| |
Buenos Aires
Chapters 15-17 |
|
 |
|
|
15
От которых проснешься - хочешь, не хочешь. Хоть
здесь, в дешевом отеле в Буэнос Айресе, хоть в любой
выбранной наугад стране. Чем к экватору ближе,
тем чернее ночь, страшней разлапистый круг
лопастей вентилятора под потолком, как крыльев
сна, который уходит медленно, сообщая
с нагловатой ухмылкой: "до скорого..." Далеко
от экватора город. Вентилятор не крутится. Ты отбросишь
в сторону одеяло, как поношенные доспехи,
в мутном утреннем свете различишь циферблат -
сумашествия кончились, он покажет. В углу -
темный ворох одежды, за окном - чей-то профиль,
или нет, тебе показалось - всего лишь лист
кипариса, прилипший к стеклу. На стенах - разводы.
У тебя внутри - пустота. Осмотр завершен.
Все не хуже, чем было раньше. С тобой, с другими.
Растопырь ладонь на свету, месяцы посчитай,
загибая пальцы - верно, пальцев не хватит.
На другой добавишь руке - одно к одному,
ровный счет, нельзя ошибиться. Точки в Млечном Пути -
расстояния вехи. Козерог, копытами бьющий -
поводырь скитаний твоих. Легконогий Стрелец -
спутник твой, вперед на века ушедший
посмотреть, что там дальше. Нет вестей пока. Потому
пробираешься в одиночку от привала к привалу,
да набеги кочевников - сновидений дурных -
отражаешь шипастой палицей. Скоро год.
Лондон, снясь, приходит и отступает. Море
уж почти и не снится больше. Выйдя на парапет
где-нибудь в безутешном порту Атлантики, еле-еле
вспоминаешь запах гниющих водорослей - и то:
одинаков везде. И если не с высоты
наблюдать за прибоем, то в глазах не темнеет вовсе.
И не кружится голова... На кровать уронишь ладонь.
Мысль шевельнется вяло, бессильно - девушка, что вчера
тут была в постели с тобою, где она? Да, ты вспомнишь,
ты же выгнал ее. Непослушный язык во рту
подчиняться не хочет. Сядешь на край кровати,
звездочет понурого неба, каменщик катакомб,
на стене напротив выберешь не спеша
точку, устремишь в нее неподвижный взгляд -
чем порадует ракурс?.. Там безразличья слуги
изготовились с опахалами, там разрушенный трон
и печать запустения, там наконец следы
торопящихся, поспешающих быстрым шагом -
по дорожкам песчаным, рыхлой земле в саду,
и - теряются за оградой. Жалкий фокус. Сглотнув слюну,
кашлем горло прочистив, "Анна", - ты говоришь негромко,
будто призрака заклиная, будто грозную тень
понапрасну дразня - от праздности, от бессилья.
Ничего однако не происходит. Слово,
побарахтавшись в воздухе, падает на паркет,
не имея ни сил, ни толики куража,
не умея ни воплотиться, ни зацепить арканом
душу, разум ли... Верный занудной правде,
циферблат возвещает опять: позор гордецам,
сумашествия прочь. Ты веришь. К тому же, свет
за окном становится резче - туман уходит,
просыпается город, стряхивая с себя
пыль дремотную, с лязгом улицы чистя,
открывая ворота церквей - воскресенье - смыкая веки
тех, немногих, что бодрствуют ночью. Ты не из них.
Совесть твоя - наступающий день - свободна,
отраженье ночных смятений в линиях на щеке
под холодной водою смоется. Только руки дрожат,
да задумчивый взгляд смущается, натыкаясь
на себя то и дело - слишком в комнате тесно.
Потому - прочь отсюда, прочь. По узкому коридору
мимо пронумерованных одутловатой бронзой
бесполезных дверей, ведущих, будто, в ничто
и таких одинаковых. Что за ними? - Забвенье,
где любое имя - бессмыслица. Вот поодаль
боязливо ступает сгорбленный обитатель
одинокой кельи. Одной из множества. Не совсем
одинокой впрочем - с ним спутница. Поглядит
на тебя чуть затравлено, скажет: "Морген", -
и поспешно спрячет глаза. Стыдливец. Посеменит
за своей одалиской прочь. Она же не обернется -
даже и не узнать, красива ли. Королевств
стоит или скромной платы одной ночной,
знает ли, как гадать по душам, повелевая
откровеньями, или лишь смеется тебе в ответ,
далека от тебя - безмерно, невыносимо.
Вот уж скрылись - и нет их. Больше не встретишь, как
ни старайся, кого ни спрашивай - вас не сблизит
ночь, проведенная на одном этаже в угоду
похоти, одиночеству, просто тоске... Уйти,
выбросить из сознания. Вниз по лестнице, вниз.
Чуть скользя по ступеням, стертым тысячью ног,
улыбаясь консьержу - "грасиас"... Он остановит, впрочем.
Хочет денег, - решишь и будешь неправ. "Для Вас
тут оставила сеньорита..." Покопавшись в столе,
извлекает на свет конверт и смотрит подслеповато
на тебя, уставший свидетель житейских бурь
в тридцать песо ценой, рассеянный провожатый
торопящихся судеб, жаждущих позабыть
остановку, певец таких бессмысленных снов,
что и видеть не хочется. Потому
он и бодрствует по ночам - ясно каждому, если
кто-то вдруг захочет задуматься. Ты - едва ли.
Поглядишь в записку. "Я люблю тебя", - мелкой вязью
по испански. И подписано: "Габриэла". И
телефонные цифры... Повторишь про себя.
Усмехнешься. Неловкости дрожь - откуда взялось?
Взгляд консьержа внимательный - заговор чужеземцев?
Моментальная память желания - только ль напоминанье
плоти? Хочется рассмеяться. Ты выйдешь прочь,
глянешь по сторонам, дашь газетчику песо,
развернешь воскресный "Геральд", как пропуск для постовых,
чтобы город принял за своего. Он примет,
улыбайся, не улыбайся - ему не жалко. Асфальт
пахнет чем-то тревожным - прошлогодней травой? разлукой? -
нет названий пока, ты решишь. И станет легко -
если даже от запахов городских раздуваются ноздри,
то еще с названьями не покончено. Если кто-то,
даже адреса не имея, пишет тебе бесстрашно,
то еще тверда твоя оболочка - прочней, чем думал.
И фантазии под рукой. Ты пойдешь пешком
к Реколето - петляя по улицам Микросентро,
не спеша шагая по вымершим авеню,
обходя дождевые лужи, слушая шорох метел,
провожая взглядом машины, летящие прочь без цели,
столь же праздные, как и ты. В размышленье - покой,
чуть встревоженный пустотой, как обычно. Память
коротка - короче, чем ночь вчера. Глаз скользит
по растрепанным ветром рекламным тумбам, по мелочам
на лотках проснувшихся продавцов, тоскующих о постели,
по слепым зарешеченным окнам закрытых лавок,
и потом - к очертаньям крыш, по небу, по облакам,
будто сравнивая перспективы и находя,
что они и вправду соизмеримы. Город,
предлагая себя без грима, доверяет тебе,
не умея стыдиться возраста. Не желая.
Или просто зная силу свою. И ты
принимаешь игру. Сличаешь каждую тень
будто бы с цветным фотоснимком в мозгу. Каков
цвет у тени? Сдуваешь с патины теплой пыль.
Сколько слез на нее истрачено? Погремушка
не пугает теперь - ты тихий ребенок. Буквы -
листья платановые, сигаретные пачки, мертвые лепестки -
сами собою складываются в нечто.
Почему, откуда взялось, спросить не рискнешь,
паутинка хрупка, боишься спугнуть дыханьем.
Только взгляд, как призму зеркальную, на иной
шаткий фокус настроишь, перекрестья лучей
чуть подгонишь друг к другу - ты уже не один,
городу прикрываться незачем - ты ему не чужой,
ветер волосы треплет твои, но не путает мысли.
Это - как вернуться куда-нибудь через год,
с любопытством оглядывая знакомый,
но чуть-чуть обветшалый пейзаж, и подумать мельком,
что, увы, постарели оба - и ты, и город.
Вот и здание с потемневшей известкой. Можно сесть на скамью
и увидеть жильцов - они перечат невзгодам,
удивляются прежним сказкам, поливают цветы,
что не пахнут, как будто, но ты чувствуешь запах,
хоть недолгий, хоть краткий. Взглядом издалека
выхватишь неизменчивый контур себя в окне -
был ли лучше? - едва ль. Моложе? - может быть, но не суть,
просто ракурс сменился. И измягчилась память -
под нее подстроясь, вольно вести беседы
с каждым домом в отдельности - был ли ты, не был здесь,
все едино. Пускай не верится в адреса,
все равно на них набредешь, позднее ли, раньше.
Все равно, любая улица намекнет
на созвездие тайн, что наскоро не оспоришь.
В удивленном чужом лице, в безвестных зрачках
можно долго тонуть и вовсе на свет не выплыть,
острым взглядом на мир взирая, можно наперечет
идолов распознать беззлобных и примириться с ними,
или - запах цветов почувствовать, что не пахнут,
или - вновь вернувшись в поникший город, найти слова
ободрения - для него, для себя, для всех -
жалостью не унизив печали... На то и тайны,
чтобы их, примерив к душе своей, отложить
в сторону или внутрь впустить без опаски -
кто как сможет. На то и счастье других, чтоб им
удивляться - не оскорбляя. Не отрицая.
Ты дойдешь до площади полукруглой, разгорячен
часовой ходьбой, отыщешь столик в открытом
франтоватом кафе на углу. На улицах людно.
Реколето, как сказочный Феникс, сгорев в ночи,
оживает воскресным говором, разноцветьем
выходных отглаженных платьев, одной большой
ярмаркой пережитых ночных волнений,
скороспелых безумств, коротких удач, страстей.
Ветер, шурша листвою, гонит по тротуару
клочья чьих-то посланий, мелкую мишуру,
как остатки недолгих пиршеств, не утоливших
ничьего любопытства. И секретов, увы -
созданных неживыми, необязательными, чужими.
Потому - ненужными никому. Перед твоим кафе
проплывает парад воскресших от скорбных мыслей
или просто не замечавших, иным назло,
скорбных мыслей вообще - матроны знатных семейств,
важные господа в костюмах-тройках, за ними -
женщины горделивой осанки, спутницы дивных принцев,
пусть забыли принцев дорисовать. И ты
улыбаешься им с послушной кротостью - всем:
пожилому соседу, пьющему капуччино
маленькими глотками, незнакомке в очках,
что сидит без движения, глядя перед собой, и даже
подошедшему прикурить иноземцу - лишь желтый клок
пред глазами мелькнет, лица не видно. Перебирая
пальцами смятый листок в кармане, гадая вслух,
позвонить ли. Зная, что нет, не стоит.
Больно явь неразумна и нить слаба,
понимаешь безрадостно. Порицая
(лишь чуть-чуть) себя за болтливость. Сидишь в кафе -
час, другой, умиротворен, доволен, беспечен.
После - едешь обедать. После - старому другу,
сумраку, из такси подмигиваешь озорно.
Воскресения коротки, а иные решенья,
утверждаешь, неумолимы. Конец с концом
сходится в умиранье недели, ты полагаешь. "Прочь,
призраки, вам не место теперь со мной,
я излечен на время..." День приходит, другой.
Ты не ищешь в них смысла. По бульварам бродя,
слушаешь мелодичный испанский выговор, возвращаясь
вечерами домой, сличаешь звуки на слух -
не тебе ль обещали начать все заново?.. Вся поклажа
лишь годится к тому, чтоб сжечь ее, осветив
закоулки неверным факелом, заглянув
за кулису наощупь или за горизонт:
может где-то и есть разгадка - гадай, надейся.
16
Горизонты, где они? - ты вопрошаешь, строя
планы на долгий вечер, смотрясь угрюмо
в зеркало, словно пытаясь в который раз
вызвать на поединок того, под кожей. Он не выходит.
Запахи аргентинской ночи смешивают в сознанье
давнюю быль и небыль, древний речитатив
и частящую оторопь клавиш машинки, смех
девочки, продающей орехи на Санта Фе,
и густой демонический голос уличного певца -
струны его гитары свиты из тонких нитей,
что могли б стянуть воедино все лоскуты
жизни твоей - и вряд ли кто заметил бы швы,
если только пригнать получше. Жаль, что швы кровоточат
изнутри... Певец старается, а толпа
равнодушна. Проходят мимо. Он и не ждет другого.
Брось ему несколько песо - так легко иногда
делать слабых счастливыми, даже не задаваясь
сущностью их невзгод. Легко ли с них получить
крохи счастья взамен? Нет разницы... Напрягая
горло вздувшееся, он для тебя поет
песню, в которой тоски и печали больше,
чем, могло б уместиться в единственом сердце. Пошли ему
знак - коротким взмахом платка, надменным кивком -
утверждая: вы квиты. Отойдешь, покинув певца,
позабудешь о нем, а мотив останется. Почему-то
к Капитану Моргану больше не тянет. То ли
место, где сон бесновался недавний, еще саднит,
то ли грустная песня, как углем на полотне,
затушевывает желанье безумств. И вечер, и ночь
застают тебя одного, не зная, во что ты веришь,
сетуя вместе с тобой, но - мягко, немногословно.
Так в себе укрепляешь привычку молчать, в которой
преуспел стремления паче. Так, видя обман
в маслянистых глазах артиста, не покидаешь ложу,
понимая, что большего мир не предложит. Увы. Но все ж
тут и там перекрестья теней, мерцания перекрестков
манят, вновь обещаньем тревожа. И тот мотив,
душу не отпуская, дразнит глухой тревогой,
с мест срывая привычных, заставляя бродить
по безлюдным, по людным улицам, авеню,
площадям, проспектам, застывать у фонтанов,
как по струям воды гадая, вглядываться до рези
в ставни закрытые, в лица, в сумрак витрин,
словно в темную зыбь океана. И ни одной
там не видеть строки - как будто чернила смыты
часовыми, хранящими тайны твоей главнее.
И тогда в один из ветреных вечеров,
взбудоражен надрывным шелестом ломких листьев
или скрипом ветвей испуганных, ты, очнувшись,
вдруг кидаешься в поиски - рыщешь, себя кляня,
суетливо перебираешь счета, конверты,
роешься в закоулках бумажника - и, найдя
тот листок с телефонным номером, застываешь
на мгновенье, себе не веря, как будто зная,
что порыв мимолетен, не стоит пробовать. Но опять
налетают вихри, прутья бьются в окно,
подгоняя твою решимость - и ты уже
набираешь цифры одну за другою, словно
ставишь карту на кон и фишки швыряешь в круг,
умоляя удачу сжалиться - над тобой,
над испуганными деревьями, Габриэлой. Над целым светом.
И затем, шагая к проспекту, чтобы поймать такси,
будешь думать устало, что там выпало в круге -
тот единственный номер, чуть блеснувший эмалью,
на который купюры швырнул, или нет, другой,
что лукаво дразнит поодаль, никем не взятый
ни в игру, ни в расчет?.. Считая сполохи фар,
верных чисел будешь искать, несчастливых чураться.
Двигаясь кое-как к авениде де Майо
в непрерывном потоке разъяренных машин,
сигарету терзая в азарте, в пылу погони,
перебрасываясь с таксистом скупыми фразами, будто
отдавая команды из штабного радиопункта,
будешь щуриться в темноту, стараясь себя узнать -
в двойнике, как обычно, в отражении, в пустоте -
и пожалуй нет, не увидишь. Штрихи невнятны.
Профиль, ими вырисованный, на тебя не похож.
Сумма черт неправильна, незнакома -
бойся, бойся неверных сумм... Ты бодришься, смеясь -
мол, напрасен переполох. А потом, ожидая
Габриэлу у выхода из подземки, шпыняешь прочь
надоедливых призраков - не до вас, уйдите -
будто вялая их корысть ясна наконец,
а намеренья неприятны. И вот, оставшись
без своей обязательной свиты жуликоватой,
ежишься в ярком свете ртутного фонаря -
где одежды твои, король?.. Глядишь на часы.
Габриэла опаздывает. Сознанье
молчаливо - не предлагая ни трудных слов,
ни курьезных картин. Как будто все подчистую
из запасников выметено - взаймы
не получишь подсказки, как на память ни дуйся...
Встретившись, вы немного скованы - ты
от неловкости прежней ночи, она наверно
от неловкости за тебя, несмелого. Или это
только кажется? Как бы ни было, вы бредете
по центральной грохочущей улице, вперемешку
с равнодушной толпой, что приняла вас в свои
спутники легковерные, не задев подозреньем -
пусть пока на пристрастный взгляд неясен ваш смысл,
да и форма еще непривычна. Габриэла щебечет
о подругах, о неприятностях с отопленьем,
о недавнем приезде кузины. Она мила -
лучше, чем в прошлый раз, доступней. Ее лицо
к твоему приближаясь, кажется столь знакомым,
что невольно теряешься. И слова не идут -
ни на ум, ни, тем более, на язык. Как будто
сомневаешься в них, чураешься их, боишься.
Габриэла грустнеет от твоего молчанья,
смотрит вниз, невольно руку твою к себе
прижимая крепче и крепче. Потом, вздохнув,
говорит удрученно: "Ты теперь не со мной -
далеко от меня, неведомо где.
Пальцы твои холодны, недобры глаза,
мысли твои неуверенны, неспокойны...
Ты в себе ненавидишь что-то - я страдаю с тобой,
ты не любишь что-то во мне - и я цепенею
от отчаянья: как понять тебя?.. На песке
я рисую пальцем, как в детстве, улицу, сад,
дом с верандой, рядом другой, соседских детей,
нас с тобою, мимо идущих, собой всецело
поглощенных... Столько радости... А потом
набежит волна печали твоей и смоет
нарисованное подчистую. И берег гол.
Снова нужно стараться. И снова, снова".
И опять молчанье повиснет душною пеленой.
"Что ты, собственно, ждал? - себя пытаешь, коришь, -
чересчур она молода и вовсе тебе не пара,
черчесчур простовата, чтоб терпенье иметь,
чтоб возиться с таким, как ты - и нужно ли это ей?
Что вообще ей нужно?" - разозлишься на мир,
на себя, Габриэлу, потом остынешь.
Оглянувшись, поймешь, что вы забрели куда-то,
где ты не был до этого - обветшалые стены,
мостовая вся в выбоинах, тротуары в грязи,
что-то странное обещают вывески, чем-то запахи дразнят -
страшноватым, неузнаваемым. Габриэла однако,
словно лоцман в прибрежных рифах, в портовой зыби,
ваш прокладывает маршрут и корабль ведет,
огибая за мелью мель - вот еще поворот,
дурно пахнущая подворотня, мусор, ржавые баки.
Дверь толкает уверенно - "нам сюда".
Ты за нею идешь - удивленный, покорный.
В полумраке прихожей душно, пахнет паленой шерстью.
В прорези занавески бьется свечное пламя,
пляшет отблеск чего-то бронзового. В углу
возле кучи тряпья - сундук, железная цепь,
не тебя ли хотят приковать, беглец?.. Вас окликнет
женский голос. Габриэла, волнуясь,
неуверенно выговорит: "Добрый вечер, сеньора.
Мы пришли расспросить..." "Пройдите сюда, ко мне", -
тот же голос прикажет. Вы пройдете. В большой
темной комнате, восседая в старинном кресле,
как на троне, старуха в пончо окинет вас
цепким взглядом - и отвернется, бросив: "Садитесь,
я тебя уже видела, девочка. Кто с тобой?"
"Это Стивен", - Габриэла вымолвит робко,
будто в чем-то оправдываясь. "Пять песо", -
перебьет старуха и опять замолчит,
исцарапанный пол натужно сверля зрачками.
Спрятав деньги, она добреет. Что-то бурча,
роется в грязном ящике со скрипучей крышкой,
снова смотрит на вас, выходит в заднюю дверь
и приносит несколько трубок. Одну из них
подает Габриэле - "раскуривай". Та, спеша,
неумело прикуривает от дрожащей свечи.
"Сядь с ним рядом". - Габриэла садится,
выпускает дымное облако, отдает
ту же трубку тебе... Вы курите. Дым уходит,
извиваясь зигзагами, перемешиваясь, к потолку.
Голубые, серые, фиолетовые слои,
скручиваясь причудливо, распрямляясь, стекаясь,
манят, манят собою. Взгляда не отвести.
Мыслью не отвязаться от родящихся в них
разноцветных картин, окружностей, параллелей.
Кажется, что и комната не имеет стен,
и снаружи нет ничего - все здесь, перед вами.
17
И в сознание проникает голос. Старуха,
выпрямив спину, глядя перед собой,
говорит монотонно, строго, повелевая,
отстраненностью привечая, безразличьем коря,
увлекая туда, где дороги не хожены. "Ты еще, -
говорит она Габриэле, - ты совсем молода.
Мысли твои просты, как азбука. Только в сердце
глубоко - не достать до дна. Но и то -
чем наполнить, сама не решишь. Другие
за тебя захотят решать, сбивая с пути,
и молва дорешит за каждого... Кто услышит
песнь твою, тому и выпадет царство.
Кто пойдет по следам - поймает чуткую лань.
Кто откроет душу твою - от радости онемеет.
Справится ли потом - вот вопрос. И ответа
нет как нет на него, ходи ко мне, не ходи.
Верь мне или не верь. Умоляй. Сомневайся".
"Ты же, - обратится она к тебе,
речь замедляя, на октаву голос снижая,
как опасности знаки видя перед собой,
напрягаясь, словно перед прыжком, - ты сам
помнишь свою печаль и знаешь свою беду,
ты собою измучен, пусть и не стар совсем -
глупо, глупо, но что поделать. На одной стороне
твоего обличья - вызывающая ухмылка,
а другая - от боли кривится. На тебя посмотреть -
разбегутся глаза: столько, столько всего -
темные закоулки, перепутанные пути,
светлые полосы, уходящие в никуда,
гарью пахнущие заброшенные пепелища,
что-то тонкое, хрупкое, куда и пройти нельзя...
То богатства разбросаны, то одряхлевший тлен.
То мольба в призыве твоем, то холод враждебный".
"Потому ты и мечешься меж горящих костров
то в одну, то в другую сторону. Потому,
в душную темноту греховных ночей кидаясь,
помышляешь будто бы о спасенье. Но,
сам себе отказывая в понимании счастья,
ты за счастьем охотишься, не за спасеньем, нет.
Ищешь, как и другие, женщину - и найдешь.
Хочешь быть очарован - будешь, не сомневайся.
Сохранишь ли? - кто знает..." - и гадалка умолкнет,
бросив на полуслове. "Как зовут ее?" - ты
спрашиваешь, волнуясь. Но старуха молчит.
"Как назвать ее?" - ты настаиваешь, но стены
остаются безмолвны, и дым вверху
перемешан уже совсем, бесформен, бесстрастен,
и расспрашивать поздно, ты понимаешь. Поздно.
Ты однако же горячишься, бормочешь что-то.
Габриэла берет тебя за руку, заставляет встать,
чуть не силой уводит к выходу. "Недостойно
в каждом слове искать опоры, - настигнет голос. -
Недостойные лишь хотят словами назвать
то, во что и сами не верят... Приди опять, -
прокричит старуха, - через четыре дня.
Если хочешь ясности, что тебе не поможет.
Если ищешь спасения от своей слепоты,
что оставит тебя, где был..." Свежий воздух, такси.
Понемногу приходишь в себя. Габриэла тиха.
Смотрит, в угол забившись, на свое отраженье
в равнодушном стекле. За стеклом - многоточье.
Проплывают огни, вычерчивая пунктир.
Суетою беспечною улицы гонят прочь
наваждения все - и сомненья, и тайны.
Предлагая свои взамен. Центральная площадь
снова вас встречает разголосьем толпы.
Вы идете молча, не зная маршрута. Вдруг
Габриэла, остановившись, смотрит тебе в лицо.
"Ты не веришь в меня, - говорит она горько, -
ты не веришь - и некого обвинить. Пожалуй
лучше мне уйти - ты слишком строгий судья.
Я терзаньям твоим добыча легкая чересчур.
Что могу я поделать? - Частью твоею стать,
внутрь тебя проникнуть, но и сам ты не знаешь,
как прилажены части - вдруг рассыпятся. И другие
разобраться в тебе не могут - так где уж мне?.." -
глянет бессильно в сторону, развернуться готова.
И уйти. Навсегда, понимаешь, похолодев.
Оставляя тебя средь призраков одного.
Обрывая все нити, запирая замки,
поражением обращаясь - жутким, неотвратимым.
"Нет, - кричишь ты, враз видением оглушен, -
нет, не надо, не уходи", - обнимая ее
за поникшие плечи, прижимая к себе,
волосы гладя, хватая руки. "Не уходи", -
повторишь умоляюще. И она, в недоверье
улыбнувшись тебе, повернется послушно,
за рукав потянет, за собой поведет -
медленно, медленно, чуть устало. "Ты странный, -
скажет с детскою нежностью, - ты измучил меня.
Поцелуй мои губы - они не обманут, нет.
Привыкай ко мне, как к новому воздуху, им дыши.
Если нужно стать мягче, я в тебе растворюсь.
Если верность моя наскучит, буду со стороны
наблюдать за тобой, готова всегда вернуться.
Если имя мое настоящее слух твой ранит -
лишь скажи, и я для тебя поменяю имя..."
Нет защиты от щедрости, нет достойных ее.
"Почему?" - ты думаешь и не можешь найти ответа.
"Почему?" - вопрошаешь и машешь рукой - не нужно
отвечать, пускай секретам твоим назло
виснут в воздухе все вопросы беспомощно. Красный свет
светофора вас остановит, прижмет друг к другу.
По команде его застынут машины, люди,
мысли, скованы неожиданностью, замрут -
неужели так просто? Вот опять светофор
даст сигнал к продолженью движения. Вот луна
выползет из-за облака по чьему-то знаку.
Вот и ты наконец негромко проговоришь:
"Габриэла", - как будто окриком грозным, властным
мутного отрицания остановишь поток,
сложного механизма перечеркнешь работу,
чьи-то бледные тени погонишь прочь,
вынырнешь и вдохнешь - ты жив, не пугайся.
"Габриэла", - ты повторяешь, звуком изобличен,
лакомую изнанку его гортанью переживая, -
"Габриэла", - ты признаешься, больше не в силах лгать,
не запахивая привычно мишень на груди плащом,
камуфляжную краску смывая с лица и рук -
чтоб, обняв ее, не оставить следов. Осколки
отражающих темных линз уже не пытаясь склеить,
взгляд ее пропуская дальше, чем праздный луч,
пусть ему, ты знаешь, не на чем задержаться -
бог с ним, больше не стыдно. "Габриэла", - ты утверждаешь,
споря с тусклою правдой измышлений своих,
сбрасывая с престолов разжиревших, ленивых
самодержцев своих бессониц, отрекаясь от клятв,
сочиняя новые клятвы прямо тут, на ходу,
поднимая рожок с земли и громко в него трубя,
песне печальной вторя, певцу ее подпевая.
И, вскипая где-то внутри, смелея нетерпеливо,
речь твоя вырывается прочь, от препонов свободна,
перехлестываясь со звуками танго из раскрытых дверей
ресторана на Пелегрино, устремляясь потоком
к главной площади, растекаясь по переулкам,
смешана прихотливо с выговором толпы,
с какофонией автомобильных гудков, со всею
жаркой жизнью вокруг, внезапно вас захватившей
в колдовскую игру, в затейливый хоровод,
словно в праздник без расписанья. Гадать по датам,
по счастливым числам - нелепо, вам говорят.
Объясненье удачи - лишь потаканье скучным
сетованьям химер. Наскоки на календарь -
суррогат оправдания. Радость сиюминутна,
как сиюминутна свобода, и от того -
абсолютна. Лишь с поправкой на бренность.
Каковой поправкой пренебрегают. Отрекаясь от тайн,
ты рассказываешь про Анну - без прикрас, без утайки.
Панцирь с себя сдирая, облекаешь в слова -
в первый раз - печаль и боль британского лета,
ярость прибоя в пене курортных грез,
безразличье тупых, неверящих, грубых.
Сбивчиво, перепрыгивая то и дело
с континента на континент, переносясь строкой
где-то по океанскому дну, рисуешь в профиль, анфас
Анну и Джонатана, тасуешь их силуэты,
как солдатиков оловянных, на картонной Европе,
там и тут прилаживая, клея на пластелин,
кое-где добавляя себя - сиречь наблюдатель -
или только себя намечая штрихом - участник сиречь,
наблюдают за ним другие. Кому охота.
Ты показываешь на карте, скликаешь вслух
города по сумрачным именам, и их
представляешь пятнами зданий и площадей
в каменистом пейзаже - словно позднюю дань
отдавая их душам, жалея, что был нечуток
к ним, желающим высказаться - слишком занят собой,
Анной, терпкой истомой своих фантазий,
непонятною силой взращенных. Вспоминаешь опять
горечь снов одиноких и одиноких мыслей,
ревность, испепеляющую ночные часы,
победителя гордость и беспомощный плач
наголову разбитого. Без поблажек, без скидок.
И, отбрасывая в сторону старый хлам,
лихорадочно пыльные вещи перебирая,
ищешь, ищешь сокровища на своих чердаках,
что когда-то тебя прельщали алмазным блеском,
заставляя лететь оголтело на край земли,
в неизвестность, за горизонты. Есть ли где-то они?
Гнался ли ты за ними, или бежал от них -
любопытно, не правда ли?.. Горячишься, сдирая
краску грима с плохих актеров - за слоем слой.
Мечешься меж горящих фетишей, наугад
выбирая, какие спасать. И машешь рукой,
усмехаясь беззлобно, устало - теперь не твой
призрак их охраняет, там и прочие были -
если нужно, пусть озаботятся... Как ни глянь,
грош веригам цена, когда их решишься сбросить.
На ничейной земле любая крепость слаба.
Только ночь глубока над ней - сомнения глубже.
|
|
|
