| |
Buenos Aires
Chapters 1-3 |
|
 |
|
|
1
Выйдя из дома, ты увидишь прежде всего
прутья сорного винограда, скамью с лепною
спинкой, остов чугунной ограды - прочно
вкопанной в глину, темнеющей на пути
путника, грустной мысли, раздумья, или
негодующей памяти, чуть им начнет казаться,
что дорога открыта, и их здесь ждут.
Вечер обступит, заворожит объятьем,
отстранится, расколотый фонарем,
проводив к тротуару, шагнет немного
в сторону и, уловив с полслова
твой отказ повернуть назад, лишь промолвит вслед
совершенно беззлобно - буэнос ночес.
Ты - в окружении больших пространств: да, в Южном
полушарье созвездья вывернуты навстречу -
ты улыбнешься им, не один уже,
но еще и не вместе с кем-то. Вдали - проспект
генерала. Там, остановив машину,
путаясь в сутолоке незнакомых слов,
то и дело переходя на свои, сбиваясь,
наконец, словно сдавшись, выдавишь из себя:
"Реколета", - и строгий седой таксист,
с облегченьем пожав плечами, улыбнется - си,
си, сеньор, пониманье достигнуто, путь свободен.
Но не короток. Ибо твоим дорогам
никогда не хватало главного - тупика,
завершенности или, ты верно скажешь,
убедительной цели. Так и теперь - таксист,
распознав туриста, везет не то что б
самым, что ни на есть, прямым. Но пока проспект,
авенида Кабильдо, не позволяет слишком
уклониться от сути - так и мелькают: знаки
ослепляющего неона, кинотеатры, кафе,
символы жизни, пусть и не вечной, но
торжествующей. Вот и церковь, за нею - площадь
генерала Белграно, знавшего в жизни толк,
если верить преданиям. Ты им веришь.
Дальше - сквер, где сейчас безлюдно. Затем раздумья
отвлекают от окружающего, и когда
ты опять, очнувшись, глядишь в окно,
за окном Палермо. Таксист свернет,
объезжая со стороны реки, сквозь парк,
где когда-то стоял особняк тирана,
а теперь лишь влюбленные пары, да гордый взгляд
с постаментов нескольких тех, что тирана свергли.
Хорошо ли им в камне? - Трудно сказать. У камня
не особо-то спросишь. Авенида Свободы,
изгибаясь дугой, привела б почти
к месту, куда ты едешь, но твой таксист
расставаться так быстро не хочет, и вы кружите
с четверть часа по Барио Норте, будто стремясь понять
суеверную логику тех, кто имеет деньги.
Наконец, вы у цели. Таксисту заплатишь щедро.
Вытащишь сигарету, оглянешься вокруг: места
все знакомые, я бы сказал - и то:
кто когда-то сюда убегал от желтой
лихорадки, тот, верно, с толком определил
вид пространства, в какое побег возможен
в принципе. Отдавая бежавшим дань,
ты пройдешь к собору по старым плитам,
к кладбищу, где элита достигла всех
представимых ступеней славы. Лишь после смерти
разбираются по-хорошему, кто есть кто -
похороненным здесь доказывать больше нечем,
да и некому. Всяк понимает сам -
тут лежат достойные. И надгробья
поверяют их истину: совесть теперь спокойна.
Ухмыльнись им с площади Алвеара - пробираясь мимо
предсказателей судеб, гадалок, калек и нищих,
церемонных, как ни в каком другом
городе - брось им мелочь, "грасиас" будет слышно
не один десяток шагов. Улыбнись красивым
женщинам, ты здесь за этим, в конце концов,
и созвездья смотрят в лицо - так пора уже
сбросить тусклую маску. Пора свернуть
на бульвар Ортиз - к череде открытых
ресторанов и баров, пора пройти
мимо всех - разглядывая сидящих,
выбирая лучшее место для первых двух
раундов алкоголя. И ты свернешь,
улыбаясь послушно, почти что взаправду, даже
никому и не отличить, а потом лицо
смугловатой официантки ошеломит
так, что кровь застынет. Твой выбор сделан.
Пить мартини не хочется, ты закажешь вино -
аргентинское, терпкое - не спеша прикончишь
пару первых бокалов, болтая с официанткой
на затейливой смеси, попытаешься вспомнить
несколько шаловливых испанских фраз
из дорожного словаря и одну из них
наугад предложишь кому-то рядом,
как забавную шутку. Девушка польщена.
Рассмеется, краснея, и разразится трелью,
разобраться в которой с твоим запасом
совершенно немыслимо. Да и не нужно - встав,
положив купюру на стол, чуть большую, чем всегда,
снова выйдешь на улицу. Девушка же все смотрит,
улыбнуться готова - приветливо, безразлично...
Так начнется ночь, как тысячи прочих
вечеров, ночей твоих в смятении разных
городов и стран, в их запахах, в колдовской
их сноровке менять свой облик, едва вглядишься
чуть поглубже, стараясь будто проникнуть в суть
непохожего праздника, способа получать
ту случайную радость, которой ты верно чужд,
за которою гонишься, не имея крыл.
Города следят за тобой, как стражи,
не моргая, щурятся в темноте,
спрашивают заветный пароль, а после
при неверном ответе смеются тебе в лицо -
все почти. Этот город добр
по сравненью с другими, и праздник его - невинен.
Оттого - щемящ. И хочется рассмотреть
всех поближе - выстроить в голове по рангу
неприступных мужчин, безмерно гордых собой,
их намеренья, столь несложные, их привычки
развращенных счастливцев. Их воспитанных женщин
поразительной красоты. Изумрудный блеск
глаз их женщин, гордую стать их женщин -
почему они счастливы все? И хочется промолчать,
улыбаясь им... Промолчать не лишне,
чтоб не выдать подвоха, не навести на след
неприветливой горечи - только своей ли или
легиона тебе подобных, из коих впрочем
вряд ли кто проклинал это лето так,
как его проклинаешь ты. "Прощай, мой Лондон, -
говоришь ты теперь, - прощай навсегда. Бесславно".
Но ведь здесь не Лондон, и созвездья - навстречу,
почему ж прошлый крик распирает грудь?
Потому что не очень прошл? Потому что память
оказалась сильнее, чем ты хотел,
а испуг абсолютнее? Полно, взгляни вокруг:
сколько глаз ожидают знака, какие лица
можно выхватить наудачу, зайдя в любой
незатейливый бар. И просто слоняясь здесь,
можно выдумать столько жизней, что не вместить
ни в какой многотомный опус. Даже с твоим испанским
не составит труда проникнуть в одну из них,
чтоб потом задержаться - хоть на вечер, на день,
как обоим захочется - и ни о чем не помнить,
приказав затаиться крикам и прошлым страхам,
как давно позабытым снам и постыдным мыслям.
У которых здесь безусловно мало
легковерных поклонников: да, твоему секрету
тут пришлось бы непросто - слишком заняты все
многократным опроверженьем его, поспешным
низведеньем его до жалкого мятежа
вдруг поникшего духа, до мимолетной склоки
из-за денег, детей, до скучной похмельной лжи
неприветливым утром, когда о вчерашней ночи
вспоминаешь с неловкой дрожью, и из окна
лишь видны черепичные крыши, мокрые от дождя,
пелена тумана, пришедшего с де ла Плата,
и смотреть наружу не хочется. Но туман
растворится к полудню, подмечают они,
и грядущий вечер ничуть не хуже
промелькнувших до этого в смысле хранимых тайн,
удивиться которым - что же бывает проще?
Твой секрет стыдней, чем грядущие тайны, мельче,
чем разгадка их - пусть наивная столь,
что разгадкой не назовешь - и его одно
преимущество в правоте, полагаешь ты,
неуютно ежась от этой мысли,
как от мокрой одежды. Правота незавидна.
Что наверное хорошо понимают те,
кто бредут навстречу тебе бесцельно,
ненароком встречаясь взглядом с зорким твоим
и отшатываясь второпях: чужой. О да,
вы правы, кабальерос... Вечер с каждой минутой
завоевывает поклонников - все пестрее толпа,
все наряднее площадь, грозный собор, витрины
магазинов, торгующих всякой всячиной, и тебе,
ты считаешь, все меньше места. Из пустоты
нелегко создавать убежища. Знает каждый.
Но не каждый их создает. Внезапно устав
от ходьбы, от множества лиц, толкнешь наудачу
дверь попавшейся на углу антикварной лавки,
где - о, чудо! - нет ни души. Хороших вещей
тоже впрочем немного, в основном безделушки,
да суровые идолы неизвестных племен -
интересно, ты думаешь, помогли ли они
стать счастливее тем, кто их изваял? Едва ль.
Помогли ли утешиться? Вероятно... Твой взгляд
остановится вдруг на маске, скупым резцом
нанесенной на твердое дерево: то ли зверь
с человеческим взглядом, то ли чье-то лицо,
исказившееся от усилья, не разберешь,
только оторопь пробирает - от узнаванья?
"Альгуеро из Патагонии. Очень ценная вещь, -
вынырнет непонятно откуда юноша-аргентинец,
разглядевший в тебе покупателя. - Поводырь
колдунов, шаманов и магов. Спаситель душ..." -
и умолкнет, весь в ожидании. Ты вглядишься
в неподвижную пару холодных зрачков - как маг,
утерявший в себе уверенность. Сколько тайн
у него на счету, и чем делиться готов -
он, бессмертный, заносчивый, неподкупный?
Бесполезно гадать. Сглотнешь слюну, попытавшись
обратить в слова засевший внутри вопрос,
но ни звука не выдавишь из себя. Ухмылка
исказит деревянные губы: "Ты слишком слаб", -
будто бы еле слышно они прошепчут,
а потом застынут опять - гадай, не гадай,
юношу в подозренье сверли глазами,
выбирайся на улицу боком, поднимай воротник,
словно прячась от судей - непрошенных, бесполезных.
Шум ударит в уши, гомон, упругий ритм
барабанщика на перекрестке, глаза ослепит
сумашедший неон. Уже веселятся все.
Вечер силу набрал, тебя не дождавшись. Так-то.
Взгляды встречные не шарахаются теперь,
будто ты с другими прохожими не разнишься -
пусть угрюм, но и только - мол, чего не встретишь
в суетном балагане Реколето ночного,
все смешавшего лица, привычки, слова в одно,
так что больше не различишь составные части.
Может тут их и вправду нет. И твоя печаль
от таящейся рядом в чьем-то облике смуглом
вовсе неотличима, непохожесть твоя
позабыта на долгую ночь - не тобой, но всеми.
Справедливо ли? Выспроси скорбным жестом
у сидящего неподвижно тут же на тротуаре
одинокого старца... Не ответит - он слеп,
сила его - в молчанье, а в чем твоя?..
Мысли в голову не идут, да и язык бессилен.
Ты угрюмо осматриваешься с неловкой, волчьей
кривоватой усмешкой, замедляешь шаги,
застываешь на месте и смотришь вдаль,
в темноту, в направленье реки, а потом внезапно
понимаешь, что хочешь бежать отсюда -
от предпраздничной суеты, от музыки, смеха,
от чужой любви - и уже бежишь:
к авениде Гуидо, на стоянку такси,
внутрь машины, рывком открывая дверь,
закрывая дверь - ты спасся, погони нет,
ни один беспокойный взгляд вослед не направлен.
И от судей незванных ограждает барьер.
И глашатай молчит. И в списках никто не рыщет.
2
"Реконквиста?" - переспросит таксист. Ты хмуро
скажешь - си. "Реконквиста и?.." -
не отстанет усатый возница. "И Кордоба-авеню", -
так же хмуро выговоришь. И только
шорох шин будет слышен - на всем пути
к Микросентро. Улицы, хоть и ночь
на подходе, полны людей - устроитель местных
городских пространств оказался щедр
в смысле крытых кафе и кафе открытых,
ширины тротуаров, света через листву -
врачевателей злых бессонниц и чутких душ,
похитителей душ нечутких и прочих. Масса
беззаботных гуляющих движется, не спеша.
Не спешите и вы - да вам и некуда. Ни таксисту,
ни тебе. Адреса, торопятся по которым
и которые помнят, спрятаны про запас
там, где их разыскивать нет охоты.
Ближе к нужному перекрестку однако проспект пустеет,
и огней становится меньше. Таксист негромко
переспросит, не понимая, куда сеньор
хочет дальше. Сеньору не нужно дальше,
вы доехали. Узкая, как ручей
меж грудящихся зданий, темная, как каверна,
Реконквиста, странная улица сонных грез,
изгибается в сторону. Ты постоишь у края
тротуара, после, пожав плечами,
углубишься в нее, как будто нырнешь. Идти
с полквартала всего-то. Справа большой отель
непонятного свойства, греческая таверна.
Слева бар Капитана Моргана, твой оплот
на сегодняшний вечер - и бежать из него
совершенно бессмысленно. И не нужно.
Здесь торгуют любовью. Тебя тут знают -
не настолько, чтоб называть по имени, но бармен
чуть заметно кивнет, вытирая стойку,
подавая аперитив, предлагая снэк -
и забудет. Можно теперь украдкой
посмотреть на его лицо - вот зловещий лик,
лик убийцы. Вероятно, таков и есть
по профессии. Или, может, пират, боксер,
пожиратель огня... Расспрашивать не годится,
хоть и хочется. Глянешь вокруг. Народ
только начал стекаться. Рядом подсядут двое -
за 60, костюмы от кутерье,
антикварные запонки. Чувствуется порода,
это место не дешево... Выпив вторую рюмку,
закурив, ты расслабишься наконец -
в первый раз за вечер. Ты будто дома.
Музыка чуть слышна, свет приглушен, неярок.
Время являться призракам - только не тем, которых
ты боишься. Даже не тем, что ждут,
очарованы сами собой, где-то там, снаружи,
заклинанья держа в охапке для легковерных всех,
каковыми заполнен город. О нет, тебя
в простодушье не заподозрить. Грезы твои теперь,
ничего не пророча, не обещая, живы
лишь одним отрицанием. Тоже неплохо - если
не якшаться с ними подолгу. Они приходят
и уходят, послушны, как слуги, не бормоча
сожалений даже - запахами травы,
непонятного цвета закатом или, вот как сейчас,
щебетаньем приветливым за плечом -
обернись: этот голос ты будто не слышал раньше.
И не видел лица. Да, девушка незнакома
и чертовски мила. Красива до удивленья -
хоть конечно, пожив тут, как-то перестаешь
удивляться таким открытиям, привыкая
к их обыденной частоте. Как к тревожным снам,
ты сказал бы, или будто к внезапным
пробуждениям - но не скажешь. Ты возьмешь ее руку,
поднесешь к небритой щеке, проведешь легко
по лицу, потом коснешься губами - зорко
глядя прямо в глаза, ощущая ток
крови, жизни ее, не знакомых тебе,
бередящих загадкою... Но она, не смутившись,
руку высвободит, улыбнется невинно -
и исчезнет подобно нимфе из стыдных грез,
затерявшись в одно мгновенье среди других.
Почему? - Кто знает. Гадать нелепо.
Ты однако расстроен и уязвлен - ее
запах напомнил тебе о чем-то,
или может пальцы, скользнув едва
по губам, отозвались острой тоской внутри.
Все напрасно. Глубже загнав досаду,
ты опять закуришь, прогуляешься вдоль
помещенья, где стало людно, вернешься к стойке -
так ее и не встретив больше, совсем поверив,
что она ускользнула навек из тугих тенет
твоего безлюдного мира, из жаркой ночи,
где все ветры горчат, и воздух пропитан болью -
кто ее обвинит? Никто. Уж не ты конечно.
Так что бог с ней, решишь ты - правильное решенье
в неудачных знакомствах в целом. Попросишь столик
и закажешь еду, ужасную, как в любом
баре такого сорта, кроме разве, ты вспомнишь,
Филиппин. Расправляясь с мясом, макая в соус
суховатый ломкий картофель, думая ни о чем,
скучным взглядом уткнешься в стену напротив - там,
словно в пику кому-то воскрешеньем дразня,
на дешевых гравюрах оживают преданья,
бодрствуют неустанно в сигаретном дыму:
вот пиратский корабль устремился в погоню
за добычей, вот конный рыцарь во весь опор
бодрым, бойким аллюром, распластавшись в седле,
мчится куда-то к почестям, к громкой славе -
подмигнешь ему, гордецу, он даже не обернется,
слишком занят своими подвигами, а ты -
ты теперь на покое. Ему не пара.
Только где твой покой? В досаде дернув щекою,
вновь уткнешься в тарелку, не желая внимать
хвастовству не знающих передышки. Стальные латы
примеряя как будто - броня надежна? - колючий звук
пряча от напряженного слуха - и как-то враз
забывая о рыцаре, строго глядящем вдаль,
и о девушке, и о городе этом, куда сбежал
торопливо, и о своем зароке
вспоминать что угодно, но не сырой,
мрачный Лондон в марте, когда весенний
ветер гонит, толкая в спину, по Пикадилли,
и уныло хлопают двери пивных, и свет,
изможденный борьбою с мелким дождем, сдается,
расплывается, изничтожая суть
окружающих лиц, предметов. И снов. И мыслей.
Так приходит давняя фраза на ум, которой
не нашлось подходящего места ни на одном листе,
хоть ее правота бесспорна - и вот она
сверлит мозг в отместку. Так изможденный хохот
обрывается кашлем - и всем неловко. Так, перед тем
как уйти, говорят небрежно: "Ну, не скучай", -
и целуют спеша, и сытые нотки в этом
торопливом прощании все открывают в миг -
только верить еще не хочешь. Так наконец,
попетляв для вида в других пространствах,
но не сбившись со следа, память твоя опять
попадает на скользкие тропы... Где допустил промашку
неусыпный цензор? Каким обманом
мирозданье прокралось с черного хода
и застало тебя врасплох? Как всегда, ответ
не приходит на ум - да, ты не силен в ответах.
Но зато упорен в воображенье,
заменяющем все ответы - так и теперь,
не спросив ни тебя, ни Капитана Моргана, ни
флибустьера-бармена, злое воспоминанье
наплывет, как лондонский мокрый туман, и ты
все немедленно проживешь опять - расширив зрачки,
представляя картины, виденные стократно -
наяву, но больше в грезах, почти во снах -
от Вестминстерского моста и зубчатых стен
до горячечных улиц Сохо, от круглой башни,
где часы отбивают вехи твоих потерь,
до фонтана с гордыми львами, путь от которых - вниз,
к Темзе, к пустоте гранитного брега,
к заунывному голосу барж, плывущих из Челси,
к одиночеству, к ветру в лицо, к косому дождю
и размытому свету. К мертвой повести. К страху.
О котором другим не расскажешь. Он
чересчур независим от наивных попыток
набросать второпях его очертанья. Сущность
ускользает. Зато, с собою наедине
ты им можешь насытиться вдоволь. И то - боязнь
повторенья дурных историй живуча столь же,
убедительна столь же, сколь истории те
глубоки содержаньем своим - действительным или мнимым,
неразумно додуманным заполночь и теперь
предстающим во всей своей грозной силе,
так что не отмахнуться и не прогнать. Глазам
станет больно, мир размоется в них,
суматошно забьется, перевирая ритмы,
сердце, и постыдный жалобный стон
будет рваться снизу - но, подступив под горло,
остановится там комком. Ты поднимешь глаза -
нет, никто не заметил. Бифштекс остыл,
полусъеденный. Сигарета истлела.
Осторожно, бережно ты начнешь
примиренье с собою - сбивая в кучу
небылицы, лживые без того,
ухмыляясь себе умильно, оборотив
внутрь ухмылки, так что лицо снаружи
скорбной маской застынет. Будешь шутить не в тон
и смеяться шуткам, слышанным много раз,
но желанным, как зелье, которым лекарь
не побрезгует сам при случае... Да, все средства
хороши - и в горле растает ком,
пелена рассеется пред глазами,
в никому не слышный короткий всхлип
обратится судорога рыданья,
отступая. Можно вздохнуть свободно.
Лишь чуть-чуть оставаясь настороже -
щупальце униженья из прошлой жизни
удивляет живучестью, даже когда сустав
перерублен уже. Так богатые страны
помнят стыдные годы ига. Так на зеркале вдруг
проступает дурной узор амальгамных сфер,
как усмешка кого-то того, кто сзади... Один из вас,
бодрствующий внутри или, слегка ссутулясь,
восседающий тут на стуле, пока не может
свой покинуть дозор, высматривая в ночи
одинокий салют пришедшего подменить -
если кто-то придет. Но, впрочем, тем хороши
этот бар, этот город, этот отрезок жизни,
что вокруг недостатка нет в желающих горечь
подсластить и бремя сложить на миг
с плеч твоих. И, этой мыслью согрет,
ты становишься вскоре спокоен, и амальгамы
растворяются. Мир опять попадает в фокус.
3
Мрачноватый сеньор уберет со стола. Ты попросишь кофе.
Быстро глянешь по сторонам: увлечены игрой,
быстроглазые жрицы любви и седые их
кавалеры на вечер разбросаны живописной
многоцветной палитрой. Час наверное поздний -
уж не так многолюдно, у стойки затишье. Ты
улыбнешься знакомым девушкам, терпеливо
ожидающим знака, скользнешь любопытным глазом
по другим, незнакомым, вовсе уже решишь
встать, пройтись вдоль бара и почти уже встанешь,
как внезапно грудной, не успевший забыться голос
пригвоздит тебя к стулу - перед тобой, свежа
и улыбчива, снова стоит все та же
обольстительная красотка, коварный паж
королевства желаний, ветреный символ ночи,
о которой грезилось утром. И ты внезапно
рад, как юноша. И, как она, беспечен.
Потому что, не все заносится в пыльный список
накопившихся и отброшенных, над которым,
твой растерянный разум мудрствует второпях
и кичится всезнанием. Разум жалок,
как занудная часть рассказа... В небытие
растворятся прошлые страхи и жаркий бред,
ты усадишь ее за столик, предложишь кофе,
сигареты - ты ласков с нею, как был бы ласков
с самой чистой мелодией, со зверьком, с цветком,
с тонкой тканью. И она, ты знаешь коварно,
будет так же добра с тобою - вам состязаться
не в чем, кроме легких касаний и быстрых слов,
предваряющих то, что случится дальше. Деньги
ни при чем. Что деньги? Смешна их сила.
Через полчаса вы уже друзья. Как нежданный бонус,
девушка говорит по-английски - редкая вещь
к югу от Рио Гранде. "Нравится Аргентина?
Ты впервые в Буенос Айресе?" - почему всегда
начинается с этого? - "У тебя глаза
покраснели. Ты плакал?.." Ты ей расскажешь
о стране, из которой уехал, прожив там тридцать
утомительных лет. Потом - о стране, к которой
ты приписан теперь. География с молотка
для любого, кто хочет слушать. Жизнь нараспашку - в милях,
океанах, материках. Каким,
спросишь ты, отсюда видится мир?
Бесконечно далеким, скажет она, вздохнув,
и добавит: "Ты счастливый, ты побывал
чуть уже не везде, где можно..." - "Счастливый, да.
Только, вот, не всегда" - "Всегда не бывает. Полно".
И от этого - к имени. Словно из глубины
на поверхность. Будто из вязкой глины
на сухую, твердую почву - расставьте вехи
для почти уже заблудившихся... Помолчав,
с непонятной улыбкой она произносит тихо:
"Габриэла", - и, будто разочарован,
будто вдруг отдалясь на тысячи миль,
ты закуриваешь не спеша, выпуская дым
кучным облаком. Имя не говорит
ничего. Но в том, что оно безлико,
есть какая-то прелесть. "Конечно есть", -
ты подумаешь, вновь ободряясь, а Габриэла,
ничего не заметив, продолжает болтать -
не смущаясь твоим молчаньем, не тяготясь им.
Нет, она не отсюда, она из Ла Паса. Скучно
было там, в Ла Пасе? - Ну, ведь он не чета
суматошной столице... Она живет здесь отдельно,
вся семья осталась в предместье. По одному
перечислены несколько основных
и еще пять-шесть не столь отличимых,
но достаточно близких родственников... "О чем
ты мечтаешь теперь, признайся?" - "Да ни о чем", -
ты признаешься ей бесстрашно. "Ну нет, ты лжешь,
не люблю тебя..." - отвернется, нахмурив
губы, брови, нос, повернется опять,
быстрым взглядом выхватит, словно вспышкой
грозовою из темноты, и через мгновенье
рассмеется, поцелует тебя и спросит:
"У тебя есть подруга?.. Можешь не отвечать,
я совсем не хотела спрашивать, мне не важно..."
"Мне не важно тоже", - проговоришь с неловким
виноватым смешком. "Ну да, конечно же есть -
ты не стар, не безденежен... Ты смешной -
смотришь по сторонам с таким выраженьем, будто
знаешь все про всех..." - "Что ж, - подумаешь ты, -
запираться бессмысленно, в самом деле...", -
и погладишь ее по щеке. Габриэла нахмурит лоб,
углубится в раздумья, прилежный ангел,
стрел своих поверяя оснастку, в глаза посмотрит,
будто тщась разобрать твои мысли, и сообщит
деловито: "Ты мне нравишься, я могу
вместо двух часов пробыть с тобой до утра".
Ты кивнешь, и она, расхохотавшись вдруг,
облака покинув свои и цветной колчан
сбросив с плеч, вернувшись сюда, к тебе,
простодушно попросит: "Ну улыбнись же..."
И уже невозможно оставаться здесь -
стены давят, толкают прочь. Ты немного пьян,
и твоя куртизанка берет с охотой
все в свои изящные руки. Машет: "Сеньор! -
пожилому официанту, - Ла куента! - Будто
утомившемуся ребенку, мягко, раздельно
говорит тебе: - Заплати. Так много
оставлять чаевых не надо. Нет, еще меньше.
Я там видела у тебя... - Берет портмоне,
ищет нужные деньги, возвращает обратно. -
Все, идем. Скажи Фердинанду чао..." Фердинанд-бармен
равнодушен, как памятник. Впрочем, кивнул в ответ.
Ты поймешь: это - добрый знак, примета
непонятной удачи, принесенная на острие копья
всадником, что понапрасну не теребит поводья -
потому и стоит на месте. А ты уходишь -
вся удача теперь тебе. Чуть кружится голова.
Кто-то машет вдогонку, но не тебе. Другому.
Дверь распахивается, словно сама собой.
Что за нею? Страшная ночь, фигуры
в длинных темных плащах? Силуэты каких-то
непонятных конструкций, выставленных наружу
из кунсткамеры вечных ужасов? Обернешься,
но бармен уже не глядит. Где примета? Ты вздрогнешь -
от испуга как будто, но нет, тебя
не покинули - Габриэла с тобой,
крепко руку сжимает, заговорщица, спутник
в путешествии по безлюдью, от селенья к селенью,
где иных не найти попутчиков - кто решится вот так
безрассудно по этим тропам?.. Механизмы скрежещут,
притирая к металлу металл. И слышится шорох
капель на мостовой - дождь. Подними воротник.
Вам туда - к фигурам и силуэтам. К звукам.
Из которых строится канонада
юрких стрел, шныряющих наугад,
хоть мишени не движутся, стука по мокрым доскам,
беспокойного цвета быстрых потоков, струящих
надписи Coca Cola, Xerox и иже, криков издалека,
откликов где-то рядом. Это потомки
грез твоих. Это ловцы твоей
непонятной вины. Ты захочешь к ним -
окунуться в них, раствориться, потом, к утру,
ужаснуться себе самому - но ты не один,
и тебя не пустят вильнуть в воронку над затонувшим
кораблем. Там все умерли, на корабле,
и тебя там не ждут. И вам не туда. Вам - прямо.
К череде дешевых отелей на Реконквисте,
вялый бизнес которых зависит не от туристов,
а от цепких стараний местных красоток. Ты
все здесь знаешь - бывал не раз - но хмельной задор
подоспевшей фантазии не плошает и тут:
чем не хорош тот замок, выстроенный из карт,
сданных тебе ничуть не менее щедро,
чем другим за столом? Вот высятся его своды,
грязно-серый фасад встречает хмурым приветом:
ты - создатель его и вновь запоздал с визитом.
Все кругом недовольны, даже сам он бурчит
в раздражении - голосами стражников, что пока
не видны в темноте, поскрипываньем чердачных
балок, меж каковыми, взвизгивая, шурша
крыльями, сигают нетопыри. Там душно.
И уже, с приветствием наготове,
ты направишься к двери его, но нет -
Габриэла опять вмешается, не спросясь:
"Нам сюда, ты пьян, посмотри на себя", -
и беззлобно, весело рассмеется,
потешаясь будто над взглядом твоим, над замком,
что дряхлее пыльных рубашек карт
и уже рассыпается. Вам в другое
здание - тут же рядом, но никакой
не подпорченное фантазией - так, отель
как отель, бывают и хуже, стража
вся распущена, видно. Никто не ждет,
чтоб спросить бумагу с гербом. Ты почти свободен -
жми спасителям руки, благодари их щедро,
непомерно... Но ты не умеешь. Пусть их.
Обойдется и так. Габриэла откроет дверь,
пропуская тебя насмешливо: "Кабальеро
нынче видно задумчив - даже совсем забыл,
кто за кем ухаживать должен..." - Поцелуй ее в шею,
сразу будешь прощен. С кривоногого кресла
слеповатый консьерж посмотрит из под очков:
"Что желаете?" Габриэла выпалит что-то,
вступит в спор, внезапно яростная, как птица,
защищая тебя, птенца, от жестоких лап
хищников, посягающих на тебя ли,
на твои ли богатства - так же мигом остынет,
улыбнется ласковым "грасиас", и тебе
недостойному скажет: "Тридцать. Нам дали скидку..."
Осмотрись теперь не спеша, реалиями согрет:
лестница впереди, ведущая в неизвестность,
драпировка мебели в холле, искусственные цветы -
на сегодня с приметами кончено. Это - холст
с натюрмортом, куда и ты сумеешь вписаться.
Попрощайся с воображением на недолгую ночь.
Поклонись живописцу. Он постарался все же.
|
|
|
