| |
|
 |
|
|
4
Через два часа ты гораздо трезвей. Гораздо
восприимчивее к штрихам и полосам на стене -
отражениям уличных фонарей, которым
не помеха неплотно закрытые шторы. В них
нет загадки, но явственно виден знак
неустойчивой сущности - вот машина промчится
за окном, шелестя по вымокшему шоссе,
фары вычертят полукруг, разбитый на части -
да, поди разреши шараду, из них не склеить
вечер заново. Но тебе неплохо и так.
Ты теперь намного терпимее к компромиссам.
Ты значительно чутче к словам, их звук
не фальшивит, их вычурная порой природа
не коробит ненужностью - да и сами они
прилегают плотней друг к другу, словно извлечены
из единого круга вещей. Из пустоты. Из ласки.
Из бесстыдной свободы движений под влажною простыней,
из коротких восторгов - без остатка - из стона
и из судорог, из доступности всех соблазнов
и желания новых, новых, пока усталость
не погрузит в дремоту. Ты очнешься - один,
запах здесь еще, ощущенье ее тепла
здесь еще, тело помнит прикосновенья,
но подушка рядом пуста. Впрочем, шум в душевой
оставляет надежду, и через минуту вновь
Габриэла с тобой - податлива, молчалива,
озадачена чем-то, но тебе сейчас не до мыслей,
что ее быть может тревожат, тебя влечет
разноцветный поток, река в крутых берегах,
неразборчивые, еще несмелые фразы,
что роятся в твоей голове. И ты говоришь -
запинаясь, спеша. Начиная снова и снова.
Ты не будешь мне верить, - ты говоришь, - и в общем
ты права, как был бы путник отважный прав,
вдруг добредший до переправы и на том берегу
только пыльное марево различивший с тревогой.
Верить мне не стоит, но слушать можно, подвоха нет -
я тебя не влеку насильно в дебри своих трущоб,
в катакомбы своих развалин. Да, их вид удручает,
но не должен пугать при взгляде со стороны,
из-за изгороди с табличками "Хода нет", перевитой
полицейскою лентой, наклеенною крест-накрест -
ты за ней в безопасности... Что там внутри? Там много
комнат с плохими обоями, с шатким полом.
Вот в одной из них россыпь стреляных гильз,
до сих пор пахнет порохом, но крови нет, не пугайся.
Вот еще одна - но закрыта, туда нельзя
даже вместе со мной. Вот другая - там кто-то плачет.
До сих пор. Почему-то слезы - частая вещь
в этом сумрачном здании. Приглашенным туда
очень скоро себя становится жаль. Они ненавидят
пригласившего - легко угадать, кого -
ненавидят впрочем недолго, ведь он не злобен
и плохого им не хотел. Их ведут во двор,
к запахам сельской местности, сена, горькой травы,
им показывают пейзаж, пастораль, лубочный
слепок с чьего-то детства. Им дают полистать
обветшалый альбом с акварелями и пастелью -
там немало забавного. Это все успокаивает. В альбоме
лично мне очень нравится юноша с певчей птицей
на плече, теребящей волосы, но, увы -
птица все норовит сорваться и улететь,
отчего смотрящему неуютно. Почти любому.
Но не мне. Ибо знание наперед
ненадежно, как предсказанье погоды, как
ожидание лишних денег. Так и птица - глядишь,
и она приживется. Впрочем, юноша - он
слишком молод, певчее мнится ему повсюду:
то струна зазвенит в придорожной траве, то шмель
прогудит натужно, а то и ветер
что-то высвестит посреди пожухлой листвы -
мигом сердце замрет, и птица умолкнет, словно
поводырь, который когда-то завел сюда,
но с которым пришлось расстаться. Кажется, что дороги
бесконечны в любом направленьи, куда ни глянь,
так что и поводырь не нужен. Со всех сторон
зазывают звуки, каждый на свой манер -
то-то голова закружится, где уж тут
горевать об утрате. Юноша глуп. Как все мы.
Но не будем опять о грустном - даже альбом закроем.
Лучше - в дом обратно, когда просохли глаза,
там еще немало чего. В стенах кто-то живет -
поселились давно, и уже бессмысленно прогонять,
ведь как было без них не помнишь. Двери, как на подбор,
неприветливы, неприступны - я расскажу о каждой,
не входя: за этой, первой - все больше склянки
с устрашающим зельем (лекарь старался вволю),
жалко, некому прописать. Там - тома с латынью,
на которой и я ни слова. Дальше - груды бумаг,
разобраться в которых - нет охотников. Лишь охота
сжечь их, только руки все не дойдут, пускай
покрываются пылью. С ними дряхлеет воздух,
в них порою слышен мышиный писк,
но не жаль их ничуть, и многое там - неправда...
Что-то сдвинется в темноте, будто крылья сомкнутся.
Будто черная тень неслышный сделает круг
и опять растворится в ночи. Ты выкрикнешь, горячась:
Да, неправда, но дело не в том... - Говорить легко,
горячиться легко, когда, сомненьями не заботясь,
кто-то гладит тебя по руке и целует пальцы -
Габриэла с тобою, губы ее - элексир,
кожа ее, прохлада ее - надежная твердь,
волосы ее - вздох, который тоской не ранит... -
Суть не в том, - повторишь ты в ночь, спасаясь от немоты, -
размещенье правдивых ответов на сложенных вдвое
пожелтевших листах, на папирусе, на овечьей коже
небольшая заслуга. Знает почти любой,
как разгадка способна чуткий трепет убить
неожиданных каверз, коим только и можно
удивиться. А разгадкой не удивишь.
В ней давно все знакомым окажется. Повтореньем.
Или ложью. Потому бумаги не жаль, -
скажешь ты, успокоившись, - так что, комнаты те
мы пройдем, взявшись за руки, не обернувшись даже,
хоть разгадок там - ни на грош. Если подумать... Дальше -
спуск в подвал. Какая сырость, мороз по коже.
Лучше сразу назад, наверх, только кинем взгляд
на останки чудачеств: много фанерных чудищ -
незаконченных, брошенных, переклеенных снова,
но опять не доделанных до конца. Макеты
самых разных вещей из жизни - скорые поезда,
каравеллы, тигли алхимиков, пирамиды из спичек,
города из обломков грубой коры - всего
не упомнишь. Виселиц нет и нет гильотин -
тот подросток рос здоровым ребенком. Пусть
так ему и остаться бы. Может, он и остался.
Таковым. Впрочем, как посмотреть. А нам
лучше прочь из подвала - наверх, во флигель.
Там портретная галерея. Многих и не узнать,
постарели со временем. Чем хороши портреты -
не мешают сосредоточиться. Ибо они - лишь блики,
рябь на воде, химера, ну а что в глубине -
ты и сам додумаешь лучше. Персонаж оживет,
как макет корабля из подвала - в воображеньи,
что его способно забросить в такую даль,
наделить такою судьбою, что самому
не поверится. Но будет лестно. Поскольку
и бумажный кораблик стремится втайне от всех
в настоящие воды. Капитанов вот только нет.
А портрет бывает неплох. И всегда - молчалив.
Ухмыльнешься ему, а он ни слова в ответ. Ни слова.
Вот студентка из Дрездена, что учила меня вещам
самой тонкой природы. Вот профессор, ему
я бы был благодарен, если б, собственным снам не внемля,
отличался терпением. Вот другие из прошлого, о которых
не особо расскажешь, если не поместишь
жизни их в канву небылиц, достойных
сотрясания воздуха или черканья строк,
или просто воспоминанья... Много женщин. Я с ними ласков -
может, больше, чем нужно... Жаль, что свет из окна
отражаясь на полотне, размывает лица,
так что все они чем-то схожи. И потому - ты видишь -
все портреты подписаны. Имя промолвив вслух,
языком почувствовав звуки - на вкус, на ощупь -
не составит труда расставить в ряд миражи,
и воздать по заслугам памяти. Имена
совпадают порой, сбивая зрителя с толку -
это копии норовят попадаться чаще,
чем хотелось бы. Тут портреты бессильны.
Как идея. Ибо что возьмешь с отраженья -
на него не пожаловаться. А то, что отражено,
уж давно затерялось в лабиринтах холодной сути...
Да, обидно, что в зазеркалье заказан ход,
но и все ж, галерея эта - никакой не тупик,
из которого путь один, как могло б показаться -
лишь назад, по пройденным коридорам. Нет,
не всегда измереньем бедны пространства,
есть еще направленья, стоит лишь приглядеться,
возвращаться нам не пристало. Мы, пододвинув стул,
дернем за потемневшую ручку на потолке -
люк откроется. Пусть секретом еще одним
меньше, но ведь нам секретов не жаль...
Полюбуйся теперь - заветней нет ничего
перекрученных лестниц старой канатной снасти,
нет ничего занятней, чем лезть по ним
на чердак, чихая от пыли. Нет королевства краше,
чем твое, на которое ты глядишь с высоты.
Нет других королевств вообще. О них - не помнишь, не знаешь.
Это - смотровая площадка на крыше. Ты не думала верно,
что взбираемся так высоко. Порой, заскучав
посреди обломков, самим собою нагроможденных,
не составит труда ступеням счет потерять,
а опомнишься - поздно, не спрыгнешь. Но и зато - простор
безграничен... Как хорошо, что осень -
видно на многие мили. Так и тянет туда,
к перелескам желто-красного цвета, к темной реке -
затеряться в холмах, кричать собакам, что сторожат стада,
пить вино с пастухами, заедать чесноком и сыром...
Что поделаешь с миром, о котором - лишь грезить,
но который пожалуй лучше всех остальных?..
Почему меня не спросили? Только и остается,
что завистливым взглядом пейзаж обводить, почти
узнавая себя то тут, то там, но потом
всякий раз отводить глаза: нет-нет, не похоже.
Так зачем, ты спросишь, эта лестница из толстых веревок,
что ведет к одному лишь отчаянью? Что толкает по ней
лезть, ломая ногти, если знаешь о восхожденье,
что оно безнадежно, ведь придется спускаться вновь -
к одиночеству, к сонной одури повторений,
к перепутанной полуправде ненужных истин,
слишком мелких, чтоб то отчаянье истончить,
чтоб собою его подменить? И зачем глазеть
на картины, которым, увы, не подобрать натуры
ни в одной из жизней, из стран?.. Ты не спросишь, нет,
ты и слов-то таких не желаешь знать,
но ответ все равно наготове - он здесь, со мной,
как твой запах, как шелест дождя за окном -
убежать от них не получится, ночь оплачена. Слушай.
Эта лестница - для того, чтоб когда-то, вняв
своему молчанию больше, чем болтовне
тех, что остаются в комнатах, на портретах,
не желая дальше с тобою, уйти от них
навсегда, не глядя назад - взобраться и полететь,
в восходящих потоках воздуха паря невесомо,
разрывая легкие криком, которому эхо
отзовется ликующе. И холмы оживут
под тобой, листвой деревья зашелестят,
встрепенутся стада, фигурки придут в движенье -
кто рискнет оспорить тогда твое королевство?
Кто рискнет усомниться? Ты докажешь им всем -
или просто будешь мечтать об этом, коль страх
пересилит. Не суть. Есть выход из лабиринта -
это в общем достаточно. А без него, увы,
в лабиринте бывает невмочь. Вспомни хотя бы лица
сторожей по углам. Пальцы иных, незрячих,
шарящие по стене. Все насмешки, всю боль.
В разных жизнях и странах. Повторенья. Разлуки.
Или - больше: вспомни дверь из номера-люкс
на балкон, где ты стоишь на морском ветру,
смят, растерян, переполнен внезапным знаньем,
что тебя почему-то больше не любят там -
в номере позади. И, глядя на океан внизу,
на скалистые камни, мучая сигарету,
слыша птиц, что кричат о том же, только язык другой,
тщетно ищешь подсказку - что же делать теперь? -
не находишь, швыряешь окурок в волны, на камни -
высоко, долетит по дуге - бросаешь последний взгляд
на когтистые пенные буруны
и - бредешь обратно, может только на миг
задержавшись, будто делая выбор. Шаркая, как старик,
возвращаешься к невесомой лжи, к униженью -
в номер-люкс, сверкающий хрусталем,
к фруктам в вазе, к свежим цветам, к постелям,
только что разобранным горничной, к зеркалам,
что повсюду. В них не глядеться трудно.
Но глядеться не стоит: там наткнешься на острый блеск
двух упрямых зрачков - свидетелей горькой правды,
что застала врасплох. И из той глубины,
где лишь холод, тоска и сырость на скользком дне,
донесется чуть слышный стон, разойдется эхом
по округе и пропадет навсегда. Теперь
повторенья не будет, поймешь ты, ведь повторяться
больше нечему - место, в котором жила любовь,
не заполнить ничем, лишь можно себя заставить
позабыть, что оно существует. И униженью
путь заказан. Ты победил, беглец.
Или может оно, победив, поспешило прочь
к новым схваткам с достойными. Не с тобой.
Потому и лестница болтается под потолком,
и балконные двери призывно хлопают тут и там -
вдруг случится признать, что ты противен себе такой,
и побег не окончен - ты лишь в начале его, в начале.
5
Ты замолчишь. Габриэла встанет с постели,
подойдет к задернутым шторам, наружу глянет -
осторожно, не показывая лица,
точно тайный свидетель преступленья, пожара, склоки,
пожелавший остаться неузнанным... "Так говорить нельзя, -
огорченно промолвит, - так говорить -
все равно, что строить дома из колкого льда,
где и стены сводит от холода, а потом
заселять неповинными. Или - как будто волю
недвижимым взглядом сковать, а потом уйти,
оставляя несчастных без помощи, колдовство,
словно пыльную вещь, куда-то в угол забросив,
навсегда о них забывая. Или - выпустить птиц
и закрыть их клетки, чтоб не могли вернуться -
пусть замерзнут теперь на холоде, пропадут,
пенье их не радует больше, и окраска поблекла..."
Помолчит, вернется к кровати, выше взобьет подушки,
сядет рядом с тобою, ангел печалей всех,
отрицатель всех откровений. "Так говорить наверно
мог бы жалкий калека, уставший от костылей,
или странник, все ноги сбивший, обросший шерстью,
ошалевший от грязи и духоты, лохмотья
выставляющий на продажу - да жаль, никто
не желает купить... А ты не таков,
на твоем полотне размазаны злые краски,
но за ними легко разглядеть беззащитный взгляд.
На тебе не ветхие тряпки, не костыли
у тебя под рукою, но незримая сеть -
ты в нее любого поймаешь. С тобою женщины страстны.
Я с тобой забываю, что я и где.
Нет, тебе не подходят слова, которыми ты
наполняешь пространство, как лезвиями от бритв -
прикоснуться страшно, но долго ли проживут?
Ты и сам устанешь от них, тебе будет стыдно..."
Черным глаза нарисованы, лунным светом лицо,
губы чуть приоткрыты, сдержанны линии - все
неподвижно, как озеро, как звезда, что не хочет падать,
как признанье без голоса... Ты разозлишься - кто
без разбора берется судить о чем ты и сам
не решаешься толком?.. Вдруг родится обида.
Вдруг захочется встать, одеться, убраться прочь -
из отеля, из города, но - болит голова,
и идти наверное некуда. Вдруг решишь нагрубить,
оскорбленьем бессмысленным разорвать темноту,
как мосты разрушить и землю сжечь за собой -
все равно бесцелен поход и обратно пути не будет,
а попутчикам скучно с тобой, так хоть развлеченье
им в утеху... Наверно хочет уйти, -
равнодушно решишь ты, - ночь глубока,
пусть идет. Сказать ей об этом? - Нет, неохота.
Пусть решает сама... "Ты хочешь меня прогнать? -
Габриэла вдруг спросит, нарушив молчанье, - не прогоняй,
мы условились на ночь, помнишь?.." Возьмет твою руку,
пальцы переплетет, во влажный затянет плен,
свяжет вязкою лаской, струны перебирая,
многоточья расставив вокруг, как ловушки в густой траве -
нет, оттуда не выбраться... "Ты отзывчив в прикосновеньи, -
скажет неторопливо, - раствориться в тебе -
что же большего пожелать? Ты порой говоришь
невозможные вещи, что пугают меня,
но готовы забыться тут же, ведь кожа моя как шелк,
по которому хочется провести ладонью - и
я застыну, тобой приручена... Может ты обо мне
через день и не вспомнишь. Имя твое - утрата.
Ты приходишь из ниоткуда, даришь сладкую сказку,
но на ней не выстроить жизни, конец ее не правдив,
и она мимолетна. Невозвратима.
И наверно обманчива. Так, в объятьях твоих
я куда-то в мечты уношусь, от реалий прочь,
я почти уже вижу нас с тобою живущих
в доме с крыльцом из белого камня, с остроконечной крышей,
где привычки просты и понятны - сьеста после полудня,
ужины в патио, детские голоса и смех,
церковь по воскресеньям, чопорные соседи,
родственники из Ла Паса, любящие гостить подолгу...
Я почти уже знаю, как мы проводим вместе
летние месяцы, когда несносна жара -
в Патагонии, вдали от всех, посреди озер,
быстрых горных ручьев, вечнозеленых рощ,
иногда по неделе не видя людей, а после -
пробираясь по узким дорогам к северу, в Барилоче,
к ресторанам и казино... Тратя деньги - легко, беспечно,
ублажая меня, потакая чарам моим и грезам...
Я почти уже вижу, как ты увозишь меня
в путешествие. С нами дети. Может быть - мама, братья.
Мы летим первым классом - или плывем, -
все нас любят... Картины перед глазами -
как манящие кадры с киноэкрана.
Наважденье устойчиво, так легко не прогнать -
если разум не слушать. Разум же говорит:
нет, он не будет заботиться о тебе,
нет, ему не нужны ни дети твои, ни родственники, ни дом,
потакать кому-то - нет, не в его привычках...
Ни на чьи капризы - я слышу - в нем не достанет сил,
лишь сама ты будешь его исцелять невзгоды,
добротою своей из пропастей вызволяя,
ласкою заставляя поверить, что он не один
в окруженьи своих химер, своих королевств.
Это ль ищешь ты в нем? И верно ли это счастье?
И похоже ль вообще на счастье?.. Слишком оно непрочно -
кто-то шепчет мне в ухо, - тени его бледны,
предсказанья грешат ошибкою. Никому
не расскажешь о нем. Соседи будут судачить,
и подруги посматривать искоса, сторонясь,
упрекая будто за что-то - за что, не знаю.
Слишком много всего привычного променять
на него придется, как ни веди подсчет, -
разум мой говорит в отчаяньи. А потом -
ты проводишь рукой по шелку плеча моего,
говоришь слова, которых больше никто
не придумает, не поймет, не вспомнит,
мир смолкает, пристыжен вдруг, дыханию твоему
не переча, и - сама я падаю в пропасть,
где лишь голос твой, лишь руки твои. Бездонно.
И бездумно. Что мне родственники, соседи,
их занудная правота, их скука?
Как сравнить Ла Пас и пригороды его,
с переулками гулкими, каменными дворцами,
площадями, приветствующими все ветра,
в городах, где жил ты когда-то, и где себя
я теперь с тобой представляю - в журнале будто
разноцветном перебираю красочные листы?..
Что подруги мои - подругам не объяснишь,
как под взглядом твоим угрюмым распрямляется что-то -
то ли в жалости, то ли в нежности... Пусть с тобой
по порядку не перескажешь долгие дни,
пусть сбивается счет, и кружится голова,
чуть заглянешь туда, куда ты можешь завлечь,
все равно, пусть ночь одну, в твое попав притяженье
и о нас размышляя, я полнее живу,
чем жила до тебя - все ночи, месяцы, годы..."
Отвернется смущенно, отодвинется от тебя,
теплый сгусток лунного света, беззащитная плоть
состраданья твоим печалям - так поранить легко,
и не знаешь, чем защитить... Ты будешь смотреть
с непонятной тоской на ломкие плечи ее, на руки,
не одетые пеной перьев - хотя могли б -
на чего-то ждущий наклон головы, на тонкую шею,
будешь мыслью привычной сожалеть про себя -
вот мол, ночь коротка, и грозны огни,
что заглядывают сквозь шторы, как сторожа свиданий,
ухмыляясь минутной стрелке... Наважденье всесильно.
Хоть потом, ты знаешь, разум возьмет свое -
если и выбирать, он скажет, то не детские грезы,
как и ей - не тяжелую поступь твоих раздумий,
не отчаяние твое, глядящее исподлобья,
а другого, другое, других. Когда-то. Зачем-то.
Но о том рассуждать не время сейчас - скорей
время поцеловать плечо, что откликнется дрожью,
губы ее искать, шептать любые слова,
слышать шепот в ответ, ликующий мимолетно,
помнить, что ночь еще в середине... "Знай, -
скажет она чуть слышно, пальцам твоим послушна, -
знай, что я не хочу забывать тебя... - Помолчит,
ласкою осторожной уводя за собой, -
Так легко обмануть, и память станет короче...
Знай, что настоящее имя мое не Габриэла, нет,
то лишь ширма, отбрось ее, не обращай вниманья,
настоящее имя мое, ты не поверишь, Анна -
не испанское, да, в нем чьи-то другие корни,
чьи-то звуки другие... Что случилось, ты дышишь?
Я не слышу тебя..." Задрожит от испуга
голос, ты возьмешь ее за руку, стиснешь кисть.
Воздух горячий схватишь высохшим ртом.
В самом деле, дышишь ли ты теперь?
Выдохни наконец, пошевели губами, одеяло сбрось.
Не пугай понапрасну безвинных. И виноватых тоже.
Колокол в голове - бом, бом - то не кровь в висках.
То под складом пороховым невзначай подпалили шнур.
С памятью баловать взрывчатою - что тебе,
что другим - не следует... "Анна, - проговоришь
осторожно, - Анна..." Слово выдаст тебя,
чем-то мрачным, холодным потянет от скользких стекол,
из углов, от задернутой шторы. Девушка, замерев,
обхватив колени руками, смотрит во все глаза,
но тебе ободрить ее нечем. Скажешь ей: "Уходи".
Повторишь безразлично: "Уходи, я хочу поспать".
Отшвырнешь подушку, скроешься в душевой - два шага всего.
Не трудна дорога, короток твой побег
в этот раз. Водой горячей имя не смыть
с губ, с ладоней, с плеч, лишь может озноб уймется -
и на том спасибо... Зеркало запотело -
оттого опять в ночи не разглядеть врага.
Дверь отвори, вздохни с облегченьем: в комнате пусто.
В городе - никого, все спят. Лишь сверлящий звон
у тебя в мозгу. Приляг, погрузись в дремоту.
"Анна", - скажи, засыпая, - с горечью, с отвращеньем.
Позови свой шаманский отряд - снова выдался повод.
Духов построй по списку - то-то аврал на судне,
кто к штурвалу станет теперь? - Видно некому. Сам
карту свою разглядывай - что ж значки непонятны?
Что все тянет кривую ломкую вывести прочь
от искусанной морем линии береговой,
от названий, которым язык противится почему-то?
Проложи по новому курс, пусть Атлантика встретит
переменчивым ветром, встречной волной, тайфуном,
отгоняющим прочь, наугад... Только, как ни плыви,
новый сон подбирается - океан пересечь
не великий подвиг теперь, и команда молчит,
брошенная на палубе, и ярится ветер,
убеждая в своей правоте. В настоящей и прошлой.
|
|
|
