| |
Buenos Aires
Chapters 18-21 |
|
 |
|
|
18
Габриэла выслушает не перебивая, молча
повесть твою, горячим локтем прильнув -
памяти грозный страж, сочувствия добрый рыцарь,
лекарь твой, смелей которого нет. И то -
темные зрачки ее, затуманясь, в себе утопят
горечь, если осталась, дурной прищур
прошлого, неумелую отрешенность
одиноких твоих раздумий, увязших между
старым хламом и новым неверием. "Я живая, я здесь, -
говорит она будто, - я с тобой и буду с тобой.
Имя мое тебе покорно, губы мои
лишь тебя целуют, слово мое - лишь ты.
Хочешь ему ответить?.." - Не ответить не можешь.
Город глянет на вас с ухмылкой и отвернется,
оставляя наедине - беспечно, бессрочно.
Вы пройдете площадь насквозь и много еще
площадей, перекрестков, закоулков, аллей,
исчеркав пунктиром следов их ломкие формы,
нанеся как будто линии, видимые едва -
в том, в другом квадрате вас, глядишь, удалось бы
наблюдателю зафиксировать, словно цель
в окуляре, с удивлением убедившись:
их заслоны неуязвимы. Вас приютят
дорогие отели, тяжким драпом портьер укрыв
от назойливых глаз и звуков, твоя невзрачная келья,
комната Габриэлы с расставленными кругом
безделушками, будто выросшими из детства
из чьего-то, о нем вспоминающими порой,
но без грусти, скорей по привычке - ведь впереди
столько, столько всего, не рассказать за вечер.
Вы, отдаваясь страсти, вышепчете в ночи
тысячи терпких слов, друг к другу их пригоняя
наскоро, собирая в охапку, ныряя в них,
чтоб иных никаких не слышать. В живой огонь
полетят обломки химер, иссохшихся без добычи,
идолов скорбные лики на картонных листах,
сточенные доспехи в переплавленной бронзе.
Самым острым резцом на безупречном стекле
нанесете вы новых заповедей резьбу -
что с того, что оно разобьется когда-то, вслух
все равно не перечитать. Из кузницы дымной
вам карету бесшумно выкатят, на ходу
приглашая садиться - и будете мчаться
то по улицам городским, то в беззвездной мгле
над верхушками зданий, то среди кипарисов
в роще вечнозеленой, запахами пьяны,
то в пространствах, неведомых вовсе - ни вам, ни прочим.
Растворяясь в душном объятье, память не голосит,
будто роли сдавшись второстепенной,
будто переместившись на задний план,
не имея желанья противиться. Много дней
утечет рекою, сжавшись в несколько суток.
Много полночей жарких сгорят в недолгих ночах,
что - по пальцам пересчитать. По бульварам бродя,
вы не будете узнавать фасады, названья.
В тягостном нетерпенье считая часы до встречи,
станете путать числа, календари,
только стрелке минутной веря, за ней следя,
не давая времени улизнуть. Друг другу
будете изумляться опять и опять - как будто
чьей-то щедростью сражены. И, выверенный для вас,
мир едва ли вместит хоть что-то еще в себя -
тем и дорог, вы говорите. Тем огромен, безбрежен.
Иногда случится очнуться - звуки извне впустить,
покрывало отбросив, ежиться на ветру,
оглядевшись вокруг, с удивленьем заметить
лица, каждое со своим пророчеством, всплески рук,
знаки мягкого времени года, жесты не вовлеченных
в вашу игру прохожих, спорящих о своем.
Вечер порой застанет в говорливой толпе,
птичий щебет чужого испанского с толку собьет -
уж не снится ли это все?.. На другой стороне
улицы соберутся зрители, окружив кольцом
трех танцовщиков танго - подойди поближе,
мелкой сдачи швырни, да с тревогой по сторонам
не косись - не вы стоите в центре, не вам
аплодируют. Вы прозрачны. Бесплотны.
Взгляды официантов проникают сквозь вас,
как бы не замечая сути, привлечены штрихами,
смутной шероховатостью непонятного толка,
скрадывающей, влекущей. Сумрачные швейцары
открывая вам двери, запускают беспечно
ваших таинств сплетенье, кто б им сказал каких -
но никто не рискнет, не скажет. И таксисты глядят
исподлобья, надеясь будто на непохожий
в никуда ведущий маршрут, что мог бы вынести их
на орбиту другой мечты - из скучного бытия,
загазованных улиц, долгих пробок - и с сожаленьем
расстаются, в душе желая не чаевых,
а хотя б обещанья, что вы вернетесь. И постовой
долго смотрит вам вслед, свой яркий жезл опустив -
ожидая команды словно, думаешь ты,
но потом понимаешь - нет, за вами следя,
чтоб свою догадку проверить: "Кажется не вернутся, -
говорит он себе, - им нет дела до нас. Нет дела".
Соглашаешься - не до него. Ведь ваш
путь и вам самим в деталях не разъяснен,
где уж отвлекаться на посторонних. Нужно
мчаться без объяснения в те, в другие концы
и в объятья бросаться, словно спасаясь от
страшной участи находиться врозь. Менять направленья,
будто след заметая хитрым зигзагом, чтобы
слуги грубых всезнаний не подобрали ключ
и не выследили в ночи. К приходу рассвета
оказаться не там, где были вчера, назло
предсказателям неразумным, суетным судьям,
наблюдающим вас, но думающим свое,
будто вы им ясны заранее. Пристыдить
их спесивую седину, над ней насмеяться.
Много жизней прожить, меняя страны, жилища.
Населяя собой миры, их связывая, сближая.
Потому вас видят везде. Вы пьете вино
в гулкой зале кафе Фалькони, бродите отстраненно,
в итальянских кварталах Ла Бока, поедаете устриц
в Каманеро, на набережной... Извне
наблюдая к вам подобревший город. Внутри себя
ропот его сверяя по своему
шепоту. И в один из пасмурных вечеров
вы зайдете в фойе отстроенного недавно
Шератона. Найдете бар. Беспечно смеясь,
будете пить коньяк с лимоном. Будете мимолетно
ссориться и мириться. Глядя по сторонам,
судьбы гадать окружающих, бесконечно далеких,
или следить за прихотями смычка
одинокого скрипача - расслабленно, праздно...
Ты пойдешь в туалетную комнату. У дверей,
чуть замешкавшись без причины, услышишь вдруг
Габриэлу - за тонкой стенкой, у телефонов - и
тут же чей-то чужой, хрипловатый голос,
непомерно уверенный, франтоватый тон,
что тебя, почему-то заставит застыть на месте
и прислушаться. "Ты противен мне, - Габриэла
холодно выговорит, - отойди.
Я с тобой не осталась бы, даже будь
я одна, нуждаясь даже в деньгах, желая
подработать хоть где-нибудь. Не с тобой..."
По испански прибавит что-то - непонятное, злое.
Зашуршит оберткой (от мятного леденца,
почему-то подумаешь). Переступит с ноги
на ногу. "Уходи, - повторит, -
в прошлый раз я с тобой расплатилась, мне не о чем больше
говорить с такими, как ты. Не стоишь ты слов.
И все деньги твои не стоят - ни слов, ни взглядов".
"Гордая, гордая, - он процедит лениво, -
ты не можешь знать, чего я стою, но знают все
настоящую цену тебе - за сутки, за вечер,
для стесненных в средствах - за час... Скажи-ка, ты с ним
на всю ночь? А то ведь я подожду -
ты была неплоха в постели. Или деньги его
много лучше моих, и ты отчего-то
нос воротишь теперь?.." - "Не жди, не дождешься, -
Габриэла ответит, льда осколками раня, -
убери свои руки и проваливай прочь.
Я тебе не буду втолковывать, что и как.
Ты его не поймешь, про него не поймешь.
Там, где ты обитаешь, не встретить таких, как он,
твоему пути с его дорогой не пересечься.
Ты о нас ничего не знаешь - не трогай нас,
ну а деньги припрячь - глядишь, еще пригодятся..."
И уйдет, стуча каблучками. Ты осторожно
выглянешь - в коридоре пусто. Шагнешь назад.
Наклонившись, водой холодной в лицо плеснешь.
Кто-то в зеркале отразится - и пропадет,
не успеешь лицо разглядеть. "Чему удивляться? -
спросишь того, в стекле, глядящего одиноко
на насмешливый, гадкий мир, - Чего ты хотел?
Или может такое знанье тебе в новинку?
Притерпеться не так-то просто..." Прищуришь глаз.
Снова плеснешь водой, потянешься за салфеткой.
Шум за стеной отрезвит, а потом и кровь
от лица понемногу отхлынет. Чужие люди
будут громко смеяться, хлопать дверью, и ты
успокоишься кое-как, наблюдая за их возней -
и пойдешь обреченно к столику, провожаем
будто взглядами чьими-то - справа, слева.
"Почему так долго?" - Габриэла беспечно спросит,
так же свежа, насмешлива ("лжива", - думаешь ты),
так же вся открыта, хоть ты не знаешь,
как глядеть на нее теперь - и смотришь в упор,
будто спрашивая о чем-то. Она смеется,
отвечать не желая. "Я все слышал", - ты скажешь,
разом ныряя в пропасть, поджигая мосты,
руль выворачивая под откос. "О чем ты?" -
будто не понимая, накрывая руку своей,
щекоча горячим дыханьем. "О чем? - Ну как же,
о твоем - как сказать? - клиенте..." - выговоришь с трудом,
с судорогой борясь в гортани, с немотою, со спазмом
неожиданных слез, скрывая слезы, глядя под ноги,
отворачиваясь от нее, как подросток, желая тут же
провалиться сквозь землю, раствориться, исчезнуть.
Но еще сильней - чтоб она не молчала. "Это? -
Габриэла вздохнет легко, - Не стоило это
даже и замечать... Не истязай себя -
прошлого нет со мной, оно для меня мертво.
Деньги почти всегда измазаны грязью -
пахнут тоской, печалью, но на них покупают
независимость, счастье, жизнь... И меня обвинять
просто, но ведь я ни в чем не виновна. Слов
много можно найти в упрек, но - смолкнут слова,
оболочки умрут, а я останусь. Ведь ты со мной -
ты не с прошлым моим, не с мертвою шелухою.
Ты меня отыскал, и ты заставил меня
голову потерять и душу свою раскрыть,
без остатка тебе предлагая. Ты владелец моих
радостей, тайных помыслов, быстрых снов -
отданы лишь тебе, поверь, никому другому
ни крупинки не доставалось. Пока ты хочешь
всем владеть - ты всем владеешь. Неразделимо..."
"Верь мне, мне нельзя не верить - ведь я люблю", -
скажет она, в зрачки тебе глядя, и ты поймешь,
что она права, не верить нельзя. "Забудь
скверный тот разговор", - добавит с детскою грустью.
Ты кивнешь покорно. Как будто забыл. Бармен
подойдет подлить коньяка, безмолвный свидетель,
не имеющий права голоса. Тусклый свет,
скрадывая отрицанья в хитрой игре теней,
выделит лишь распознанные черты,
пред другими поставив преграду - не стоит видеть.
Окружающее исчезнет опять - давно
потеряв надежду понять вас. "Плохие люди, -
Габриэла вздохнет, - мне жаль их порою. Можешь
их не помнить совсем - кичащихся мимолетной
властью, застывших в панцирях роговых,
в тесных клетках, в дурной дремоте - тяжелой, вечной?.."
"Да, - ты скажешь, - могу". Ты и вправду можешь.
Невозможного нет, и нет ничьей правоты,
кроме той, что бесхитростна и сомнению чужда -
поцелуешь ее, и вы помиритесь. Через миг
Габриэла уже смеется, спорит с тобой о чем-то,
волосы теребя шутливо. "Хочешь, пойдем, -
предлагает потом, - ты немного бледен" - "Пойдем", -
соглашаешься, ставишь рюмку, делаешь знак бармену
и внезапно видишь, как, вжавшись в диван, она
цепенеет и смотрит поверх твоей головы -
и, как хлыст свистящий, вылетит сзади окрик:
"Шлюха!" - и за ним ядовитый смех,
и опять: "Приятно повеселиться, шлюха!" -
ослепляя ее, рубцом отпечатываясь. И ты,
обернувшись, хватаешь зрачками за кадром кадр -
проходящую мимо компанию, желтый клок
(что-то в памяти вдруг мелькнет), нетрезвые лица,
рты, сведенные хохотом. Коричневым. Красным.
И тогда, уже не думая ни о чем,
наконец своего врага разглядев воочью,
вычленив отраженье его из списка
не имеюших плоти фантомов, ты, распрямясь,
бьешь хладнокровно, точно, со всею силой,
с яростью, что копилась из года в год,
прямо в злобный оскал того, с уродливым клоком,
догоняешь его, отползающего под столы,
бьешь еще и еще, сдирая костяшки в кровь,
слыша крики вокруг, не слыша их, узнавая
вечно тебя преследующие по пятам
пошлого превосходства ненавистные маски
в изуродованном лице... А потом, сверкнув
моментальною вспышкой, у тебя в голове
разрывается шар - и молкнут звуки, и свет
меркнет, меркнет перед глазами. Лишь дразнят звезды
будто бы в потаенные бездны свои маня.
Радужными кругами вырываясь из плена.
Колокольному звону вторя - по всей вселенной.
19
Ты придешь в себя через сутки - в большой палате,
с болью тупой в затылке, с опрокинутой ниц
памятью. Будто переводя со старых
языков заклинанья пустот - тасуя мертвые сны
задней частью зрачка, с трудом разлепляя веки,
серый свет впуская, как докучного гостя,
раздраженно здороваясь с ним - без Вас мол
было как-то уютнее. Не поможет. Пробравшись внутрь,
гость бессовестно завладеет домом
и - уже не отвяжешься, все вниманье ему. В лицо
вылупятся бессмысленно пятна на потолке,
голоса донесутся, смысла не открывая -
будто не проникая сквозь перепонки слуха,
задевая лишь звонкими звуками по щекам и лбу,
мягкими звуками по волосам скользя,
твердыми перекатываясь в раковине песчаной.
После и силуэты приобретут черты
узнаваемых без ошибки людей, предметов.
Кто-то в белом халате, с бородой, склонится к тебе,
скажет: "Бьен", - и опять отодвинется прочь. Потом
темные глаза Габриэлы засверкают вблизи,
пустоту разрывая на части, пряча, оберегая
слабый луч твоего сознания. Ты потянешься к ним,
но опять бородатый доктор объявится где-то сбоку,
говоря на плохом английском: "Нет, нет, лежите,
Вам еще рановато..." И только ее рука
проберется к тебе лазутчиком доброй вести,
отдавая прохладу воспаленным губам,
вынимая острые иглы, пламя гася,
волосы убирая со лба и гладя виски,
помогая забыться опять - но здоровым сном,
обещая вернуться явью - без промедленья.
Утром ты наконец способен воспринимать
окружающий мир. Тебе рассказывают: ты болен
не опасно, просто сильное сотрясенье,
полагали, что будет хуже. Один из тех -
кабальерос американос - ударил сзади
чем-то вроде пивной бутылки. "Вам повезло, -
говорит бородатый доктор, блестя глазами, -
что они не пили шампанское!" Повезло,
соглашаешься. Доктор смеется. Он
очень смугл - от индейской крови - и добродушен,
как монарх, убежденный твердо, что власть его
абсолютна. В общем, ты в надежных руках.
Стражи твои не шутят теперь, но зла
причинять не умеют - да им и не нужно. Доктор,
путая окончанья английских слов,
прибегая порой к латыни, ведет беседу
о пустячных вещах. Скрывает что-то? - думаешь ты,
но отбрасываешь подозрения - неуместны.
После впрочем становишься беспокоен. "Где?.." -
спрашиваешь неуверенно, не умея
имя верное подобрать, отчего-то боясь
ложным звуком навлечь опасность. "А, сеньорита? -
говорит он легко, - она в полиции. Нет, лежите,
волноваться не стоит, волноваться нельзя -
да и нет причины..." - глядя в недоуменьи
на тебя побледневшего, жаждущего немедля
вырваться из постели, мчаться на помощь к ней,
из мушкетов палить, кинжалом острым разить,
расправляться с врагами, раз их помнишь в лицо,
извлекать на видное место, пока не забыл,
подлую подоплеку их сытых самодовольств -
не уйти им теперь от ответа... "Она не одна, -
говорит торопливо доктор, - с ней мой родственник, адвокат.
И вообще она лишь свидетель, их интерес
в Вас, а вовсе не в ней, но это - после, после. Поспите".
Странно, но ты засыпаешь послушно и
узнаешь о деталях лишь к вечеру. До сих пор
Габриэлы нет, ты нервен, не хочешь есть.
Добродушный доктор рассказывает чуть-чуть
виновато, что, да, полиция недовольна,
пострадавший американец желает мести,
дело может кончиться плохо, надежда лишь
на умения родственника-адвоката. "Мой
младший сводный, - он сообщает важно, -
увалень, но чертовски умен" - "А как?.." -
начинаешь ты, но он прерывает: "Я
сам его предложил сеньорите - если
Вы хотите другого, дело Ваше. Она сказала,
Вы не знаете тут никого..." - "Нет, нет, -
торопливо киваешь ему, - напротив,
я хотел поблагодарить..." И вновь
в полусон проваливаешься. Как в омут.
Из которого выбираться - нет ни сил, ни желанья.
Слишком уж усталости груз тяжел
на свинцовых веках, слишком тупая боль
раздражает, не позволяя двинуться. Вдруг опять
открываешь глаза, и - новое утро. Доктор
опоил снотворным, - первая мысль, и тут же
слышишь запах, дыханье, "Анна", - тянешься к ним,
и тебе улыбаются, не отвергая имя,
будто так и должно быть, будто больше не нужно
завесы дымовой, мишуры камуфляжной,
путаных указателей, заметающих след.
Слово сбрасывает покров и словно
больше нет пред глазами сумрачной пелены -
видишь Анну, она стоит, подойдя к тебе,
видишь слезы ее - откуда? зачем? -
различаешь комнату в светлых бликах, группу людей
у дверей во главе со зловещим бородачом-
доктором. Очень добрым, ты знаешь.
"Он проснулся. Можно?" - спрашивает один
из стоящих. Добрый доктор кивает.
Тот подходит ближе, представляется: "Хорхе,
адвокат..." Ты ждешь, дыхание затаив.
Хорхе, крепкий брюнет с чуть заметной плешью,
почему-то медлит, роется в портмоне,
все молчат, лишь Анна всхлипывает негромко,
и, не выдержав, ты торопишь: "Ну, говорите", -
и тогда, будто сразу решившись, все
голоса наполняют комнату гулом. Впрочем,
деловитый Хорхе быстро овладевает
ситуацией. Вскоре слышно только его,
даже Анна не плачет больше и лишь глядит
на тебя, рукой сжимая пальцы твои,
подавая будто сигнал сквозь тонкую кожу,
думая о своем, не слушая вовсе.
Хорхе тем временем отвлеченно-учтиво
излагает суть происшедшего. "Разобраться
оказалось непросто, - он говорит, - ведь Вы,
безусловно, напали первым..." Опуская детали,
он рассказывает, что противная сторона
тут же очень сдружилась с полицией, что тебе
угрожало немало плохого, когда б не он,
Хорхе, и когда бы не сеньорита,
проявившая много мужества. "Несмотря
на язвительный тон пострадавшего с желтым клоком,
смаковавшего то и дело, простите, 'ла професьон',
и вообще, понимаете, мучавшего ее
чрезвычайно развязными выпадами... У них,
что поделать, сильны предрассудки. Однако, им
тоже было, что поставить в вину - едва ль
полицейским могла б понравиться Ваша рана.
Это, знаете, чересчур. Чрезмерно, чрезмерно".
"Да, - продолжает он, глядя по сторонам
с победительным видом, - мы им тоже нашли,
чем подпортить историю. Сеньорита была
неподдельно правдива - он ее оскорбил
в людном месте, в конце концов, на что в Аргентине,
слава богу, легко не смотрят. Так что, око за око,
зуб за зуб, его раненье Вашего против...
Иностранцы, опять же - Вы и он... Короче, у нас
есть возможность замять все дело", - и Хорхе снова
оборачивается вглубь комнаты, к остальным.
Все молчат. Ты кашляешь беспокойно. "Ну, -
говорит он тогда с досадою, - полицейских
тоже можно понять, ведь у них на руках
случай грубого избиения, драка в публичном месте,
городской прокурор вмешался... Все непросто. Они
предлагают свернуть расследованье в обмен
на ускоренный выезд. Очень просто, не так ли?.."
"Да к тому же, на время, - заторопится он,
не услышав слов одобрения, - я уверен,
что со временем этот вопрос разрешится. Нужно
лишь убрать предмет ситуации, так сказать, -
с глаз долой, понимаете, а потом - поглядим..." -
и умолкнет сконфуженно. Ты посмотришь на Анну.
Та кивнет обреченно: "Да, они говорят,
что иначе тебе угрожает суд. Он сделал, что мог, -
подойдет к угрюмому Хорхе, по предлечью погладит, -
я приду к тебе завтра, мне сказали, ты должен
спать и спать еще..." - прикоснется к губам
и исчезнет за дверью, запах свой унося.
Ты поймешь - ничего не осталось больше. И Хорхе,
и другие - тоже поймут. "Боюсь торопить, -
скажет он осторожно, - но нужна Ваша роспись..."
Ты распишешься вялой рукой, промямлишь слова
благодарности. Отвернешься. Глаза закроешь.
И откроешь лишь на другое утро. Дождь за окном
выстучит телеграмму каплями по стеклу:
"Скоро встретимся". Почему без подписи?.. Анна
подойдет к изголовью кровати, улыбнется легко:
"Мне сказали, сегодня тебя отпустят" - "Ты долго ждешь?" -
спросишь как можно спокойнее. "Нет, недолго.
С полчаса лишь..." Она грустна и нежна.
Мало спала, подумаешь ты, под веками тени.
В ярко-красной накидке - что-то испанское, в волосах -
гребень волнистой линией, знак любви,
на лице - усталость. "Там тебя оскорбляли -
в полицейском участке?" - выговоришь с трудом,
устыдясь почему-то и ее, и себя,
но она не заметит: "Им меня не под силу
оскорбить, я рассказала про все, как есть,
а потом и еще - о нас с тобой, о твоей
гордости, о твердой воле твоей, о счастье..."
"И о том, что ты меня любишь, - она добавит
напряженно глазами блестя, усталость забыв, -
ты ведь любишь меня? Ведь правда?" - "Правда, - ответишь, -
это правда..." - к себе прислушиваясь с опаской,
потрясая мечом для вида - но стражи спят,
и никто не спешит с доносом. "Насколько могу", -
для чего-то добавишь и пожалеешь. Однако, Анна
не смутится ничуть: "Никто не знает, насколько может,
дело в том, чтоб отважиться... - Помолчит.
Наклонится к тебе, поцелует в губы - серьезно, строго. -
Я сказала им, что мы познакомились в церкви - прости меня,
мне неловко было во всем признаваться. Они конечно
не поверили все равно - ухмылялись. Тогда в отместку
я им все про тебя поведала - без утайки.
Я сказала, что ты сильнее, лучше их всех...
И уже никто не смеялся. Уже не смели".
20
"Я конечно же не умею, - скажет она еще -
после уже, среди городского шума,
пробираясь с тобой сквозь сутолоку толпы,
крепко пальцы твои сжимая, попадая шаг в шаг, -
не умею высказать вслух неведомое другим,
в нас живущее, не дающееся на язык. Ты б мог,
только ты не захочешь. Твердость твоя - твой гнет,
я люблю ее, горжусь с тобой наравне.
Слабость твоя взыскательна, осторожна -
даже если рука онемеет, побелевшая кисть
не отпустит дверную ручку, кто б ни стучал -
я твоею слабостью нежусь, играю с ней,
не боясь обидеть - я не обижу. Твои слова
столь строги порою, столь порою ажурны,
и бывают горько-солоноваты на языке,
и, случается, тают, как хрупкие леденцы во рту -
настоящего не опишут, лишь очертят пунктиром.
Тонким контуром. За которым можно себе представить
много больше, чем существует на самом деле.
Я словам твоим поверяю лучшие сны,
радости им вышептываю бесстрашно,
но наружу не выпущу, никому не отдам -
уронить легко, и зеркало разобьется,
и осколки уже не склеить. Едва вдали
глаз опасности различит, почует ухо подвох,
словно топот чужой раздастся где-то за горизонтом -
тут же в крепости сдвинут щиты и, цепью гремя,
разводные мосты поднимут, не рискуя промедлить.
Только нам двоим есть доступ в наш мир.
Только нас двоих в дверях узнают в лицо,
отвергая прочих сурово. Историю нашу
рассказать не под силу - ни ты, ни я не годимся".
"Ты, по крайней мере, смелее", - схитришь в ответ,
щуря глаза на ярком закатном солнце,
наполняющем город, как горячая влага,
растекающемся по авеню, проспектам,
ослепляющем окна домов, витрины, людей,
опьяненном властью своей, живущей бессрочно.
"Ты смелей", - повторишь, доказывая кому-то,
в горле комок проглатывая ненужный,
строго глядя встречным в глаза - не хочет ли кто
усомниться - в тебе ли, в Анне?.. Нет, не хочет. Оставив
доказательства на потом, свыкаясь с уходом дня,
город вас принимает всерьез - и вбирает в себя,
позволяя купаться тут же, с собою вместе,
в сохраняющих силу вечерних лучах, даря
незаметным приветом, ободрения знаком,
на своем языке, как с равными, с вами
перебрасываясь намеками на бессмысленность ссор,
на превратности судеб, на тайны ночи.
Приближающейся - придет и сегодня. И мир вокруг
станет полон полутонов, размытых теней,
угадать по которым - кто решится на что,
то и сможет пожалуй. В том секрет. Краток день,
как названия истин. Ваши шаги неспешны.
Иногда направленьям не требуется подсказок -
не сговариваясь, влекомы единой мыслью,
вы свернете с проспекта в городской лабиринт
перепутанных улиц, пробираясь в трущобы,
где когда-то уже бывали. Снова Анна ведет
ваш ковчег по затхлым проливам пустых морей,
узнавая приметы непонятного смысла,
то и дело тебе указывая на них -
хороша ли она в навигации?.. Но других
нет на свете лоцманов для тебя, ты знаешь,
потому и бредешь теперь в арьергарде, кляня
втихомолку грязные тротуары. Послушен, стоек.
Вот знакомая подворотня и знакомая дверь.
Те же запахи - жертв? Раскаяния? Предчувствий?
Полумрак в прихожей - словно занавес вздохов.
Силуэты предметов - иероглифы старых тайн,
почему-то оставленные в покое... Вы не одни -
у гадалки другой посетитель. Вы молча ждете,
чуть придавленные молчаньем хмурого бога,
о котором напомнить некому. Наконец,
посетитель выходит - боком, вас сторонясь,
прикрывая лицо воротником плаща,
от него веет горем, бесчестьем - каков он будет
на свету?.. Любопытство праздное прочь -
дверь закрылась за ним, и нет его. Перед вами
в освещенном проеме стоит старуха-гадалка,
постаревшая будто еще на несколько лет
или ставшая нетерпимей, суровей, строже.
"Я ждала тебя через четыре дня, - она говорит
обвиняюще, непреклонно, - ты опоздал".
"Я был болен", - ты отвечаешь, удивленный приемом,
но она, отметая взмахом узкой руки
оправдания, продолжает, глядя в глаза:
"Я ждала тебя в срок, не сегодня, зачем ты здесь?
Для тебя я тогда оставила все дела,
для тебя пригласила Ортего - он был со мной,
ты не знаешь его, он очень силен, и вот -
никогда теперь не увидишь... Болен... Ты был с девчонкой,
я догадываюсь, догадаться не трудно. И так легко
упустить единственный шанс, его променяв
на какие-то глупости. А Ортего был тут..." -
и уставится в пол, еще бормоча о чем-то,
о тебе забывая, умолкая, не помня.
Кровь застучит в висках. Достанешь монету.
Анну за плечи обнимешь, скажешь: "Анна, пойдем..."
"А, - внезапно фыркнет старуха, - да ты ведь знаешь,
как зовут ее... - пальцем грозя, - бессовестный плут.
Не спеши уходить, я приму вас, раз уж пришли.
Пусть Ортего не будет, но свой круг он оставил -
я могу нагадать по кругу не хуже, чем он,
только стоит вдвое дороже..." Пожав плечами,
ты заплатишь безропотно. "Пор фавор", -
пригласит гадалка чуть церемонно. В той же
комнате все по старому, только в центре
на старинной подставке возвышается диск
потемневшего дерева, освещенный двумя свечами,
исполинский, громоздкий, непонятный, как мысль
сохраненная в притче - нереальной, нездешней.
"Дым в небеса - в сознанье взглядом случайным, -
тихо прошепчет старуха, - круг на веретене -
прямо в сердце недремлющим оком..." Смотрите, - скажет она,
нажимая ногой на тугую педаль внизу,
заставляя круг вращаться с негромким скрипом. Смотрите, -
крикнет, разгоняя его сильней и сильней, дрожа -
в напряжении, в нетерпении... Ломкий контур
нанесенных резьбою линий распадется на части.
Вдруг возникнет иной пунктир, очерчивая моря,
где пульсируют сотни жизней отблесками свечей.
По каким-то своим путям, неведомым изначально,
расползутся картины радостей и невзгод,
растворяясь, как сновидения тусклой памяти. "Узнаешь? -
хрипло спросит Анну старуха, - Видишь? Не видишь?" -
чуть раскачиваясь ритмичному скрипу в такт,
головой седою тряся, рукой костенея...
Приглядись, - говорит она глуше, спокойнее, - на виду
остается лишь след коротких перемещений,
безобидный набор светящихся точек, что не чета
рваным, нервным скачкам иных беглецов, пространство
режущих поперек и вдоль глубокою бороздой -
кровоточащей, незаживающей, бередящей...
Ты не с ними, - продолжит она, - тебе наивною трелью,
а не страстью пленять отчаянной, твой обман -
в волосах, в походке, в гибком стане, во взмахе
кисти, но нет, не в душах, не за печатью...
Никакое место тебя не отвергнет, - скажет она еще,
все сильней раскачиваясь, будто в трансе, - любой приют
будет ласков к тебе, познав твою беззащитность,
пусть приюты недолговечны. И в лабиринте,
на тебя набредая, память не сможет лгать,
слишком обескуражена, безоружна.
Иль пристыжена, наконец, - добавит и замолчит,
вглядываясь в узоры на диске. Меж тем, пунктиры
соберутся снова в одно, примеривая к себе
то прямые от полюсов, а то парабол изгибы,
линии станут четче, полутени проворней,
словно в себе уверившись и собой бахвалясь,
отгоняя куда-то прочь шершавую темноту,
убегая за нею вслед, возвращаясь, смелея.
Ты нетронута, - вновь гадалка заговорит, -
сила твоя, тебе доставшийся свет
не растрачены ни на чуть-чуть. Всю жизнь
ты лелеяла их, наружу не выпуская,
лишь в кромешной полночной тьме порою любуясь
чистотою их, которой не отыскать,
не представить себе, вдогонку ей не пуститься -
потому за ней не охотятся многие... И тебе
ничего не случалось бояться еще. И твой
страх я не могу представить себе. Не вижу.
Круг вращается все быстрее. Скрипит педаль.
Помолчав немного, старуха протянет руку
к невысокому столику подле, возьмет сосуд
и плеснет прозрачною жидкостью. Мигом капли,
преломляя лучи затейливо, обратятся
цветовыми потеками, пятнами. Чередуясь,
сочетаясь и расходясь на движущемся холсте,
разрисуют его картинами, содержанья полны,
назиданья, загадки. Голубые разводы
перейдут в оранжево-розовые, сходясь
к центру, потом зеленым, желтым мелькнут,
удаляясь к границе, где вращенье сильнее,
заставляя фигуры расплываться, дрожать,
как в себе сомневаясь, в каждой форме своей,
в каждом остром изгибе, повороте зеркал,
в каждом новом движенье, от повтора свободном.
Мир не будет мягок к тебе, - продолжит старуха,
будто вновь себе подчиняя, - и ты не будешь
очарована им. Легко о счастьи мечтать,
да найти премного труднее, завоевывать горше,
а потом - посильно ли справиться?.. Посмотри,
линии, пересекаясь, строят свою ограду,
а за ней - укоризна. В черном? В сумраке ночи?
В одеянье священника иль в монашеской келье? -
Как ни верь, в недобром предвиденье... Но и там
появляются пятна цветные. Вижу тебя предавших -
но не знаю злобы твоей. Любивших вижу тебя,
лишь тобой счастливых - что за цвета над ними?..
Ты не так проста, как скажут твои глаза.
Треугольник вдали - шатер в скитаньи иль королевский замок?
Желтое на коричневом - золото в сундуке?
И куда ведут эти точки, уходящие в бесконечность?..
Да, - протянет она нараспев, удрученно, -
я уже старею, я ошиблась в тебе
в прошлый раз - ты живей, чем слово внутри тебя,
шелуха опадет - и станет не по зубам
горько-сладкая мякоть: крепок, крепок орешек.
Ты сама решишь, чем душу свою наполнить.
Околдуешь кого-то - и от всех утаишь.
Наудачу полюбишь - никому не отдашь.
От меня сокроешь - так и я допытаться
не сумею: ты сильнее страхов своих,
оттого свое мне сердце не открывая,
не смущаясь каплями влаги, слетевшими с круга,
их за слезы не принимая - больно, мол, холодны -
их разглядывая на свет, шепча про себя приметы...
Что увидишь, девочка, в них, тому и случаться. Жаль,
что никто о том не расскажет - ни мне, ни прочим...
21
Отвернувшись, старуха снимет ногу с педали.
Круг замедлит вращение, чарами ослабев -
даже можно глаза оторвать от него - потом
остановится. Мир замрет, пропадут слова.
Ты осмотришься. Все по-прежнему - и при том
изменилось неуловимо. Где-то хлопает дверь.
Рядом Анна сидит, как будто чуть-чуть чужая,
но - спокойна, лишь пальцы стиснуты... "Что ж, теперь
твой черед", - говорит гадалка. Она устала.
Борозды на лице проступили резче, глаза запали,
нездоровым блеском пугая. "Быть может, позже", -
попытаешься возразить, жалея ее, но взгляд,
на тебя направленный, непреклонен. "Уже и так
отложили... Тут был Ортего..." - она заворчит.
Ты кивнешь поспешно - решать, как видно,
не тебе. Оно и к лучшему, ты рассудишь.
Лишь немного нервничая. "Твоих
случаев меньше и меньше. Жизнь коротка, -
мрачно скажет старуха, нажимая педаль, -
где уж теперь откладывать..." "Он был болен, -
Анна вступится вдруг, - его ударили..." "Что с того? -
спросит гадалка зло, и Анна поспешно смолкнет.
Круг тем временем наберет обороты. Скрип
станет тоньше, пронзительней, задрожит
под ногами пол, но все напрасно: неразличимы
пятна, контуры, линии, строй фигур
равнодушно-насмешлив в своем обмане -
в сумашедшем калейдоскопе мечутся стекла,
но мешают друг другу, сталкиваясь не в такт,
рассыпаясь осколками, будто назло зрачкам,
их пытающим неумело. Круг скрипит и скрипит.
"Случаев меньше и меньше, - думаешь, уязвлен, -
предсказать такое не трудно, не стоит платы..."
Наконец, среди бессмыслиц и пустоты
оживают картины - перевалы? Горные гряды?
Кроны диких деревьев, слившиеся в одно?
Риф коралловый, острый, как лезвие под водою?...
Долго тебе скитаться, поступь твоя легка, -
говорит старуха глухо, тягуче, - только
не страшись обузы в попутчиках - не всегда
те бывают беспомощны, как бы кто
обвинить не спешил их, какой бы меркой
в души их проникнуть не пробовал бы... И ты -
ты беспомощен сам, когда б задуматься о тебе.
В дымных снах своего сознания ты не знаешь
постоянства желаний, воли их крепких пут.
Ты не ведаешь, что влечет тебя властной силой.
Ты растерян, когда б в упор на тебя взглянуть.
Ты, быть может, безумен, если тебя расслышать...
Медленно, будто нехотя, переместятся формы,
линии стянутся в точку одну - к снегам
одинокой горы, довлеющей безраздельно
над цветной кутерьмой у подножия. У вершины
остановится красное облако, полыхнет
сполохом грозовым в нереальном пейзаже.
Тот расколется надвое. Снова голос
низкий заговорит: - Однако ж,
ты отважен, не скрою - много других смелей.
Безрассуднее прочих, столь довольных собой.
Им легко, другим, бросаться в волну, не зная
силы ее, коварства подводных бурь,
оторопи от отсутствия дна под ногами. Но -
но куда страшнее в схватку с нею вступить,
если вкус соленый - от воды ли, от слез -
до сих пор не притупился на языке, и в легких
что-то всхлипывает порою. Ужас
пред стихией живуч. Отважен тот, кто забудет.
Или - переступит, не позабыв. Вдвойне -
если переступит, не позабыв. Пусть даже
замирая на каждом шагу от шорохов странных,
вздрагивая глупцам на потеху, швыряя прочь
меч воинственный свой, ладонями то и дело
закрывая лицо - чтоб спрятать страх. Но потом -
вновь неведомым силам смело глядя в глаза,
принимая извечный вызов струны звенящей,
или флейты печальной, пронзительной. Жаркой мгле,
свирепеющим, раскаленным потокам, вихрям
открывая себя наружу - сгорит, не сгорит? -
им ступая навстречу, не считая потерь,
не чураясь чудовищ, грезящихся в ночи...
Лишь отважные могут, не под силу другим,
ты из них - я знаю, не сомневайся.
Вновь картины изменятся. Голубая гора
дрогнет и распадется на части. Камни,
грохоча, покатятся вниз, умрет горизонт
в завесе фиолетовой пыли... Вот только жаль,
что отвага твоя пребывает с желаньем в ссоре, -
возразит старуха, пальцем грозя кривым,
глядя искоса, как набухшие злые тучи
укрывают долины. - Так приходит печаль,
а за нею - отчаянье. Мир становится вдруг
много, много тебя сильнее, и ты, дрожа,
укрываешься от него за занавесью сомнений,
за оградою, крепостною стеною слов,
составляя из них пророчества, что не стоят
ни единого песо, бродишь по галереям
средь безмолвных портретов, даже и им не веря,
забавляешься ярлыками и даже в них
обнаруживаешь подвохи безмерной мощи...
Потому и плачут в комнатах твоего
карточного ковчега на больном фотоснимке,
а летать наяву лишь грезится. Потому
в сердце твоем коричневыми камнями
все готово рассыпаться - лишь грозой полыхни.
Слишком оно пугливо, скрытно и оттого
лишь придуманным грезит, но не силой живой -
не нуждающейся в именах, названьях,
в каждой узкой расщелине пробивающейся цветком,
в каждой звезде пульсирующей... А сердцу
смелости не прибавишь заклинанием хмурым,
будто лживой молитвой... "Но он не лжец, -
Анна вступится вдруг, и даже старуха вздрогнет, -
он не лжец, и все взаправду - тревога, боль...
В чем вина его?.. - И, к тебе обращаясь: - Ну,
объясни же..." Молча ей подмигнешь,
улыбаясь - чуть криво. Чуть-чуть натужно.
Ты еще молода, - гадалка нехотя проворчит, -
можешь мне возражать, тебе позволено, - отвернется,
пожует губами бессильно, - а я стара,
силы мои на исходе - могу увидеть
счастье других, беспечнейших, но уже
не припомню себя счастливой... Сгорит свеча.
Круг замедлит движение, угасая
на сиреневом фоне росчерками пера -
неуверенного, нетвердого. "А про нас? -
встрепенется Анна, - Что будет с нами?"
"С вами... Будет, не будет... Про то не знаю, -
отмахнется старуха, - больно ваш кокон прочен.
Скрыта вязким туманом обитель ваша -
не пробиться подслеповатым глазам..." "Но кто,
кто теперь расскажет? - Анна не отстает, -
Мы за этим пришли, ты обманула нас..." - но гадалка
смотрит, не отвечая - уговоры напрасны.
Вы уходите молча. У Анны - слезы в глазах.
Успокой ее - не все предсказанное правдиво,
как не все желанное предсказуемо: вам еще
есть чему удивиться - на том спасибо.
Пред глазами все вертится разукрашенный круг,
голос звучит в ушах - как поводырь предчувствий,
столь уверенный в выборе, что невольно ему
покоряешься. Потому что - выбор бескраен,
а подсказчиков нет и не будет, одна решимость -
чем увериться, если не ею?.. На старый лад
шевельнется твоя подозрительность, но умолкнет,
не найдя желающих слушать - довольно прений,
хочется ей сказать, собранье, как ни крути,
уж и так подходит к концу. Присяжных скамья
понемногу пустеет, и одни парики
остаются висеть на стульях, локонами блестя,
обронить не способны ни упрека, ни вздоха.
Все еще светло, но сумрак близится. Тени,
точно телеграфные линии, в лабиринты сходясь,
множатся на улицах города - ниже, ниже
ярко-красный расплавленный диск, все глуше
тот сигнал по спутанным проводам, прощанье
с днем уходящим неотвратимо, как
неизбежны все расставанья вообще. Ты вновь
повторишь про себя, как в ребусе срифмовав,
узких улиц названья, площадей имена,
тут же, словно в детской игре навылет,
поменяешь местами город, Анну, себя -
как получится более складно? Никак пожалуй.
То одно, то другое будет лишним: извечный
парадокс пространства. Не оттого ли в нем
зачастую так одиноко? Не оттого, -
Анна тебе ответит, - одиноко в пространстве
от усталости лишь. От бессилья, от скуки.
Что конечно же не про нас, - воспрянешь ты духом,
и она попытается улыбнуться сквозь слезы, - да не про нас.
Лица навстречу беспечные, каменные остовы
старых зданий, ветви, стелящиеся над бульваром,
то и дело сигналящие машины повторят - не про вас,
жребий ваш - сложнее, загадочней. Распрощаться
с городом - нет, не часть души потерять.
С верой расстаться грустной - вовсе не пустоту
обнаружить в себе. Тоскливые позабыть
тайны - всего-то мудростью их минутной,
как печалью пресытиться, как пренебречь помехой,
частью второстепенной бесконечных мозаик
бросить на стол небрежно с прочими наряду -
пусть тебе подчинится, гордой воле твоей,
переросшей уже - печали, тайны, потери.
Прошлые. И спешащей к новым - в покое
возрастает сила отчаянья, так презри же покой,
выстави из собрания всех причастных
закоснелую седину его, оборви словеса
лишние, измени слагаемых сумму,
смело переставляя знаки в их коротком ряду -
кто сказал, что всегда результат одинаков? По крайней мере,
не зазорно попробовать. Так попробуй... Взмывают мысли,
уносясь к балюстрадам над крышами. Тени на мостовых
удлиняются, словно строки в письме прощальном,
оборвать которое - страшно, страшно. Из переулков
выползают запахи вечера. Поплутав
в перепутанных улицах наперегонки с закатом,
вы выходите к Реколето, к балаганному шуму,
где веселье не началось еще - праздный люд
лишь прохаживается неспешно, погодой тешась.
Анна тебя обнимает крепче, и вы бредете,
незаметны в толпе, незримы, неотличимы.
Лишь огонь в глазах ее, лишь в горле твоем комок
выдать вас могли б пожалуй, но упрятаны прочно.
Только хлыст, подгоняющий изнутри, чеканящий промежутки,
мог бы невзначай отозваться судорогой на лице,
но следят за скулами стражи во все глаза -
нет, ни мускул не дрогнет. О разлуке - ни слова.
Вы пройдете мимо ларьков, мимо цветочных лавок
дальше, к кладбищу, где хоронят самых из самых.
Анна спросит: "Зайдем?" - "Зайдем", - ты скажешь, и вы
побредете по узким вымощенным дорожкам
меж ухоженных обелисков, как по улицам между
величавых особняков, разглядывая цветы,
имена, эпитафии. Почему-то и здесь -
утверждение жизни. Удающейся и не очень.
Скрупулезно отмеренной теми, с кем не всегда
соберешься поспорить. Скомканной, распрямленной.
Вырывающейся наружу из темниц, из оков,
в них стремящейся снова с непреклонною прытью...
Очень много военных - все в солидных летах.
Генерал Лаваль, полковник Фильеро Лопес,
несколько важных донов с перемешанными испанским,
итальянским, французским колоритами в именах.
Вот опять генерал - Гальедо, рядом - его жена.
Анна скажет сочувственно, посмотрев на даты:
"Вот несчастная, прожила целый месяц
без него, одна..." Ты ей глянешь в лицо,
отвернешься, от солнца прямого глаза прикроешь -
долгий, долгий мрак опустится. "Не хочу уезжать", -
кто-то крикнет в мозгу, застонет, всхлипнет тягуче
и пристыженно смолкнет. Анна спросит: "Ведь мы
будем жить очень долго, правда? Будет уже неважно?
Ну, не молчи, ответь..." - "Да, да, очень долго", -
скажешь, успокаивая себя,
и ее, и всех на свете, ждущих ответа.
Всех на свете небезразличных. Вы пройдете сквозь сквер
к зданию Национальной библиотеки, гордо
всматривающемуся с прищуром в западный горизонт,
где пылающий диск на фоне мачт кругосветных
погружается в море. И, поднявшись на холм,
сядете на скамью у белого монумента,
чья скупая латынь затейливой вязью
обещает сбыться чему-то - в какой-то жизни.
Анна будет молчать, и ты вместе с ней -
можно не говорить ни слова теперь, ведь знаки
непонятного языка невмоготу порою
начинают фальшивить, если оглашены
не ко времени. Суетясь, сочетаясь
в обещаньях, пророчествах, коим власть не дана,
ложные имена производя на свет,
путая неумелых, гадающих по страницам
примечаний к сюжету, что нигде не записан.
Но наверное существует. И ты, всмотревшись
в роспись перистых облаков, прищурив глаза,
замечаешь будто намек на прихоть его, на хитрость
тех, кто изощренно задумал. И вот, читая
по невидимым письменам, пытаешься вдруг
распознать мгновенье лукавое, праздный выверт
равнодушной фантазии тех, с заоблачной кистью,
что играют с тобою - фантазируешь сам,
не умея стреножить многословье свое,
обращаясь то к Анне, удивленно глядящей,
то к неведомым небесам, то к городу, что сумел
вас столкнуть и связать в одно, но не дал подсказки
на значительность продолжения... Говоришь,
называешь даты и страны, себе едва ли
доверяя в предвиденье, осторожность гоня,
вашу жизнь прослеживая на столетья вперед,
не смущаясь подтекстом, создавая детали.
И потом пригоняя друг к другу - карьеры, быт,
небогатый вначале, путешествия, деньги,
приходящие к вам ниоткуда, не самый громкий,
но с заметным именем колледж, цветные сны,
общие, как и все остальное, дворцы в мечтах,
быстрые автомобили, скромный дом наяву -
то ли около моря, то ли где-то в горах,
в общем, разницы никакой... Порываешься спорить
сам с собой, потом бросаешь - нет, не успеть,
пусть останется, как придумал... На Анну глядишь -
та, глазами сверкая, принимает игру,
слезы высохли, замечаешь, тоже к лучшему... Вечер
переходит в терпкую ночь, короткую, будто перед
приговором. Утром - аэропорт. Бодрится
мир вокруг - лишь губы дрожат. Еще
два-три слова, ее лицо, застывшее в маску,
от которой - бежать, бежать, не выдержит сердце -
поцелуй торопливый, пауза, пустота,
и - закрытая дверь. Как точка из многоточья.
|
|
|
