| |
|
 |
|
|
22
И опять - самолет. Проклятьем ставший уже,
ты подумаешь отрешенно, механизм расставанья,
дьявольское устройство, прокуратор порыва,
утверждающий злые законы - чьи?
Знать бы, но никто не подскажет. Опять знакомо
гул реактивный сдавит затылок. Крылья
серебристые шлют приветы, взмахнув украдкой
в воздухе. Все напрасно, никто не видит.
Стюардессы назойливы. Безраздельна их власть.
Каждая процедура выверена до знака,
и перечить бессмысленно. Потому что: всегда
мир желает играть по правилам, и особо -
в узком, камерном действе. Лучше закрыть глаза,
стряхивая в уме с сигареты пепел, не зная лиц,
окруживших кольцом, любопытствуя: что с ним? Не понимая,
что ответа не будет. Ни сегодня, ни после.
Лучше закрыть глаза и волю раздумьям дать
о хорошем - пока еще близко. Представить город,
пропадающий под облаками, и Анну в нем -
родственный симбиоз к тебе доверчиво льнущих,
отдающих тебе, скорей, чем готовых взять,
разгадавших тебя по-своему. Объяснить
стражам своим недремлющим, что впустую
пропадало бдение их, никто не хотел
замок разграбить, в котором богатства мнимы,
и бесцветные выкрасть письма. Найти слова
наконец, не сочащиеся печалью,
от упреков далекие - самому ли себе,
Анне, старухе-гадалке, латинской вязи -
не бросающие извечный вызов вещам, сердцам,
усложняя до непонятного все, что столь
объясняется просто. Пусть случается редко.
Лучше вспомнить бар Капитана Моргана, удивляясь -
как давно уже. Перепрыгнуть к дурному сну -
верно, больше не страшен. Торопливо пройти
по убогим кварталам к обещанию тайн,
обмороком коротким наскоро пережить
расставанья опасность, примиренья порыв...
Где они, запахи Реколето, прямого солнца лучи?
Где мелодия танго, готовая закружить
голову поневоле? Ты спешишь воссоздать
образы и картины, поражаясь, насколько
неумелы кисти твои. Играешь бойкие ноты,
но никак не выходит безупречным мотив -
будто осиротели комнаты, где он жил,
а пришедшее эхо слегка фальшивит. И даже твой
монолог вчерашний сникает - и мнятся лики
самых скучных реалий на холсте пред тобою.
Отчего-то, не отступая, как дурнота
от изматывающей самолетной тряски,
выверяя прикосновенья, щупальца темных дум
увлекают куда-то в пучину, где правит жалость,
где в бессилии ворошишь знамений обломки
и не знаешь, как склеить... Ты остался один?
И никто не придет на выручку?.. Беспощадно
расстоянье растет, бездонно чернеет пропасть
меж тобою и Анной, новым счастьем твоим -
вот уже и не видно края. Бредут навстречу,
нищенскими лохмотьями потрясая уныло,
соглядатаи прежних судеб. Ты снова наш, -
сообщают они с ухмылкой, - скучал по нам?
Или думал, что больше свидеться не случится?
Лучше нам не перечить, понапрасну не злить.
Безграничны владения наши, нас много, много...
Но и ты уж не тот, что прежде. Читая титры
новой серии действа, засыпая под дрожь
фюзеляжа, глядишь на сомкнутые ряды
незнакомых тебе героев, готовых к схватке,
не умеющих покоряться дурной строке,
по первейшему зову восстающих заслоном,
чтоб набег отразить безжалостных диких орд -
мыслей, неуязвимых в подоплеке, в канве,
власть которых, тебе казалось, неоспорима -
здесь, в трясущемся тесном куполе неудачи,
нынче, в пору разлуки, прощанья, бегства...
Руки сложив на груди, полководец скорбный,
наблюдаешь послушно - будто за жаркой битвой,
но из тихого кресла, тебя не взяли. Оборотясь,
видишь чьи-то безвестные стяги, поникший строй -
кто-то знать побежден, но есть ли разница, кто?
Это все уже было - ты тогда полагал,
что ответ существует, лишь скрыт на время.
А теперь, не зная, что думать, во все концы
засылаешь разведчиков, да трясешь головой
в раздражении: донесенья противоречат
и друг другу, и сами себе. Пожар
там пылает, где вообще гореть не должно.
В этом облаке грозовом на ливень не хватит влаги.
Этой пропасти не разверзнуться... Вспомнишь Анну,
отдалившуюся, покорную... Кто придумал,
кто решил, что можно расстаться, когда расстаться нельзя?..
Помрачнев, начнешь подсчитывать сумму дней
вашей радости краткой, вычитать - прибыл-убыл -
месяцы жизни врозь, что ждет теперь, наперед
предугадывая итог - ты хороший бухгалтер
в этих грустных валютах... Прищуришь веки,
станешь что-то кромсать податливое внутри -
чтоб забыться. Восстановится ли потом?
Ты не знаешь. Да и разницы нет, пожалуй.
И опять внезапно представишь - ясно, как день -
губы ее, ресницы, объятья щедрость,
откровения близость... Все смешается вновь -
ожидание счастья, невозможность его,
рукокрылые вихри и жаркий шепот,
ужас перед обманом - в настоящем ли, в прошлом.
Вдруг прибой разобьется о камни внизу - застынешь,
будто пойман врасплох - потом хитрец-почтальон
гадостно подмигнет - накинешься с кулаками,
приглядишься - нет никого... Один
ты стоишь на пустом шоссе с пылающей головой,
уши зажав ладонями - чудятся тут и там,
рвутся, переплетаясь, баритоны, басы, фальцеты,
утверждающие свое - все громче,
заглушая твой слабый голос - уже не слышен -
ввинчиваясь в затылок, сковывая виски,
вязкой влагой безумья растекаясь в гортани.
Так что даже вздохнуть непросто - где уж слово сказать.
Кажется, вот немного еще, и мозг
вспыхнет яркой звездою, посылая сигнал
обреченный: довольно... Неуверенно дышишь...
Медленно, медленно поднимаешь ладонь,
салютуя приветом - сразу всем. Недвижим,
думая, что невидим, смиренно ждешь,
не покажется ль стойкий отряд на краю земли,
или - вдруг кому захочется громовой
смех на тебя обрушить, словно груду камней,
несколько злых имен с изменчивым опереньем
на концах как дротики запустить, а то -
скучной визжащей нотой продырявить сознанье,
отомщая невесть за что... И пусть -
наклонившись к дороге, пишешь пальцем в пыли:
"сознаюсь". Не знаешь, в чем, но что за печаль -
кто захочет - поймет. Глядишь, и тебе расскажет.
Через час от дремоты очнешься - что там было, во сне?
Кто в набат колотил, в колокола звонил,
созывая на площадь?.. И кого?.. Лишь опять
задремав, досмотришь - то с тобою прощались,
как с еще одной жизнью, отшагавшей свои
версты долгих скитаний, отскулившей печаль,
на пути расбросавшей смятых флагов тряпье,
слишком поздно своих торжеств замечавшей радость,
горечью перезрелой упивавшейся власть,
полагая, что все соболезнуют. Полагая,
подмечаешь, ошибочно. Только Анна...
Где она среди провожающих?.. Головой
не верти боязливо - не разглядишь. В мозгу
цепь электрическая заискрит по привычке:
Анна - слово твое, того отрезка времен,
расстояний названье, о котором готовы
все собравшиеся отозваться в прошедшем: длился.
Был. И в совершенном прошедшем: жаль,
кончился. Не признавая своих границ,
рвался себя пережить, но, сраженный сдался,
уступая новому место. Каков он будет,
новый? Ты пока не желаешь знать,
весь во власти воспоминанья, как сладкой неги
утренней перед неотвратимым днем -
неприветливым, хмурым, трудным. Но гонят прочь
сквозняки из окна тепло постельное, подгоняя -
полно, полно, наверное ждут уже... Остается
лишь цепляться за клочья сна, негромко ропща,
что они растворяются торопливей,
чем хотелось бы, да прокручивать кинопленку,
что, увы, не собрались озвучить, винить себя -
без усердья, вина небольшая - сдавая сдачу
с уцененных намерений. Неразменных, казалось.
И смотреть в полудреме под турбин завыванье,
как, набатом яростным ошельмованы наконец,
чернью оголены улюлюкающей, кафтаны
побросавшие в пыль, измазанные в грязи,
разбегаются старые призраки, самодержцы
химерических царств, властители мрачных дум,
палачи терзаний твоих, герои твоих открытий,
неумелые знахари поражений, обид,
лживые златоусты, корифеи, кумиры...
Все обломки - в костер, жилища их сметены.
Их легенда развенчана и утрачена власть.
Где былые секреты? - Смехотворен вопрос.
Тайну свою хранишь ли? Имен всесилье
восхваляешь в душе, как прежде?.. Стыдливой краской
заливаются щеки и только. Живущим - боль,
а отжившим - забвение, справедливо, не так ли?
Потому и теперь, уже готов позабыть
истины, над открытьем которых грезил
столь настойчиво, ты злорадствуешь впопыхах -
больше шанса не будет. Крематорным огнем,
сполохами его освещаешь бегущих: бойтесь,
поделом самозванцам!.. Каков однако
твой позор поверить в величие скучных букв!
Имена, вершащие приговоры - какая чушь!
Как бессильны они, легко сменяемы, как
легковесны, в себе неуверены... Как противно
естеству на них пенять в безволье своем -
стыдно, стыдно... И то, лукавы иные путы -
обовьют, и кровь застынет, рука коснется
теплой плоти, но нет, от тлена не отличит,
и душа, покровы сбрасывая, сожмется -
от вселенского холода, от сомненья, от страха.
Отогнать который - стоит многого. Стоит
расплеваться с убогим пленом былых химер.
Опознать равнодушья уродство и с ним схватиться,
проиграв, быть может, заранее. Улететь
от тебя полюбивших... Что есть плата за что?
Расставание с Анной - за бессилье имен?
Тяжкий звон в голове - за небрежность утраты?
Безысходность - за исцеление?.. Зуб за зуб.
Что способно ошеломить, так это
удручающая бессмысленность всех сражений,
понимаешь, косясь угрюмо на скотч со льдом -
слишком мало, еще одну порцию, сеньорита -
потирая висок к неумному любопытству
моложавой соседки, глядя на циферблат -
хоть бы, что ли, полет не кончался... Как послабленье
мирозданья, щадящая пауза в облаках
вне времен и решений - поспешных, ложных.
23
Аэропорт убитого президента
отрезвит суетой сумашедшей, мельканьем цифр,
полицейских, измученных пассажиров, бесстрастным эхом
непрерывно звучащих анонсов, за кадром кадр
создающих будто новые судьбы на смену тем,
что оставлены и забыты. Снаружи - снег,
влажный, как чей-то лепет, чужой, холодный,
желтые таксомоторы, вечно спешащий люд,
утомленье на лицах вокруг, готовность
к ежедневной борьбе не на жизнь, а на смерть, игривый блеск
женских глаз - иностранки, подумаешь ты, еще
не освоились... Что-то здесь готовы тебе
дать взамен того, что оставил? Пожмешь плечами.
Прочь погонишь воспоминанья, поднимешь ворот.
Роскошь робких раздумий - не для этих широт.
Нет, скорее долгот, поправишь себя с усмешкой.
Время помчится серым сухим песком,
сквозь ладони струящимся. Адвокату
Хорхе - послание с новым адресом: уговор,
доказательство соблюдения. Двум забытым
за ненадобностью приятелям - два звонка:
зуммер короткий, голос чужой, давно
номера сменились, как видно. Ты не сдаешься -
понемногу обратно, опытный кукловод,
стягиваешь в одну чуть размытую точку
нити здешних событий. Зазываешь к себе
улетевших давно, казалось бы, серых птиц,
чтобы клекотом их запеть. Перед зеркалом старым
примеряешь пыльные маски: то ль Арлекин
на тебя оттуда посмотрит, то ль грустный Пьеро -
стеклами дымчатыми их глаза прикрой
и - на сцену опять, поспешая послушно.
Так, качнувшись на каблуке, теряешь опору
и ложишься ничком - все кружится. Так порой
всплескиваешь руками и стыдишься себя -
нужно быть, наконец, взрослее. Так начинаешь
новую жизнь? Еще одну?.. Запахами кулис
не успев до конца утешиться, выбегаешь к софитам,
чьи-то фразы заученные бормоча в темноту,
непонятного танца исполняя фигуры,
безучастно глядя в глаза таким же, как ты,
оказавшемся в том же действе по случаю... Приказав
крепко-накрепко памяти затаиться в беззвучье,
гонишь прочь любые мысли об Анне, боишься снов,
губы порой зажимаешь ладонью, вслух
не умея произнести ни проклятий, ни просьб
в этом воздухе, иссушающем откровенья,
низводящем раскаянья до беспомощных вздохов,
непрерывным движением измельчающем души.
Отполированным миллиардами безымянных
торопливых шагов манхэттенским мостовым,
как обычно, будет не до тебя. Ну что ж,
к лучшему, будешь думать… Взмывая на высоту
ястребиного зрения в быстром лифте, прильнешь к окну,
схватывая моментальные снимки к востоку, к югу -
нет, одни небоскребы, перспектива уныла.
Где они прячутся, нерешительные знакомцы?..
Утром, спеша к закованному в ограду
переходу подземки, глянешь по сторонам
осторожно - нет ни следа. Проглатывая вечерний
горький аперитив, прищуришь подслеповато
подуставшие веки, полумрак метр за метром
терпеливо прощупывая - но нет,
снова поиск напрасен, лишь одно удивленье
с раздраженьем во взглядах ответных - "какого черта", -
равнодушно мотни головой в ответ - обознался,
извините, мол. Извинят, забудут.
Ну а тех - как не было. Видно и вправду, здесь
им не выделено пространства - утомленным теням,
призрачным отражениям полустертых преданий,
неумелым хранителям столь субтильных миров,
что почти никто их не видит. Видеть не хочет. Что ж,
им наверное не обидно. Способы их общенья
меньшинству лишь привычны. Обитанья среда -
нет, не в этой стране, но в других, далеких -
скрыта от посторонних стенами крепостными
старых замков, листвой тяжелой седых стволов,
скована темным камнем набережных, дворцов,
видевших очень многое. Приютивших в себе
легион одиночеств и бесчисленный список
откровений, измен, страданий. Нашедших место
сумраку горькой страсти, громогласному эху
страсти долгой, счастливой. Обреченных хранить
больше воспоминаний, чем, казалось, способны.
Там находят приют мятущиеся посланцы
непонятных пророков, проповедающих свое,
не желая отчаиваться забвеньем. Кто слышит их?
Кто порой замечает? Ты, быть может. Быть может,
небольшая горстка тебе подобных. Теперь, кружа
в спутанных улицах города, не умеющего прощать,
в тесных каждой душе просторах стекла и стали,
ты тоскуешь по их голосам. Порой окликаешь
прозвищами, которые сам придумал когда-то, ждешь
знака в ответ лукавого, чуть смущенного слова.
Поминаешь привычки их, знакомые посвященным,
о которых знаешь не понаслышке, как знаешь участь
верить всегда в несбыточное назло всяким
доводам грубых разумов - выбирать идеал,
метрикой изощренною поверяя его
то ль по рифмам, взятым из прошлого, то ль по музыке грустной,
и, не слыша насмешек, служить ему. Безупречно.
И обманываться со страстью, которой нет
равных в мире разумного - цепенея порой
от размаха предательств, от всесилия лжи,
ранящей беззаботно острием закаленным,
судорожно барахтаться в океане обмана,
каждой новой волной захлебываясь, уже
и не веря, что дышишь... Отрекаться потом
с беспримерною горечью от себя самого,
от низвергнутых идолов, что лелеял дотошно,
возносил, никого не слыша, на пьедестал,
грозный вызов бросая равнодушным богам,
не желая играть по правилам... О, как мстителен гнев
тех богов, уверенных в силе своей, как скорбна
участь всех, осмелившихся перечить, как злобен смех
наблюдающих за попыткой со стороны,
утверждающих после злорадно: мы знали, знали.
Но привычки безумцев устойчивы в пораженьях,
жаль, что сами безумцы ранимы, слабы. И то -
боевые задоры сражений идут на убыль,
если силы уж чересчур разнятся... Швыряя меч
прочь в отчаянье, лишь на щит один уповают -
стены возводят призрачные кругом,
странным взглядом, внутрь обращенным, отгоняют прохожих,
вовсе и не виновных, подавляют зевок
нарочито, намеренно, если кто-то случайный
вдруг рискнет откровенностью... В ряд кладут кирпичи -
выше, выше - себя придуманным ограждая,
с головой забираясь в крепкую скорлупу,
створки ее захлопывая... От жестоких реалий
ограждаясь надежно - чрезмерна боль
столкновения - не желая былой отвагой
ни себя бередить, ни судей своих дразнить,
становясь неприступней, мудрее, хуже.
И потом из укрытия ухмыляясь победно -
враг обманут коварный, уцелевшие земли
спасены от вторженья... После с места на место
переносят с собой прозрачную клетку - прутья
изощренно-часты, не пропустят внутрь
ни шрапнели разящей, ни обидного слова.
Бродят, душой закупорены, под броней
полыхая давно пережитым, с которым счеты
сведены и забыты. Ранят прочих кругом
беспричинностью равнодушья, что взращено
столь старательно и с такою заботой - верно
превосходит собой знакомые образцы
и - пугает, пугает. Быстро лгать не умея,
в совершенстве молчанию учатся - как тяжел
груз безмолвия с непривычки иным, не ждущим
ни подвоха, ни трюка от служивших мишенью,
а теперь ускользнувших - в зазеркалье, за грань
пониманий и мнений. За их пределы.
И нашедших покой, казалось. Только за гранью той
столь пространство разрежено, что теряется фокус
взгляда - даже прямого. Столь безжизненна даль,
что зрачку реагировать не на что - недвижимы
все поверхности, и спасенным горестна явь -
в ней одни имена, погрязшие в немоте, -
тянет, тянет назад к запретному... И когда-то
побеждает протест прозрачным стенам назло,
рушатся прочные прутья, давая волю
бешенству мутных потоков, созвездьям искр
там и тут темноту взрывающим, полноте
самых терпких желаний. Им приносятся в жертву
истины, столь спасительные на вид,
обнаженные нервы горят огнем,
околдованы мощью дерзанья... Потом сгорают.
Умирают, золой присыпая свои следы,
напоследок оповещая других: мы жили.
Что, быть может, одно и имеет значенье. Лишь
страшную пережив борьбу, ее познаешь плоды,
ярлыками их наделяя скупыми: тут
настоящее... Где вы, где вы, скитальцы,
тени свои оставившие стеречь
горечь былых падений, радость побед коротких,
сдвинувших серые глыбы на волос?.. Здесь
нет им места, ты понимаешь. Прищурив веки,
вглядываясь до бликов в мельтешение красок,
видишь лишь торжество суррогатов на том холсте -
мир не может остановиться, собою загнан,
не умея найти опору, в воздухе трепеща,
чувствуя под ногами пропасть. И ты теперь
чужд ему сильней, чем когда-либо, и сильнее,
чем когда-то, к нему прикован - смешной судьбой,
как враждою без перемирия, отчего-то
так порою сближающей. Поневоле.
Будешь думать об этом заполночь, наблюдая
отсветов пляску на потолке, ничком
лежа без сна на неудобной кровати, чутко
слушая звуки жизни, не помышляющей о тебе,
вздрагивая порой от воя сирен пожарных,
полицейских сирен уже и не замечая вовсе.
Будешь утром следить с балкона за суетой
на бульваре внизу, примеривая себя,
Анну к этому миру и досадливо морщась -
нет, она из другой действительности. Из прошлой.
Будешь скучать смертельно в переполненном баре,
утопая в безостановочном, монотонном потоке слов
спутницы, на которую смотришь, стараясь скрыть
моментальную злобу, и бежишь от которой
часом позже, мартини свой не допив,
оставляя в недоуменье - ее и город.
И, слоняясь потом по вымершим авеню,
будешь вновь размышлять об Анне, ее желая
и гоня желание прочь - как горькую дань
прежним призракам отдавая в копилку: пусть
спят спокойно, от них отделаться - тяжкий труд,
лучше не бередить их дремы... Порой, как раньше,
на свое отраженье глазея в зеркале, различишь
будто едва заметную тень в углу,
обернешься - там пусто, пусто. И после снова,
не мигая, застынешь - зрачки в зрачки,
глаз пытливый - в недоверчивый глаз,
непреклонный прищур - в прищур томительный: поделись, мол,
если есть чем делиться, смахни с ресниц
паутину - что там за нею? Чужие мысли,
или страхи чужие? Невнятный текст
договора негласного? Знаки? Строки?
А затем в беспокойном сне сличишь пустоту
с пустотою, не отвлекаясь по мелочам,
высветишь ртутным светом своих светил
заболоченные равнины, песков зыбучих
берега, слепые вихри над маслянистой
океанской поверхностью. Что за огни над ними?
Отчего багровеет сумрачный горизонт? -
В нетерпенье, в недоброй спешке метнется взгляд,
и поймешь скорей, чем увидишь, слабея зреньем:
то пылают портреты, корчатся, пламенея
в бешеных языках, швыряя отблески в ночь,
застилая гарью густой пространства, просторы,
наделяя сиротством свои имена... Все дым.
В нем потонут пейзажи, им обратится миф,
сутью своей отжившей напоследок блеснув.
Сообщая тебе угрюмо черную весть: стал старше.
Растворяясь в небе бесследно. Не сожалея.
24
Месяц пройдет. Начнется другой. Извне
будто бы нить протягивая временную
в мутные облака событий, раздумий, дрем,
наскоро их сшивая редким бегущим швом,
глядя со стороны: удержит ли? В окуляре
пожелавшего наблюдать могли б отразиться: стены
неуютной безликой квартиры, выщербленный асфальт
тротуара внизу - пристанище непременных
попрошаек, стандартный пластиковый пейзаж
нового места службы - скорей от скуки,
деньги, в общем-то, есть еще... Сослуживцы
кажутся перебравшимися с других
неизвестных планет - настолько нелепы - дни,
наделяя привычною головною болью, не тяготят
так, как раньше - пожалуй вы сообщники с ними,
знающие друг про друга одно и то же.
Ощущая ненастоящее. Лицедейство терпя -
от отсутствия выбора, хочется думать. Чужих ухмылок
оперенья по стенам развешаны - ну, примерь,
кажется предлагают корыстно. Что же,
мир сошел с ума? - Тряхни головой,
улыбнись незнакомцу, не задаваясь всуе
одряхлевшим вопросом. В перекрестье мишени
выбери рыхлое облако наугад
и туда запусти стрелу. Попал, не попал? -
Вслушайся повнимательней... Где-то звенит струна,
но созвучьем не радует. Громкий голос
слышится чем-то лающим, хочется отмахнуться,
отогнать обозленным окриком... Дни идут.
Анне звонить не решаешься. Почему? -
Сам себе ответить не можешь. Повсюду скука,
хочется закричать, но ты не кричишь - нет смысла.
Тянешься к телефонной трубке и бьешь себя по руке.
Начинаешь письмо - и рвешь неповинный лист.
Кто предскажет заранее результат? - И то,
в потрясениях новых слишком отчетлив риск
потерять равновесие, обретенное чудом,
извлеченное из развалин с таким трудом,
перекроенное, искромсанное сомненьем,
но тебя берегущее от безумья, от черной мглы,
не давая сознанию опрокидываться навзничь,
направленья ему подсказывая - вот верх, вот низ -
кто еще озаботится? Слишком ценно. Пусть даже здесь -
на спесивой поверхности упрощенных нью-йоркских
сущностей, в душном обществе пыльных догм,
в удручающе-плоском паноптикуме мирозданья,
каковым оно, мирозданье, гордится кстати. А ты -
ты готов с ним мириться, находя до поры
утешение в безыскусности. Пусть лубочной.
В глубине порой шевельнется стыд - ведь это она,
Анна, тебя излечила своим порывом
от болезней, с которыми, убежден,
не справляются в одиночку... Однако, стыд
мимолетен, как правило, подмечаешь цинично,
праздно обозревая Мэдисон Авеню,
или в Ценральном парке по дорожке труся,
отвечая безличным "хай" безликим соседям,
слушая рассужденья коллег в полуха. "О чем теперь
размышляет она? Что делает?" - мысль кольнет,
но отступит, отогнана новыми сторожами.
"Верно, взялась за старое, - тут как тут
их удобная отговорка, - того, что ты
ей оставил, надолго не хватит..." Вздохнешь уныло
и опять отвлечешься - зеркальным дном
музыкальной шкатулки в китайской лавке,
серенадой гудков на мосту, мокрым ветром с реки,
суетой, не дающей задуматься. Милосердно.
Милосердно ли? Ты б согласно кивнул,
если б был до конца уверен. Но то и дело -
то ли новые стражи попадают впросак, то ль сам
город, их властелин, в смятенье дает промашку -
то и дело твоя вновь найденная среда
дразнит, дразнит намеками - помнишь на что. Порой
различаешь ее со спины, бросаешься - нет, не то,
долго следом идешь, находчивый Пинкертон,
у подземки теряешь. Тут же, в кафе испанском
спросишь официантку - "куэнта?" - и обомлеешь:
тот же выговор. Вцепишься острым взглядом -
бесполезно, лишь испугаешь... На кровать упадешь,
даже не раздеваясь, утомленный разладом,
и проснешься в отчаянии: у снов
содержанье исчезло - лишь стоит пред глазами
здание с заколоченным входом. Одно. Слепое.
Как-то, после полубессонной ночи,
день промаявшись, возвращаясь к себе,
набредешь на толпу у входа в концертный холл -
перерыв в представлении. Отчего-то
вдруг захочется с ними внутрь, где праздник и свет,
где наверное бравурный марш и танец лихой -
постоишь, закурив, потом пальто воровато
перебросишь на сгибе руки и с дерзкой ухмылкой
проберешься со всеми в зал. Присядешь в углу.
Пожилая служительница, покосившись, смолчит.
Вместо света и праздника в полумрак окунешься,
к яркой сцене глазами прикован - на ней безмолвно,
неподвижно стоит скрипач, фигурой своей,
хрупкой, ломкой, оркестр заслонив и город за ним,
изготовясь к чему-то, чему и имени нет,
не стыдясь ни собственной малости, ни бессилья.
Перед тем огромным, безбрежным... - Спрашиваешь себя,
как же можно решиться? Но не суть, вот уже
мысль пропала - из ниоткуда, без упрежденья
сам собою родится звук: не зная преград,
льется музыка, отодвигая, сминая прочь
и сомненья и страхи. В ней - не бравурный марш
гулкой меди блестящей, но вселенская память
вековечной печали, золотистой слезой
восходящей к таким светилам, что лишь безумцы
обретаться готовы под ними - бросая вызов
в оторопи, не в силах пошевелиться. В ней -
и короткий отчаянный вскрик, и долгая боль,
годы, годы терпения и безвестное счастье,
настигающее, оглушая, когда не ждешь,
ускользающее, дразня виноватой лаской,
повергающее в пучину, к морскому дну,
возвращаясь тоской мучительной - снова, снова...
Крепче вцепись в подлокотник, безрассудно внимая
светлому плачу скрипки - по всем по нам -
слушай ее откровения, различи
и невиданный взлет, и столько желанья жить,
что ничем не исчислить, и, звучащее тут же,
осознанье своей конечности - и конца
всех холодных светил, столь гордых своею мощью.
Проживи эту музыку, где сокрыты от праздных душ,
до поры неприметны, но намеком сверкнуть готовы
непомерность размаха и бесплотность свершенья,
вера в тебя, ничтожного, и отказ
в утешенье тебе... Вибрируя сотней струн,
зазвучи в унисон потоку красок и звуков,
что бесстрастно повелевает и этим залом,
и не знающим отдыха городом суетным -
вознося к безвестным зарницам, к ярчайшим звездам,
наудачу путь находя, с собой увлекая.
В красный бархат пальцами впившись, ошеломлен,
ты замрешь, зачарованно глядя во все глаза
на послушный оркестр, на взмахи тонкой руки
седовласого дирижера, в которой судьбы
как прожекторы пересеклись, на профиль
скрипача, наделенного властью безмерных сил,
созидающего миры из покорных нот,
перечерчивая бесстрашным своим смычком
линии и пространства, переживая вновь
музыку всю в себе, всю радость и боль,
и выплескивая без остатка наружу - знайте.
Если можете... Беспощадной скрипке его
вторят в твоем сознании вихри безумств и бедствий,
полчища строгих судей, города, континенты,
каждый своим мотивом, мощный вплетают хор.
Как прислушаться к ним, где место найти для всех?
Ты не ведал, что все они живы? - Узнай, привыкни.
Ведь изгнать теперь не решишься. Бродя в ночи
по пустынным вымершим улицам, вновь услышишь
ропот, шепот твоих - не призраков, нет - но жизней,
из беспамятства восстающих. И громче всех -
скрипки гордую песнь и полный нездешней грусти
голос уличного певца, протяжный, густой,
воскрешающий аргентинскую терпкость, биенье прутьев
виноградника в перекрестья оконных рам,
мелодичный язык, твои выдающий тайны
непридуманной страсти, ненасытной души...
Брось ему все свои песо опять, отдай
то ль богатства ненужные, то ль из сердца печаль,
вновь в витражном стекле отраженьем неона - "Анна"
разгляди и ее объятия возжелай.
Расстоянья, границы сбрасывая со счета.
Забывая мертвые сны - безжалостно, твердо.
25
Потому что: любой истории должно верить
в переменчивость декораций за пеленой
времени промежутков, замедляющих действо,
но бессильных его изжить. Потому что: звуки,
от дрожащей струны родящиеся, всегда
знают свою разгадку и до поры лишь
беспокойным не выдают. Да и он, скрипач,
воспаряя, живя, пьянея в потоке нот,
сомневаясь в себе, себя по-новому помня,
замечает когда-то: скоро финал. И ты
понимаешь каким-то вторым чутьем -
не уйти от решения, немотой не смутить
наблюдающих за тобой из беззвездной мглы,
в заблуждение не ввести города, столицы,
гомонящие в сердце разголосьем твоих
прежних призраков - и вплетающих новый голос,
будто новую память тебе предлагая щедро.
Полон памятью их, как будто разбужен кем-то,
стрелки твоих часов переводящим властно,
ты теперь наяву пролистываешь страницы
присмиревшей действительности. И явь,
словно осознавая вашу игру взаправду,
раскрывается тайными гранями, ворожа
блестками перед жгучим зрачком. В упор
глядя на мощные здания, видишь застывший в них
возглас окаменевший с просьбой о пониманье
и киваешь великодушно - верьте,
вас когда-то поймут. Скулящие тормоза
словно просят искательно о сочувствии. Ругань
утомленных таксистов невзначай выдает
сокровенный секрет окружающего - да, этот
мир немного растерян, вовсе не так силен,
как пытается показаться, сдвигая брови.
Угрожающе. Но теперь тебя не пронять.
Вы на равных ведете спор, и спорить-то вам,
получается, не о чем. Если только
мнением обменяться. И чем строже прищур,
чем уверенней взгляд твой, тем сложнее ответ...
Напряженье усиливается. В почтовом
ящике - чьи-то письма, адресованные не тебе,
только почерк знаком до дрожи. На мертвых ветках
распускаются густо-розовые цветы,
одурманивают сознание и наутро
исчезают, неуловимы - шныряй теперь,
запах дерзкий ищи в улыбках официанток,
в сумерках душных клубов, в тесной толпе. А то -
заполночь прекращается мелко стучащий дождь,
налетают порывы ветра, завывают тревожно,
выгоняют тебя на улицу - испаренья вдыхать
вымокшего асфальта, подставляя лицо
влажным потокам воздуха: нет покоя.
Резким криком сирен то и дело взрывается вечер. Люди
сторонятся тебя, но смотрят подолгу вслед.
Кто-то балуется с автоответчиком, раз за разом
оставляя обрывки фраз - искусных шарад,
для которых ключа не сыщется. Наконец,
даже не удивляешься, ранним звонком разбужен,
хитреца-адвоката Хорхе узнавая тотчас,
весь сжимаясь пружиной тугой... "Я должен
Вам отправить почтовый пакет", - сообщает тот,
продолжая с занудной тщательностью, что, да,
это - от сеньориты, та вчера попросила
передать, что старуха скончалась, оставив ей
для тебя какую-то вещь. "Старуха?" - ты переспросишь,
а в мозгу уже как молния пронесется - круг,
низкий уставший голос, кольца сизого дыма,
уходящие в никуда... "Как жаль, -
только и сможешь вымолвить, - как обидно..."
"Да, она сказала, Вы знаете. Сеньорита
очень была расстроена, вся в слезах..." -
Хорхе добавит и замолчит. "Да, знаю, -
глухо проговоришь, - пожалуйста, перешлите
самой скорой почтой, я заплачу... А что,
что еще?.. - добавишь, осекшись, - Неважно, впрочем.
Мучас грасиас..." Долго, долго с умолкшей трубкой
просидишь на кровати, неподвижен, угрюм.
В угол ее швырнешь и бросишься вон из дома,
забредешь наугад куда-то - в итальянский квартал?
К старой греческой церкви? Нет различья. Пейзаж
лишь коробит сетчатку выжженным, громогласным
"умерла", - скрывая за ним естество вещей,
тоже смертных, подозреваешь. Начинаешь подозревать. И тупо
в запыленном витринном стекле разглядываешь себя
с неприязнью: она была лучше, искреннее, и что ж?
Имя ее... Да ты и не помнишь имя.
И уже часы, а не дни лихорадочно потекут,
задевая минутной стрелкой обнаженные нервы,
закоснелые шоры сдирая с перетруженных век,
теребя нестерпимой мыслью. И даже город
больше лгать не умеет - каждым звуком своим
вторит, вторит зловещей истине: ты не вечен,
вскрикивает от боли, натыкаясь на лица
одиночеств, утрат, подсказывает, спеша,
путаясь в торопливых фразах: не отрицай
мест, где случалось бывать счастливым, их так немного,
остальные - придуманы, их смывает волна...
Вертится, вертится разукрашенный круг.
В сердце лучом мятежным кто проникнет теперь?
Не закончено предсказанье, хоть бы слово услышать,
хоть бы жалкую весть украсть из холодной мглы.
Где они, твои почтальоны - неужто им
целой жизни не хватит в адресах разобраться?..
И придет бандероль - через четыре дня.
Взрежешь плотный картон, бумагу мягкую прочь
торопливо отбросишь: мрачно брови насупив,
Альгуэро из Патагонии жестким взглядом хлестнет,
деревянными скулами цепенея угрюмо,
искривив презрительно линию рта. Внизу
на клочке бумаги приписка: "Славящему сомненье
кабальеро, который сам не умеет решать". - И все,
ни намека больше, ни подписи... Водрузи
неприступный, надменный лик на стол пред собой -
что он скажет тебе, повелитель шаманов,
вдохновитель ослабших магов, чье волшебство
отчего-то иссякло? Иссякло ль твое?.. Вглядись
в закаленный веками прищур, зрачок на зрачок, кто дрогнет -
волю с чужой скрестив, скрестив упрямство свое
с неразумно ставшим напротив? Кто страха чужд
более? Кто на чью уповает слабость?
Но тебе ли соперничать с ним - отжившим, бессмертным? -
В судороге невольной затуманится глаз,
не сдержав напряженья, и ты моргнешь,
поединок проигрывая, уничтожен, разбит,
признавая вечности власть над хрупкою оболочкой -
не последний, не первый. Подавишь стон,
но, вглядевшись опять в безжалостные черты,
ледяную насмешку готовый встретить,
не увидишь в них ни триумфа, ни торжества -
скулы будто смягчатся, углубятся морщины,
мимолетной печалью строгой оголены,
потеплеет пристальный взгляд, в нем зависть мелькнет
и исчезнет. И ты внезапно поймешь, как страшен
вечный жребий его, закованного во льды
скорбной мудрости, не дающей ни ошибаться,
ни в отчаянье попрекать - судьбу ли, себя -
отравляющей ненавистным предчувствием каждый вдох
обреченных когда-то на правоту. Бессрочно.
"Не страшись, - как будто шепнет он, - бывает хуже..."
И тогда, все слабые силы собрав в одно,
ты глаза оторвешь от жуткой тайны чужой,
обведешь растерянным взглядом пустые стены,
отчего-то беззвучно смеясь, захлебываясь от смеха,
выбежишь на балкон, желая вселенной всей
о своем открытьи поведать, но промолчишь,
лишь в мозгу пронесется снова: "бывает хуже..." -
утверждая, что есть другие, которых мир
попрекает своей ущербностью. Не тебя.
Непосильнейший груз не хрупким твоим плечам
предназначен, и оттого - не тебе пенять,
что порой мирозданье несовершенно. Ведь с ним таким
легче, легче тебе такому... Тает в горле комок.
Облегченье сильнее самой тайной обиды.
Будешь долго стоять, пылающее лицо
остужая северным ветром, дыша во всю
глубину воспрянувших легких, не ожидая
никакого ответа из анонимной тьмы,
не надеясь на благодарность иных, безумных.
Будешь гнать из сознания с ним вступившие в сговор
униженья былого слабосильные тени,
не смущаясь мольбами их и не пряча глаз,
зная всю безнадежность их спасительной лжи,
потеряв интерес к мрачной власти над ними.
Будешь уличного певца вспоминать и вновь
отвечать чуть заметным взмахом руки: о, да,
ни тебе, ни ему не выйти под свет софитов
к замеревшему залу - вас заметит лишь тот,
кто случайно проходит мимо. Что честнее... Во тьму
высвистишь осторожно позабытый мотив,
сам своей смелеющей музыке дирижер
и создатель ее - назло не смеющим слышать.
А потом торопливо вернешься внутрь, возьмешь телефон,
наберешь аргентинский номер, твердя в сердцах:
"пусть она окажется дома..." Гудок, другой,
сердце бросится в пропасть, трепыхаясь тревожно,
истомленное паузой - и знакомо
отзовется певучий голос вопросительным "Си?"
"Это Стивен, - ты скажешь, - я не звонил, прости,
сам не знаю..." - и ничего не сможешь добавить,
торжествующим криком опрокинут навзничь,
яростными упреками, бешеной пляской слов
сразу на всех языках, шутливой
вереницей имен и прозвищ, счастливым смехом...
Молчаливо застынешь, трубку плечом прижав,
взглядом остановившись на сумрачном Альгуэро,
виновато подмигивая ему и тут же
ухмыляясь - бессмысленно, беспричинно.
Видя перед собой на бледно-серой стене,
становящейся вдруг прозрачной, бесплотной,
очертанья белого монумента в закатном солнце,
безупречные линии гордых высоких мачт,
утверждающих, что пространство, куда ни глянь,
безгранично. И потому - не знает вражды
ни к отчаянью неспособных, ни к вере сильных,
вовсе не замечая их стенаний, угроз -
равнодушно, великодушно... Его секрет
столь не нов, что немногие помнят. Но ты теперь,
слушая переполненный счастьем голос,
добавляя свое невпопад, терпеливо ждешь,
что вот-вот спадет последняя пелена,
укрывающая - разгадку ли, продолженье,
что дразняще-пугливо, непокорно порой,
но готово прощать ошибки - не отвергая.
И в котором возможно все - другие столицы,
вы вдвоем в любой стране во времени новом,
несмолкающий голос - или выжженный след,
по которому прочие не пойдут. Из страха.
Но прошедшие - будут ли сожалеть? Едва ль.
Горечь недоброй памяти, по существу, бессильна
в утверждении истин - если есть города,
для которых истины все - напрасная трата
слов, усилий, имен. Где можно укрыться
хоть на время от доказательств... Могут вечно стучать
ветви дикого виноградника в ваши окна,
предлагая проснуться - не всегда назовешь
сном неясное для других. Стократ -
если сон счастливее яви, и если в нем
исчезают старые тайны, освобождая место
приходящим на смену - с чуть печальной усмешкой
добавляя: "мы не прощаемся", но при том
свой предвидя конец, и вам, быть может, одним
сообщая о нем. Негромко, кратко - как равным.
|
|
|
