что фактура грозит проступить? Но нет, не проступит.
Не предскажет грядущее. Ты попытался, да,
но названья не подобрал. Я и пробовать даже
не решусь - средь умений моих не встретить
ничего, предвиденью близкого. Прорицатель - не я.
Как не я - подвижник, разрушитель заслонов.
Как совсем уж не я - попутчик трудных дорог,
где и пункт конечный не виден. Я - прозябатель
во дворцах, другими построенных, на перинах,
тонким пухом набитых, в роскоши и безделье,
лишь меня достойных по праву. Нужно легчайший мост
возвести через ров со стоячей водой глубокой,
чтоб мою карету в замок свой заманить,
не спугнув перепутьем. Нужно мягкого ворса
настелить на ступени, чтобы мои шаги
не тревожились собственным эхом. Нужно меня позвать
самым ласковым словом - не окликом, нет. Не криком.
И тогда я быть может приду. Если красив дворец,
если слуги учтивы и милы музыканты
в напомаженных париках, то походка моя
будет гордой, властной осанка, улыбка - скорой,
лишь тебе уготованной. Музыке вся внимая,
дирижеру кивая в такт, бесцельно дни проводя,
я забуду о страхах своих, поверив тебе,
как спасителю светлых грез и поздних надежд,
как заносчивому дарителю сонных царств,
из которых бежать не хочется. Сколько своих запретов
я нарушу тогда? Как много свитков сожгу,
мудрецами насильно выданных? Мудрость та
пусть другим достается, мне довольно уже. И сколько
потаенных ликов моих, осторожность забыв,
разбредутся вокруг, отразятся в окнах витражных,
в белоснежном фарфоре, в серебре, в хрустале,
так что я их смогу перечесть, со счета не сбившись?
И тебе достанется вволю... С каждого негатива
светлой точкой кольнет зрачок, по новому видя
и снимавшего, и себя сквозь линзу. Сладостная игра,
что тебе лишь понятна, для тебя одного
мной затеяна без причин бояться, лукавить,
в вихрь бессовестный вовлечет, в вечном танце закружит -
лишь бы музыке не кончаться... Чем прозрачнее стены,
тем действительность бесконечней. Не жалейте хрусталь
на отделку обители нашей, мишурою завесьте
все картины со старыми лицами - не до них,
слишком масла мазки грубы и шершавы рамы, -
уберите рыцарей в латах из главной залы -
там уж нечего охранять, и мечи тупы, -
все равно через ров с водой не промчится никто,
наш дворец и так заселен, моим воплощеньям тесно -
распахните окна пошире. Не смущаясь простором.
Не пугаясь открытых пространств и с вихрем не споря...
Так что, Стивен, - говорила Анна, прижимаясь к плечу,
воротник плаща поправляя, волосы теребя,
заглушаема гулом аэролайнеров за стеклом,
нарисована смелой линией в профиль, - так что, не унывай,
не сдавайся печали, глядя за горизонт,
и в прощанье не верь. Разлука - глупая шутка, -
говорила она, - нельзя принимать всерьез
следствия глупых шуток, ворохи небылиц,
наслоенья нелепостей. И прощанье нельзя -
на него наталкиваясь, не живут
ни история, созданная из ничего,
ни виденье дворца, для меня построенного одной,
ни восторги, ни музыка. На прощанье хлопает дверь -
лишь потянет холодом с улицы, пламя вспорхнет в камине,
донесется снаружи собачий лай, колотушки стук,
сторож мимо пройдет, осматривая ставни, окна,
и окинет небрежно взглядом: да, тревожиться поздно.
Лучше б дверь и вовсе не открывать, и тебя не пускать
в неизвестность ночную, в россыпь огней неверных,
что теряются где-то вдали, не выдавая форм,
очертаний той странной местности, что тебя
поглощает всего, утверждая своею частью.
Лучше бы мне и вовсе не прощаться с тобой,
слов бесправных не говорить - лишь губы к твоим прижать,
отвернуться на миг, чтоб, снова оборотясь -
через день, через месяц, год - увидеть тебя стоящим
в той же позе, на том же месте. Я вернулся к тебе, -
скажешь ты. Но ты и не уезжал, -
я отвечу, - в моем дворце ни на одних часах
ни на волос не сдвинулась стрелка, и даже слуги,
посмотри, не стали ленивей, старше,
о каком возвращенье ты говоришь? - И, пропасть
не заметив, опять губами владеть твоими,
ни разлук, ни прощаний не поминая вовсе.
Так что, Стивен... - она говорила. Имя твое стократ
повторяя бесстрашно - чтоб, быть может и ты,
фокусируя память, твердость в себе нашел
правоту иллюзий ее признать сильнее своих
и живучее прочих опытов... Дни потекут, невнятны,
как предутренний сумрак - размывая предметы, вещи,
за которые не зацепишься, вдруг придавая смысл
неожиданным радостям, ранее незнакомым:
фотографии, схватывающей карикатурно
твой угрюмый задор, оттененный ее улыбкой,
незатейливым мягким тонам телефонных цифр,
выпевающим при наборе короткий мотив - ему
ты теперь поклоняешься, фетишу ожиданья -
чем твоя обернется попытка сегодня?.. Или - цветастой маркой
на конверте простом. Погоди, почтальон,
может что-то еще на словах передали?.. Плечами пожмет -
видел всякое, верно. Чему удивляться, право?
Да и ты о нем позабыл уже. Письма - странная вещь,
переписка - блуждание в зазеркалье, не оторваться
от бегущих рекою строк, не счесть измысленных тут же
скороспелых подвохов, тайных обид, раздоров
(о которых, к счастью, помнишь один лишь миг),
лампу не погасить ночную, над посланьем корпя,
будто новые планы сражений расчерчивая пером,
по линейке поля выводя - тут и встретим врага,
в узком зажмем ущелье, чтоб не дать развернуться цепи
волонтиров его, и от штабов отрежем -
то-то в панике суетиться будут лошади, люди:
не дождаться команды, гневайся, злая сила,
смейся, сила слепая, разлучившая нас,
подшутившая глупо над нами... Перехитрим
расстоянье и слуг его без эполет оставим,
посрываем погоны и сабли вырвем из ножен -
не ленись же перо, пусть слезятся глаза,
и бумага цепляется волокном, моля о пощаде.
А потом не можешь заснуть, ворочаясь с боку на бок,
фразы вспыхивают в мозгу, как шутихи стреляя
на языческом празднике - пиротехник, дай отдохнуть,
слишком сильно пестрит в глазах. Чередою проходят:
сослуживцы твои, о которых ты привираешь,
чтоб казалось смешнее, члены ее семьи
(им желаем здоровья, не особо заботясь), хилый
малочисленный выводок школьных подруг - о них
почему-то в каждом письме... И тут же особняком
восстают: покинутый муж (его ненавидишь,
хоть казалось бы повода нет), продавец голубей
из мансарды напротив (чем-то забавен) или
важный дядя из Лондона, о котором она
вспоминает все чаще - очень богат. И им
улыбаясь, как будто сообщникам, как невинным
соучастникам заговора, ты, проведя без сна
час, другой, потом смиряешься наконец
с анонимностью их участия, с месяцами
затяжной батальи с разлукой - один на один -
с недоверьем к почтовым линиям. С вязкой грустью.
И проваливаешься в сновиденье. Безупречной луне
шлешь свои приветы, к длинным благоволя
излияниям правд и неправд. Меж ними смешна граница,
сочетания их влекут игрою цветов
больше, чем понятностью форм - историю создавая,
наполняя ее миражами и пунктир проводя
от короткой завязки к настоящему (ты смолкаешь, смущен)
действию, столкновенью героев, бурям, страстям,
в лунном свете видимым без помех. Вдруг опять мелькнет
кто-то лишний, нерасшифрованный из недавней открытки,
ревность кольнет под сердце, тупо толкнет в висок,
но отступит - уж слишком хочется в этой битве
хоть каких-то побед. И ты в дремоте своей
будто жаждешь просить о помощи, но молчишь,
наблюдая без звука соглядатаев череду,
зная, что не окликнуть ни одного их них,
все додумывая за всех. Дожидаясь рассвета.
|
|
|
