| |
Buenos Aires
Chapters 12-14 |
|
 |
|
|
12
Память, тасуя кадры, тщится не пропустить
ни одной фотографии, ни одного узора,
сочетанья - упреков, случайностей, ссор и встреч.
То и дело слышен невнятный шорох -
то событья сдвигаются, уступая друг другу место,
или просто машина безжалостная шумит,
клапанами стуча, сдвигая поршни из стороны
в сторону. И тебя с остальными вместе
заставляя вращаться в такт - из подземки в подъезд
здания с темными стеклами, от экрана к экрану,
от скопления чисел к скопленью следующих. Потом -
вниз в утробе лифта - только уши заложит -
вновь наружу, в круговорот - и множество лиц вокруг
подчеркнут твою независимость. Непохожесть.
Не умея в себе растворить, с собою смешать -
им с тобой не равняться, нет, ты слишком многим владеешь:
Анна, договор с Джонатаном, успех в игре,
крупной по слабым меркам твоим. И есть,
ощущенье, что между материками -
только мост проложи, да сделай прыжок -
никакой океан не страшен. Расстоянью утерли нос,
втайне думаешь ты. От этой мысли уютно.
Вот, на палубе будто пассажирского корабля,
восседаешь в автобусе величавом на верхнем деке,
суету городскую разглядывая с высоты -
перед нею волна спасует. Вот, вальяжно рассевшись,
с Джонатаном подводишь итоги недавних дел -
через кадр, через два тебя похвалят. А вот,
потерявшись немного, топчешься на перроне
в Паддингтоне - но не падая духом,
не срываясь в пропасть без дна, зловредной судьбе
кулаком не грозя. Несчастьем не упиваясь.
Потому что повода нет, да и смысла тоже -
Анна едет домой в Копенгаген, но
лишь на время, на время. На обозримое. Очень скоро -
ты считаешь по номерам вагонов, по стрелкам часов,
по тележкам носильщиков - скоро вернется, даже
не успев позабыться, раствориться в неделях,
что у времени вне, когда и образы, истончаясь,
покрываются сетью трещин, и грозди слов
ссохнуться норовят, теряя окраску, запах.
С безысходностью кончено, думаешь ты, пространству
суждено ухмыляться впустую... Светит
яркой строчкой табло. Пора прощаться. Смолчи с улыбкой,
да скулу не криви, усмешку горечью приправляя.
Волосы ей поправь, подними воротник.
О возможных изменах не думай - вырвется вслух.
О своей печали - ни слова. Ни причитанья.
Поезд трогается. Снова в конце строки
многоточие. Ты стоишь меж пасмурно-серым
и бетонно-серым, выщербленным, и оба
холодны, как айсберги, своды стран ледяных,
над твоей душою нависшие. Ты растерян.
Анну не распознаешь и повадку ее
не спрямишь грубоватой ломаной, не вместишь
в обрамленье равносторонних, параллельных, прямых -
то-то сложна задача. Да и сам ты - чем назовешь
состоянье свое теперь?.. Беззвучно губами
шевеля, идешь по бульвару, кутаешь шею
в черно-красный клетчатый шарф, прохожим в глаза
не заглядывая - нет смысла. Реклама киносеанса
вдруг сверкнет пред тобою вестником озорным -
остановишься, глянешь вверх на тусклые звезды,
и внезапно схватит гортань - глотай, задыхайся.
Ведь ее не вернуть немедля - вдруг в голове мелькнет -
вы не вместе опять, надолго ли, нет - не важно.
Скальпелем беспощадным взрезана оболочка -
обнаженные нервы мерзлым потоком чуждым
растревожены, взбешены, каждый из них, сгорая,
шлет сигналы острые, злые - "беда, беда,
очень страшна угроза". Дергает провода
череда замыканий, искры летят во тьму,
лопаются изоляторы с гулким треском,
алкоголь не спасает, телефон не звонит -
что с тобою? Слово твое - потеря.
Ввинчиваясь резцом алмазным в затылок, в шею,
проникает оно сквозь щиты железные. Лишь под утро
боль отпустит, как лихорадки приступ,
"этот блеск в глазах - лишь оттого, что пьян", - ты решишь,
"сумашествие это - от непривычки", - себя утешишь.
Непривычки теперь провести без Анны
три недели - одному просыпаться,
смеха ее не слышать, не гадать по цвету зрачков,
что смущает мысли ее, не строить витиеватых
доводов в быстрых спорах, чутких снов не читать
по движению губ. Пускай не разверзлась пропасть,
но к стене пригвоздила копьем тоска, дыханья лишив -
то-то силою хвастаться... Ты теперь, присмирев,
не желаешь ни вызов бросать, ни мечом бряцать -
отсидеться бы в замке своем, ворота закрыв,
да гусиным пером исчеркать бумаги листок,
имя в воздухе создавая, убеждая себя -
вот оно, настоящее. Уж не гордость теперь в тебе -
убежденность. "Анна, - ты говоришь, - такого ни с кем
не бывало, лишь с нами. Я знаю, поверь мне..."
"Анна, - ты продолжаешь, спокоен, смел, -
мы с тобой не делаем выбор, он сделан за нас.
Случай - как странен бы ни был - велик, огромен.
Луч в пространстве выпишет путь - и он проходим.
Шар золотой опустится за горизонт, но время -
нет, не кончится наше. Все сомненья твои
объяснимы, как шорохи в доме, где бродит призрак,
прошлым опытам вторя. И твоя осторожность
так понятна, такой исполнена правоты,
что не сыщешь изъяна. Только случай не слеп.
Наша встреча необъяснима, но нет причин
от себя теперь отворачиваться, негодуя
на дурную природу шаткости, на нестойкость вещей,
неподвластных нам, помыкающих нами, в нас
раздувающих жар, разжигающих пламя,
убивающих нас собой, возрождающих снова.
Лучшими, чем до того. Шаткость их - клевета
по навету неверящих, хрупкий случай - победа.
Потому что, Анна, разлука невмоготу.
Потому что, пусть ты не слышишь меня, но я
знаю, что эти строки сами в тебе родятся -
наш радар на одну частоту настроен. На ней сейчас
непрерывно сигналят о помощи, но никто
не откликнется, и спасенье лишь в ожиданье -
слов несмелых, осторожных путаных писем,
окончания промежутка, когда мы врозь,
что все тянется, тянется... Но и время
не бывает всесильно. Поцелуем с руки
дотянись до меня, пошли мне ласковый взмах -
и глядишь, можно день прожить еще. Одурмань
запахом, пусть во сне - и верить легко.
Телефонным звонком разбуди - и мир наяву воспрянет..."
Смелость твоя - надежный, прочный редут.
Подойди к окну, к бойнице, новым взглядом пронзи
темноту - спесивый город лежит под тобой,
но твоей правоты ему не оспорить. Утро
занимается на востоке. Еле видны в тумане
королевский мост и башня за ним. На башне
отбивают удары. Ты спокоен, как полководец
накануне решительной битвы - все маневры ясны,
и ландшафт потакает. Уцепись за это мгновенье -
вспоминать не зазорно. А потом - отпусти
рукоятку, и снова кадры начнут мелькать,
смазанные пеленой моросящей влаги,
Джонатан Уолшир втиснется в полный рост,
заслонив собой перспективу, очень скучные люди,
рассуждая о скучных вещах, войдут и исчезнут,
дым сигарный оставив следом, цифры станут в ряды,
чей-то смех громогласный превратится в фальцет
и утихнет. Пройдет неделя. Другая, третья.
Джонатану спасибо впрочем. Это его усилием
в картах твоих порядок, и проложен маршрут
жирным грифелем. "Будь безрассуден, Стивен, -
приговаривал он, смеясь, доставая конверт
из стола, тебя торопя сюрприз разгадать, -
безрассуден, но в меру. Многого не могу,
но кой-чем удивить люблю..." Оттягивая момент,
наслаждаясь своею властью. Ожидая потом
благодарности. Что ж, заслуженно - два билета
на Канары, шикарный номер с видом на океан,
белозубое, изумрудное, голубое
оперенье буклета... "Там неплохо, - обронит небрежно, -
вам понравится. Дело-то молодое", - поднимет бровь,
приглашая смеяться. Посмеешься, труд невелик.
Анна на шею бросится, закричит в полный голос:
"Мы поедем на море..." И закружится голова,
и яснее ясного станут перед глазами
белокаменный замок, горячий песок, портьера
чуть колышимая ветром морским. Ты счастлив.
И потом пусть не белым, но розовым туком встретит отель,
где бывали чьи-то принцессы, принцы, премьеры
и еще особы помельче. Море соленым бризом
вмиг очистит голову от биржевой шелухи,
Джонатан Уолшир перейдет за кулису,
сядет там на бархатный стул в углу и замрет,
позабытый на время. Ну а время быстро бежит -
с чайками наперегонки, с яхтой у горизонта -
три часа до приезда Анны не томят ожиданьем,
можно просто холить свободу - от всего, от всех -
безмятежно валяться на пляже, не отличаясь
от других курортников с толстой чековой книжкой, пить
белое вино на балконе, глядя на валуны,
о которые волны без устали бьются - не то досаду
вымещая, не то желая в чем-то таком
убедить непокорных, о чем и сами забыли.
А тебе - тебе доказательств не нужно: новая жизнь
пред глазами сама собою - кипою репродукций
с подлинника, который вряд ли имеет цену,
да его и не сыщешь пожалуй. Гордость - твой ореол,
начинанья твои прихотливы без перебора,
Анна - твое содержание, не придраться
и не вымерить глубину. Оно полновластно, как
перемена сезонов, как движенье планет,
ты - владенье его, оно - твое существо,
и никто не оспорит ни того, ни другого. Пусть
неподатлив язык, но можно вдохнуть морской
воздух так глубоко, чтоб легкие растворились
в терпкой его стихии, вжались в его простор,
сердце б прыгнуло вверх и замерло под звездою...
Мир огромным кажется сверху, мир огромен внутри тебя,
Анна - слово твое, люби его, насладись им.
13
А потом, ступая от слова к выбранному зрачком
ракурсу, цепляясь за поручни, не находя опоры,
не вини непрочную суть, его симметричный контур -
нет обмана в них, они теперь ни при чем,
в клетках витиеватых многим демонам тесно,
в нежной лазури масляной бродит свинцовый яд,
да и просто шипы на стебле кожу сдерут с руки,
если слишком довериться... Ты все равно винишь,
мучась в ночи кошмаром, впитывая кошмар,
проклиная - сразу ли, после, тогда, потом -
звуки клеймя гербом отчаянья, выжигая
страшные знаки неровные на воротах
вновь воздвигнутых казематов. "Анна, -
говоришь ты беззвучно, ибо губы, язык, гортань
не подвластны больше тебе, и речь неподвластна, - Анна..."
Фейерверк беспощадности в этой россыпи букв,
будто в россыпи звезд над морем. Безразличья салют.
Сумашедшего пиротехника горький фокус.
Трудно не удивиться ему, не встряхнуть головой - "не верю",
не искать соринку под веком - слезе оправданье,
раздирая в клочья старые сны, на тысячи не кивать
объяснений, подвохов. Трудно смириться с ложью,
но и правдою жить не хочется. И однако ж: в гранях стеклянных
отраженные многократно картины всякий раз покоробят
беспощадным уродством - в них зияют пустоты
там, где ярким должно искриться, меловой силуэт
обреченно руками всплескивает напоследок,
глаз не видно, линия рта страшна -
воплю вырваться, да и только. Но и вопля не слышно,
лишь внизу под балконом гулко ропщет прибой,
разбиваются волны о камни, брызгами орошая
парапет - это смерть их. Если кто и кричит -
только чайки, чайки. И бессмысленно спорить,
толкованья искать, лазейки изобретать,
собирать опять мозаику из частей - утеряны части.
Главные. Ибо - Анна здесь, но ее
мысли - нет, не с тобой. Тело ее не с тобой.
Нужные восклицанья в нужных местах смешны
неумелою фальшью. Выговор тонких рук,
быстрый танец запястий, пальцев, прядей волос
незнаком тебе, язык его странен, чужд,
напряженье его ущербно. И, стараясь не верить,
ты взываешь безмолвно к своим растерянным духам -
объясните... Но что они скажут? И сколько сил
для твоих ухмылок отыщут, для поз небрежных,
набирая по крохам с рукой протянутой? Так внезапно -
подготовиться не успел. Так страшно - не рассказать
никому и себе не признаться... Вниз сигарета
полетит, кувыркаясь, мокрый ветер в лицо
безразлично толкнет, и ты побредешь
прочь с балкона, в номер. Тебя не ждут.
Ты не нужен там. И верно нигде не нужен.
Все случилось ошеломляюще быстро: встреча, такси,
тающий стаканчик мороженного в руке,
тающий с каждым словом невидимый проводник,
нерв натянутый - от одного к другому -
раз, и нет его. Есть - очерченный, карандашный,
ярко-красный разрез напряженных губ,
щеголяющий длинными фразами, каждая из которых
существует отдельно, потемневший зрачок,
без движенья глядящий в сторону и, споткнувшись
на пейзаже, паузе в разговоре, свете
слишком резком, солнечном, на тебе вдруг
фокусирующийся с удивленьем. Есть
тело, спящее в себе самом, не открывая дрем,
есть порочная тайна памяти и обреченность грезы.
Воздух горек. Это страшный, страшный букет,
ты подумаешь отстраненно, будто все происходит с кем-то,
на чернеющий зал глядящим в упор с экрана,
но не видящим - ни тебя, ни Анну, ни море.
Перекладывающим пасьянсы на кургузом столе.
Наблюдающим всю ее своею жизнью живущей.
В слух обращенным... "Стивен, я так устала.
Мне не нужно вопросов и объяснений, оставь меня.
Умоляю, дай мне побыть одной..." Рассеяный полусвет
тень отбросит, чуть видную - перекрестятся ножны
в торопливых шагах, фигурой странною платья край
на стене мелькнет, и тень исчезнет. "Стивен, ты знаешь,
у меня изменились планы - нужно много успеть,
отпуск укоротить придется..." Розовую облатку
на язык - пожалуй уснешь. Тот шум за портьерой -
не прибой конечно, теперь тебе не наврать.
Там сдвигаются ледники, лавины несутся с гор -
небоскребы сметая, площади, целые города.
Наклоняется мир без опоры, сползает в пропасть,
и не жалко его ничуть, и канущих в нем не жалко.
Пытка дневная - ласка, ласковое мученье
рук бесчувственных, губ скользящих, не задевая,
неуклюжестей в разговоре, который уже не нужен,
виноватостей без вины. "Бедный Стивен устал, -
Анна скажет рассеянно, унесясь
беглым странником за горизонт, - ему
нужен отдых, покой". Погладит по голове,
неизвестно о чем размышляя, задержит руку -
быстрым током пронзит отчаянье, на песке
разойдутся круги, как будто бросили камнем -
междометьем без адреса. Жалость невыносима.
Равнодушье безвыходно. "Почему ты грубишь?" -
обижается Анна, смотрит в сторону, замолкает,
безразлична, как птицы вокруг. И так же жестока,
в превосходстве своем уверенна, в тайной силе,
далека и красива, заманчива, недоступна.
А потом терпение иссякает. "Стивен, - она говорит,
раздражительна и груба, - не ходи по пятам,
я тобою сыта, как душным полднем, как зноем,
от которого нет спасенья..." Ты уже понимаешь -
никаких надежд не осталось. Все же, кривя душой
пред собою, пред чайками над водой,
перед хитрым официантом, храня усмешку
на бескровных губах, вплетаешь в вязкую сеть
за вопросом вопрос, за жалкой просьбой - другую,
столь же жалкую. Будто раненую поверхность
лезвием иссекаешь, будто жарким огнем
из себя выгоняешь порчу - порой нелеп,
лишь насмешки достоин, лишь жалости, иногда -
проницателен и зануден до дрожи. До отвращенья.
Ненавидим собою и почти уже ею.
Загнан, связан, затравлен - и побежден.
Что еще добавишь к тому?.. "Я думала, ты
чуток, Стивен, но нет: в тебе отрицанье
громких судеб и мнений чужих, и чувств,
существующих от тебя отдельно. Едва ли я
очарована буду тобой, едва ли была когда-то -
не припомню, прости. По правде, уж слишком вяло
выраженье твоих дерзаний, слишком хватка мягка.
В рукописном моем сценарии изощренном
я не вижу тебе ролей. По нотам моим
ты сыграть не сумеешь - враз собьется рука,
и беспомощным выйдет мотив. Строитель не ты
для меня дворцов, тебе по силам ли это -
замки стройные возводить и из чаш золотых
омывать меня водой лепестковой? Даже
здесь мы лишь по милости Джонатана,
ну а ты - ты и доволен, не сомневаюсь..."
Голову под подушку спрятать - может голос умолкнет.
Убежать бы, да нет пути, беги, не беги.
Пятна на потолке считай, да слушай замершим ухом -
пусть торопится речь... "Событья не создавая,
ты покорен событьям, Стивен - так может каждый,
мне же каждый не нужен. Ты говоришь про омут
глубочайший, про разноцветный мир,
но вглядевшись, я вижу только рутину дней,
аккуратно разложенных по порядку. Мне
безрассудства нужны, не рутина. Ты расставляешь
восклицанья своей любви, как вехи в зыбком песке -
вот уже и клетка готова. Но птицу в сети
не поймаешь - меня, - лишь можно ко мне добраться
по невидимой радуге, по уходящей в небо
узкой лестнице, для которой поступь твоя тяжела -
перекладины гнутся - ты не так легконог,
как казалось когда-то. Стивен, Стивен, как жаль...
Не построен дворец, и поздно уж - не построить".
"Так начертанные на песке картины
беспощадно смывает прибой - проснувшись одна
в Копенгагене, я поняла, что больше
не волнуют мне душу ни наш роман, ни сам ты.
Лишь слепец нас увидит вдвоем - уж больно разнятся
миражи, расписанья, страны. Безумец только
на одну нас поставит сцену - слишком пьеса глупа,
чтоб стараться, как ты стараешься. Упадет
смятою простыней наш занавес, но хлопков
не дождемся мы, нет. Как глупо. Так разбивают
в море найденную бутыль с печатью из сургуча
и лишь тлен находят внутри. Так ходят по краю
пропасти и, глаза зажмурив, прыгают вниз -
и, на той же равнине очнувшись, украдкой смотрят
на других - не заметил ли кто случайно".
"Потому что, Стивен, я достойна большего, чем
изъявлений твоей печали, твоей тоски,
скороспелых восторгов твоих, недужного раболепья
пред химерами... Я не странным случаям верю -
их природа невнятна, мимолетно кружить
головы их задача. Я ищу терпеливо
твердой сути, надежной почвы, где предо мной
преклоненье цветет, где жадным чарам моим
вольно дышится, где сама я пленяю, где я сама
голову закружу сильнее, чем странный случай.
Я ищу такую страну, где ему не будут,
преклоненью, помехой ни пространства, ни деньги,
ни метания, Стивен, нервной твоей души,
что никак не находит места себе, ни свет
раздражающе-яркий, ни водопадов грохот,
ни завистливый лепет прочих. Где, подскажи,
отыскать в тебе суть? Ты слаб, ты сложен, ты беден.
Ты премного занят собой. И пусть говоришь
так красиво порой, внимать тебе нелегко,
а поверить - тем паче: мир сильнее тебя,
ты ему удивляешься до сих пор. Сомненье -
вековечное слово твое. Нетвердая стать
рассуждений - твое отраженье в глазах других,
знаки письменные на листе - твоих одиночеств
отпечаток бескровный. Если даже глубок
голос твой бывает, то лишь способен
обмануть несчастливых. Ты сам несчастен. Не про любовь
говорить тебе, Стивен, но про жалобы духа,
пораженья страшащегося. Не мне
поклоняться ты можешь, но моему портрету -
ведь портрет не слукавит, не оскорбит. Не я
буду сниться тебе, но имя мое, лишь имя".
"Так что, Стивен, - Анна скажет, в сторону глядя,
скрыта черными стеклами в элегантной оправе,
тонко-хрупкая посреди суетных пассажиров,
багажа, тележек, гулких, неумолимых
лайнеров, то и дело уносящихся вверх,
перечеркивающих истории сплошной полосою белой,
чуть размытой на голубом, - так что, Стивен, ничья вина,
просто сделалось скучно. Не играйся с любовью -
не по силам тебе игра. Ни в дремучих дебрях
ты тропы не найдешь, ни в топях ржавых болот.
Каждый зверь поранит тебя, от страха не ослабев.
Сладким смехом русалочьим вороны завлекут
дальше, дальше в чащу... Тебя обидеть - пустяк,
кровоточить душа устанет, перепугана мраком.
Никаких дворцов не строить тебе вовек.
Ты когда-то нравился мне, но я про тебя забыла.
Извини. Тебе в лицо засматриваясь, все чужое
вижу - и черты сливаются в чью-то маску,
незнакомую даже по письмам. Где мое королевство? -
Ты не в нем, границы закрыты. И даже как
звать тебя не помню теперь уже - давний случай,
утомленная память. Что-то в тебе могло б
годы, годы назад привлечь меня - замечаю
с мимолетным вниманьем, быстрым взглядом скольжу
дальше, к прочим, к другому, к многим тысячам жизней
предо мною лежащих, ждущих меня, иду,
ухожу от тебя - прощайте все в этом зале -
торопливо билет отдаю, как пропуск в тайную ложу,
открываю журнал, пристегиваюсь ремнем...
Я готова лететь - от вас от всех, неспособных,
неуверенных, ненастойчивых до конца,
до предела - лететь от собственных мыслей прочь,
уноситься кометой яркою в темный космос,
сбрасывать оперенье, ослепляя на миг,
и из глаз пропадать - стремительно, без оглядки".
14
И она улетит. И вместе с нею уйдут
не попавшие в плен остатки разбитых армий -
шаркая по обочинам, полами галифе
подметая желтую пыль, молясь дорогам чужим,
покрасневшим белком из глазницы по сторонам кося -
будто ужас недавний забыть не умея. Время
остановится, сковано одурью тихих бурь.
Голубая лазурь морская, отпечатавшись глянцем
где-то в задних рядах, отдастся рябью в зрачках,
а песок под ногами - горячими иглами. День,
два пройдут, тягучею поволокой,
как бетонной плитой придушивая, затем
ты сбежишь, не выдержишь. Гранки своих безумств
добровольно неся с собою, чтоб в печку бросить,
скармливая пространству обреченность свою,
в лагерь его просясь - изменником, дезертиром.
Ибо - более не за что воевать, и пыл
боевой рассеялся без остатка, как будто вовсе
и не ты горделиво старался - зачем, к чему? -
и не твой разноцветный флаг на всех ветрах трепетал,
видный издалека. И Анна права, ты знаешь -
от себя скрывай, не скрывай, с собою юли, не юли -
в пылких снах беспокойных, да, хороши безумства,
только жить неуютно с ними. Видеть ее такой,
каковой удобно придуманному, не значит
в душу ей проникать и все существо делить
розовеющих дрем ее, свинцово-серой печали
и истомы сладкоголосой - и сжимающих сердце
страхов перед старением, увяданьем, разлукой,
ненависти порой к тебе, повелителю своему,
цепкости в обладаньи - тобою всем, без остатка.
Кто тебе виноват, что толики сумашествий
норовят разрастись непрошенно, если их
без вниманья оставить, поглощая в себе
и тебя, и весь мир твой? Где зачаток болезни,
от которой не лечат?.. И придумать любовь
помогает не слишком - зол терновый венец,
не тебе он впору, нет, не тебе. И все ж -
говоришь ты угрюмо, себя убеждая вновь -
можно, можно сложить стишок, не трогая жарких рифм,
или - птицу поймать за яркие перья в летучем сне,
можно на расстояньи услышать рычанье зверя
и представить не видя - мягкие лапы, пену у рта,
всю ленивую грацию мышц безжалостных... Кто сказал,
вопрошаешь ты небеса, что только те лишь и правы,
у кого не ладно с воображеньем? Будто
вся действительность черно-бела и красок нет.
Будто все случалось уже, и лучше не будет.
Даже если выдумать лучше. Эта
мысль способна утешить. В ней есть подвох,
но подвохи ты гонишь прочь теперь. И на смену
нерешительности, растеряности, бессилью
в осознанье беды, придет, скрипя портупеей,
отрицанье своей слепоты, как самый смелый спаситель,
в душу шепнет лукаво, сдвинет стрелки часов -
ты моложе, чем думал, а мир - зловредней. И пусть -
то печаль не твоя. Не чья-то. Право, лучшим из лучших
замыслам, откровениям слишком редко везет
в понимании - нужно иметь причину
отказаться от бесполезных своих щедрот
в рассыпании бисера. Просто, нельзя всему
верить, сказав короче - мягким жестам, словам,
истонченному запаху, быстрой ласке -
различая с полвзгляда признаки дурноты,
след рассматривая под лупой - спешащий, прыткий.
Или - переворачивая, лелея на языке
имя... Столько скорби слышится в нем,
неразумных страстей, обманов, вздорного смеха -
даже странно, что сразу не распознал. В горячке,
лихорадочно перескакивая от одного к другому,
ты тасуешь колоду разноликих имен -
в прошлом своем не слишком богатом роясь,
пальцы сдирая в кровь, все тянешь, тянешь на свет
сморщенные чудачества, небольшие грехи,
грош цена которым казалось бы. Но всему
примененье найдется - не чураясь подделок,
негодующий мозг сличает обломки гласных,
из запутанных звеньев странной головоломки
собирает картину, вертит образы, вновь и вновь
пригоняя друг к другу их. Замирая пред ними.
Отстраняясь, чтоб рассмотреть, и приближаясь снова.
А потом - ликуя. Скудость иных открытий
наперед усильем оправдана, твоего ж -
и подавно. Кому охота слагать куплеты -
все едино в повторе умрет припев. Имена
станут вехами безжалостными, оградой
гарью пахнущих пепелищ, забытых дерзаний -
если кто не знает, ты скажешь им. Да и то -
если только захочешь сказать. А нет - промолчишь,
наблюдая с прохладцей глупцов, швыряющих души
на закланье историям, участь которых - тлен,
содержанье которых - глупость недальновидных,
неразумных, доверчивых... Даже хранить секрет
помогает - тем паче, скармливая химерам
полуночным крохи его, без устали вызволять
на поверхность, раны тревожа, слово произносить
то, запретное, вслух - и вновь его проклинать,
выбираясь наружу из вязкой гибели, воскресая.
Потому что - ничья вина, что сила его конечна,
власть его иллюзорна, мощь его коротка.
Воздух в себя вдохнуть, даже морской, соленый,
вряд ли сможешь ретивее, чем раздастся грудь.
Взятое наудачу слово насытить смыслом,
имя любить, любить оболочку его, ядро,
нежную кожуру, сердцевины прохладу,
столь податливую языку, не сумеешь сильней
чем отсчитано кем-то - если скупа картина,
то себя, увы, не втиснешь на главный план,
чтоб прибавилось содержания. Имена не соврут,
но заранее срок предскажут - смерть предскажут страстям,
вынесут приговор с внушительной правотою,
не поспорить с которой. А потом - протестуй...
За голову хватайся, люби размеры трагедий...
Горькой правдой имен обмануты вы, слепцы.
Не умея видеть ее, не слыша ее, не зная.
Лондон встретит похолоданием, колким дождем.
Джонатан - молодецким смехом: "Была, была.
Укатила к себе, проказница, баловница.
Нет, письма не оставила. А у нас тем временем..." Ты
оборвешь его, нагрубишь, потом извинишься -
в общем, повода не было... Из квартиры пустой
изумленные домовые ринутся врассыпную -
что поделать, не ждали. Городские пейзажи,
будто слайды в проекторе с легким щелчком сменяясь,
все тебе покажут, как есть: безжизненный свет,
путь размеченный, остановки у ярких тумб,
где лишь только позволят перевести дыханье -
и опять скоростное дерби под бубны. Что
ты предложишь, противореча, спасая позу?
Мстительное открытие, бесполезное, злое? -
Убедительно ли? Смеются. Не принимают.
Довод твой уязвим, как робкая ложь.
Ты ее потерял, и нет прощенья потере,
как вдогонку не объясняй. Рассвет бессонный кольнет
острой пикою. Старость? Забредет Джонатан,
головой покачает, уйдет, вернется через неделю -
поплетешься за ним, что делать. Начнется лето -
худшее в жизни твоей, рассыпанное на блики
фонарей в тротуарных лужах, сорных волн на реке,
сумашедших чередований неонных пятен,
лиц незнакомых, заглядывающих с опаской
вглубь твоего. Как будто новое что-то
там желающих вычитать - но невнятен тот текст,
буквы его, пусть выжжены на века, едва
различимы - и все сливается в серый фон,
на котором увидишь разве только штрихи
перьев иссохшихся, исцарапавших - холст ли, лист -
основательно, но впустую - бесцельно, глупо.
То ли смыслом не задаваясь, то ли самих себя
в ужасе избегая с первого шага - боль
так прилипчива, что не стряхнуть в галопе,
уносясь по чистой поверхности прочь - туда,
где еще не запятнано. И, цепляясь
за неровности, рассыпают по белизне
капли слез, чернил. И в угол летят, бессильны -
вера в них потеряна. Навсегда ли? Камень
мостовых норовит покато вывести к нелюдимым
выщербленным кварталам, темнотою укрытым,
после - воплем сверчков пугает полночный парк,
после - Темза негромко плещется под мостом,
не вступая с тобой в разговор: недостоин. Метнется прочь
запоздалый прохожий. Ночь в сердцах отвернется,
осветив дальнозоркой фарой случайной машины - что
взять с тебя? Какой угрозой призвать к ответу?
За отчаянье, за позорную слабость. Нет
содержания в безразличии к гордой стати
города, к откровеньям его величий,
к королевской осанке - и он насмешлив с тобой,
равнодушен и холоден. Поделом. Да ты и не взыщешь.
Мир, рассыпавшийся на тысячи мелких стекол,
не годится к оценке со стороны - тем паче
не имеет сил с оценками спорить. Кто
обвинитель? - Ты сам. Кому на ум попадутся
аргументы, звучащие горше, стыднее? - Право,
никому. Ты противен себе, и сущность твоя,
не имея более карт в рукаве, молит о пощаде,
откупиться желая неверием, отрицаньем,
кулаками размахивая, грубостью прочь гоня
любопытных - они уйдут, но легче не станет.
Ибо - мысли твои ущербны, и сам ты мал
в осознанье ущербности той, ты жалок и глуп.
Глядя со стороны на ссохшиеся порезы,
понимаешь беспочвенность плача - изнанкой скучной
развернулась душа наружу, слой ее неглубок,
притязанья нелепы. Вольно придумать бездну,
коль в нее не бросишься - враз проснешься. Легко бряцать
на звенящей струне - и вдруг мотив оборвать,
чуть собьешься с верного лада. Скажи-ка, чем
оправдать никчемность свою - никчемностью мира?
Где найти лекарство от повторений,
мелких, мелких причин и следствий, измен и склок,
начинаний бессмысленных?.. Всхлипнет певчая птица -
карканьем, ты подумаешь. Встрепенется желанье -
столь цинично, столь мерзко. Выйдет из берегов
жалость к себе, тоска по себе другому,
все плотины разрушит, в колокол громыхнет: спасайся.
И, бушуя в водоворотах, вспениваясь в теснинах,
в утлой лодке фантазий, выбранных наобум,
будет щепкой тебя швырять из города в город,
с континента на континент, из постели в постель,
жарким ветром лицо обдавать, водой ледяной
холодить по утрам, заставлять просыпаться
с криком, в поту холодном, слипшуюся рубаху
отдирая с груди. Из горькой стылой росы
по крупице фильтруя зелье, из темных туч
электрическим током пронзая, заставляя поверить
в торопливые истины, наспех из мятежа
выкраденные, брошенные под ноги,
как опора дрожащему телу, натянутые, как шнур,
по которому можно бежать, бежать - если вниз не глядеть
и не слишком медлить в раздумье... Беги, беглец,
если хватит дыханья, храни секреты свои,
да молчи о них до поры, чтоб не выдало эхо.
Прикуси язык, уткнись в подушку лицом,
крепко, крепко скулы сожми - до судорог в мышцах.
|
|
|
